what do you want from me

Счастье — в мелочах, а несчастье копится снежным комом, пока не заполняет собой достаточно, что замечать его перестаешь, привыкая к холоду. Ко всему привыкаешь, и к тому, что можно не держать обещания, которые вслух даже не давал, если был молод, а потом вырос и стал другим человеком. К тому, что успех приходит, даже если тебе кажется, что ты его не стоишь, даже если представлял его иначе. К тому, что с пустотой там, где должна быть чужая рука в твоей, можно жить так долго, что уже даже не больно становится. Минги поднимается на сцену, отдает себя всего, разбирает на части, и это дается ему легко, потому что единственному человеку, которому он отдал бы себя полностью без остатка, он весь никогда и не был нужен. Юнхо нужно многое — работать так, как будто у него семь жизней, потому что иначе ему будет казаться, что он и не живет вовсе. Ловить взгляды людей и их прикосновения, потому что иначе ему будет казаться, что он пыль, взлетевшая над дорогой, по которой слишком много ног шагает. Похвала, восхищение, любовь, близкая к религиозной, ведь если он не станет для кого-то Богом, то, значит, он слишком плохо слушал пастора на воскресных мессах. Минги — сам по себе, один — не может дать ему и сотой части того, что ему нужно. Он узнает, что это нормально, когда они взрослеют вместе, но по отдельности. Юнхо взрослеет так, будто куда-то торопится — приглушает внешнее, оголяет внутреннее, и продолжает бежать, не останавливаясь ни на секунду. Минги взрослеет нехотя, просто чтобы у него перестало болеть в груди от всяких глупых вещей, вроде “я люблю его, а он меня нет”. Юнхо никогда не обещал ему всегда быть рядом, но он все равно рядом, чаще, чем Минги от него ожидает, и иногда ему кажется, что этого достаточно. А иногда ему хочется, чтобы Юнхо больше никогда не подошел к нему близко, но это глупо, это по-детски, и к этому тоже можно привыкнуть. Минги улыбается широко и заразительно, когда Юнхо обнимает его со спины. Минги чувствует тепло, чувствует счастье, когда Юнхо его имя произносит, как будто, слетев с его губ, оно его метит, делая его принадлежащим Минги еще немного, но больше. Минги чувствует усталость, когда он тянется к Юнхо, но Юнхо не тянется к нему навстречу, потому что только Юнхо решает, когда быть с ним, и Минги не будет себя обманывать, что когда-то имел в их отношениях право голоса. У него есть жизнь, есть работа, есть друзья, есть дело всей жизни. У него есть многое, и каждый раз, когда он думает, что этого ему — хватает, Юнхо протягивает к нему свои руки, цепляется своими длинными пальцами, пачкает все своим запахом, только чтобы улыбнувшись, отвернуться, как будто тут его и не было. Они смотрят друг на друга, смеются, танцуют, и это, конечно, по-настоящему, и никого ближе в этот момент нет и не будет. Но потом Юнхо идет вперед, идет дальше, оставляет его одного, и они вновь становятся незнакомцами. Юнхо, улыбаясь, протягивает ему свое внимание на ладонях, говорит: “бери”, и Минги не колеблется больше перед тем, чтобы взять. Они говорят, и Минги все чаще ловит себя на мысли, что он не знает этого человека, и от этого его глупое сердце успокаивается. Они трахаются, и Минги не перебивает больше дыхание трепетом и тоской. Они едут в одной машине до отеля, и снежный ком из несчастья в его груди вдруг тает, как будто его и не было, потому что свое он, наконец, отгоревал. Конечно, именно в этот момент Юнхо он вдруг становится интересен. *** Что делать с тем, если тебе всего и всегда мало? Юнхо растет и сам себе напоминает черную дыру, пожирающую все и всех, кто оказывается к нему слишком близко. Ему говорят — “хорошая работа”, когда он свой рисунок учителю показывает, и он готов годами оттачивать навыки, лишь бы его похвалили за это еще раз. Ему говорят — “с тобой всегда так легко”, и улыбка прилипает к его лицу намертво, и ему хочется умереть каждый раз, когда ему кажется, что он был недостаточно удобен. Ему говорят — “ты ужасно красивый”, и он начинает проводить перед зеркалом столько времени, чтобы изучить досконально все свои мимические ужимки и скорректировать их, ведь красивым он теперь должен быть всегда, даже когда ему кажется, что на него никто не смотрит. Он весь состоит из чужих ожиданий, ничего своего, кроме голода по ласке, не остается. Минги это видит, и все равно остается с ним рядом, так что Юнхо делает все, чтобы Минги быть с ним рядом больше не захотелось. Все просто — если Минги подойдет слишком близко, то от него тоже ничего не останется, а Юнхо слишком его любит, чтобы так с ним поступить. Он вообще не знал, что может любить бескорыстно, пока Минги не встретил, и ему ужасно жаль, что даже для Минги он не может стать нормальным. Ему всегда и всего мало, а в Минги всего так много, что от него можно отщипывать по кусочку, так, что он и не заметит. Давать надежду, забирать ее, пока Минги не поймет, с кем имеет дело, не пошлет его куда подальше — ему же так лучше будет. Нельзя просто сказать Минги — я не самый лучший человек, для тебя так точно, и ждать, что тот сразу же начнет смотреть в сторону. Но он смотрит, и Юнхо это не нравится, хоть он и сам от него этого хочет, и он снова оказывается рядом, чтобы напомнить, что его Минги выбрал первым, хоть это и было большой ошибкой. Юнхо взрослеет, и теперь иногда, но пресыщается. Черная дыра сжимается до размера точки, пропуская в себя только самое важное, пульсирует, призывая его к одиночеству. Он редко остается один, но никогда ни с кем не ищет встречи, и за годы рядом почему-то никто этого не замечает. Его считают душой компании, прекрасным другом, забывая о том, что ему на самом деле ничего из этого особо не интересно. Он шутит, но редко оказывается рядом, когда кому-то нужна поддержка, он любит их — искренне — но себя он любит немного больше. Иногда ему кажется, что Минги становится частью этих “их”, но он ничего с этим не делает, потому что хочет посмотреть, перестанет ли у него болеть так сильно от того, как что-то ему дорогое и близкое рушится. Оно перестает, а потом начинает болеть снова. Минги уходит, а потом возвращается снова. Сперва — с ссорами и обидными словами, сейчас — просто по щелчку пальцев, как будто Юнхо для него стал чем-то, что можно достать с полочки, а потом положить обратно. Они говорят, и Юнхо чувствует, как Минги выскальзывает из его пальцев, и это сейчас, когда он успокоил внутри себя все бури и может дать ему больше. Они трахаются, и Минги не остается спать с ним рядом, не целует его, не шепчет на ухо нежности, и это сейчас, когда Юнхо решил, что ни с кем больше спать не хочет. Они едут в отель в одной машине, Юнхо вспоминает, как они танцевали у лестницы, а Минги даже не улыбается, когда он ему это рассказывает, в его глазах не вспыхивает ни тепла, ни холода, и смотрит он так, как будто ни это, ни Юнхо для него больше не имеет такого уж большого значения. Юнхо не умеет горевать, не умеет отпускать, умеет только забирать полностью, даже если давать ему уже нечего. И если Минги его больше не хочет, то и сдерживаться больше нужды у него нет. *** Минги встает рядом с Юнхо для фото, и он делал это столько раз, что это перестало быть особенно важным. Они позируют, улыбаются, корчат лица, выверенные перед зеркалом. Расходятся в разные стороны, занимаясь своими делами, и это нормально. Они остаются вдвоем в гримерке, Юнхо расстегивает свою черную рубашку, повернувшись к нему лицом. Его пальцы скользят по пуговицам медленно, но четко, глаза, как два черных угля, горят под спутанной челкой, и если он так делает, значит это только одно. Но Минги окидывает его безучастным взглядом, притворяясь, что ему сейчас не то чтобы интересно, и тело Юнхо не стало чересчур изящным и точеным, чтобы на него можно было бы просто взять и не посмотреть. Он ничего не делает, и это нормально. Юнхо заканчивает переодеваться молча и уходит тоже молча, и это тоже нормально. *** Премия выходит экстатической, по крайней мере, для Минги — ему всегда такое нравилось. Они выступают вместе, и у Юнхо колотится сердце от каждой секунды с ним рядом на сцене, пусть это и не совсем честно. Они готовились не слишком долго, и каждая тренировка была наполнена молчанием и тихой, эффективной, пустой работой, потому что Юнхо злился и приводил на репетиции только себя-профессионала, оставляя себя-друга где-то за дверью, с другими, кто его не чурался. Но сегодня он думает — Минги на эмоциях, и вряд ли он сможет сказать нет, даже если захочет. Это глупо, говорить нет, особенно когда обдает эйфорией и адреналином изнутри так сильно, что о рациональном и не задумываешься. — Что, — спрашивает Юнхо, вставая так близко к Минги, что даже на лице его сфокусироваться не может. Они только спустились со сцены, и, может, поэтому Юнхо такой храбрый, когда берет Минги за ворот рубашки, наклоняется к его уху, шепчет. — Даже так — совсем ничего? Минги убирает его руку аккуратно, смотрит своими грустными, спокойными глазами, и от этого Юнхо даже хуже становится, чем если бы он просто оттолкнул его в сторону. — Я могу тебя поцеловать, но это ничего не будет значить, — говорит Минги. Юнхо думает, что мог бы его и ударить за такое, но просто отряхивает его рубашку, улыбается и наклоняет голову набок. — Ясно, — отвечает он, делая вид, что его это совсем не задевает. Минги смотрит ему вслед и думает, что он об этом не знает. *** Юнхо занят, до Минги ему дела нет. Он не смотрит на его фото, и уж точно не смотрит на те, где они оба вместе, потому что они только на вид счастливые. За каждым взглядом, полным любви, скрывается столько всего уродливого, что даже жаль, что Юнхо многое забыть не может. Минги перед ним, на коленях, немного пьяный, смотрит из-под своих очков и чуть не плачет, умоляя Юнхо дать ему взять его член в рот. Юнхо всегда веселило, как быстро Минги плывет, стоит ему сделать взгляд построже, тон пожестче. Просто возьми его за загривок, прошепчи, что его тут ни воли, ни желания нет, и Юнхо все равно заберет то, что захочет, потому что Минги даст ему это все на блюдечке. Минги его любит, и это глупо, Юнхо не хочет, чтобы он его любил. — Мне лучше одному, я всегда чем-то занят, и места для тебя много не найдется, — говорит он Минги, пока тот в ногах его сидит, как собака, и чувствует странное удовлетворение, делая больно им обоим. — Я тебе ничего не должен. Минги на следующий день странно спокоен, но не пускает его близко, и Юнхо рад, что это работает. Они проводят чудесный день вместе, в разговорах и таком тепле, что Юнхо тошно от того, какой Минги идеальный. Минги смелеет, обнимает его, жмет к дереву, тянется, чтобы поцеловать, а Юнхо смеется, отводя голову, потому что — правда, кому это надо? Он пихает Минги в сторону, лишь бы его мутить перестало от идиотского неуместного счастья, и он бы сделал это еще сто раз, потому что Минги от этого так кривится, что Юнхо чувствует себя достаточно ужасным человеком, чтобы вспомнить, почему он решил, что это все плохая идея. Легко забыть, почему им нельзя любить друг друга, когда Минги льнет к нему с обожанием, и легко забыть, почему им нельзя любить друг друга, когда Минги перестает обращать на него внимание. Однажды он посмотрит на Минги, и тот будет к нему равнодушен, и это не будет притворством. Он этого и добивался, но ничего не может с собой сделать, все равно ходит за ним и думает, что еще немного они смогут продержаться. *** — А если я скажу, что я твой? — спрашивает Юнхо, и Минги поднимает брови. Это застает его врасплох, и ему почти хочется рассмеяться, потому что Юнхо мастер задавать правильные вопросы слишком поздно. Он ему не отвечает, просто ведет в свой номер в отеле, раскладывает на кровати, раздевая медленно и аккуратно. Минги никогда не занимался с ним сексом так, как ему хотелось, потому что боялся, что Юнхо этого не выдержит, но теперь ему все равно, и это развязывает руки. Он любит Юнхо, и он трогает Юнхо безжалостно и нежно, не обращая внимания на то, как тот закрывает глаза, дрожит, пытается свести ноги. Он любит Юнхо, и он не торопится, когда его целует, ждет, когда тот не отвечать не сможет. Он любит Юнхо, и поэтому в нем нет горечи из-за того, что он участвует в битве, которую заранее проигрывает. Юнхо любит его, и позволяет ему любить себя чуть дольше обычного, и, может, этого достаточно. Он держит Юнхо под подбородком, всем телом вжавшись в него сзади. Он не видит его лица, но толкается в него так глубоко и медленно, что время перестает работать правильно, и ничего, кроме Юнхо, для него в жизни не остается. Юнхо не хотел его всего, но он его всего получит, даже если это его сломает, и Минги шепчет ему на ухо, что не нужно предлагать ему то, что и так всегда было его, и кончает Юнхо так ярко в его руку, что даже смешно, что раньше Минги никогда не осмеливался быть с ним по-настоящему. Юнхо хочет уйти, но не уходит. Минги сцеловывает слезы с его лица, Минги говорит ему, что он сам об этом попросил, и странно, что ему так печально быть чьей-то любовью. Юнхо бьет его локтем в грудь, но остается на ночь, остается надолго, перестает бегать, перестает Минги отталкивать. Но это так поздно, что не приносит ни спокойствия, ни счастья — и это нормально.