Схема обнуления

Габриэль не мог уснуть. Это был не просто «перевернусь на другой бок, и все наладится» вид бессонницы. Это состояние. Полномасштабное, химическое, метафизическое состояние «бодрствования», при котором его нервная система решила, что она — центр управления полетами миссии «Аполлон-11» за три секунды до старта. Каждая клетка вибрировала, гудела, испускала в ночь ультрафиолетовые залпы чистой, нерастраченной энергии. А Нико… Нико просто устал. Усталость Нико была монолитом, плитой из свинца и ветеринарного транквилизатора, придавившей его половину матраса. Он лежал на спине, и его дыхание было медленным, глубоким, промышленного образца. Звук, который издают легкие, когда они фильтруют не воздух, а чистый, концентрированный покой. Он был космическим кораблем, вошедшим в атмосферу сна, а его веки — это теплозащитный экран, отсекающий раздражители внешнего мира. Габриэль лежал рядом и чувствовал себя раздражителем. Самым главным и назойливым раздражителем во всей Вселенной. Он ворочался. Вздыхал. Стучал пальцами по простыне, выбивая барабанную дробь для одного слушателя, который был слишком занят тем, что отключал свои системы жизнеобеспечения на ночь. Габриэль пытался намекнуть. Сначала легонько, как кисть художника-импрессиониста. — Нико… Спишь? —Ммм..., — ответил монолит. — Мне так не спится, — продолжил Габриэль, глядя в потолок, словно обращаясь к богу сбоев в циркадных ритмах. — Энергии, блин, хоть отбавляй. Прям… куда-то деть её надо. Монолит перевернулся на бок, спиной к Габриэлю. Это уже акт высшего игнорирования. Атлант, пожимающий плечами. Ответ был краток и ясен: «Мой мир сузился до этого матраса. Ты в нём лишний». Тогда Габриэль перешел от импрессионизма к сюрреализму. Он начал говорить завуалированно, но с такой яростью и таким неприкрытым подтекстом, что это было похоже на то, как если бы кто-то пытался продать вам подписку на порносайт, используя только цитаты из Библии. — Вот если бы, например, был какой-то… способ эту энергию израсходовать, — бормотал он, проводя пальцем по плечу Нико. Кожа была горячей, живой, в отличие от его сознания. — Физически. Интенсивно. Без возможности восстановить силы до следующего дня. Нико издохнул, и в этом звуке было столько уставшего, почти отеческого снисхождения, что Габриэлю захотелось закричать. —Габс, — голос Нико был похож на перекатывание валуна по гравию. — Если я сейчас пошевелюсь, тебе же хуже будет. — Но… —Спи. И снова тьма. И снова гулкая тишина, нарушаемая только ровным гулом спящего организма рядом. Габриэль слушал этот гул. Он был похож на звук холодильника. Напоминание о том, что какие-то процессы идут, но они скучные, бытовые, и к тебе не имеют никакого отношения. Тогда в голове Габриэля щёлкнул переключатель. Если дипломатия не работает, значит, пора начинать партизанскую войну. Если монолит не хочет шевелиться, его нужно расшевелить. Взрывом. Или очень настойчивой эрозией. Он решил действовать самостоятельно. Его рука, которая до этого барабанила по простыне, теперь поползла по ней, как диверсант по минному полю. Медленно, прерывисто. Он добрался до края территории Нико, до того места, где заканчивалась его футболка и начиналась полоска обнажённой кожи на боку. Опа.. Габриэль прикоснулся. Кончиками пальцев. Легко, как падающее перо. Кожа Нико ответила мурашками, маленьким сейсмическим толчком, пробежавшим по поверхности планеты Сон. Нико не пошевелился. Но его дыхание на миг сбилось с ритма. Как двигатель, в который попал камешек. Обнадежённый, Габриэль продолжил. Его ладонь легла плашмя на бок Нико. Он начал гладить. Движения были плавными, гипнотическими, словно он втирал в кожу не лосьон, а само намерение. Он ласкал его. Не с страстью новичка, а с методичным, почти научным упорством. Он изучал карту его усталости: вот тут напряжена мышца, вот здесь камень в шее от перегрузок, вот след от ремня безопасности, впившийся в плечо. Он был археологом, раскапывающим живого человека под завалами истощения. Нико издал звук. Нечто среднее между стоном и мычанием. Протест, но не сопротивления, а скорее слабой иммунной системы, пытающейся отторгнуть вирус удовольствия. — Габи… остановись, — прошептал он, но в его голосе не было команды. Была мольба. Мольба уставшего человека, которого пытаются вытащить из тёплой ванны. — Я ничего не делаю, — солгал Габриэль, чьи пальцы уже скользили по животу Нико, прочерчивая невидимые траектории вокруг пупка. — Просто… проверяю, всё ли на месте. Ты целый? Это аллегория. Проверить, всё ли на месте. На языке Габриэля это означало: «Я проверяю, жив ли ещё тот Нико, который может хотеть меня, или он впал в анабиоз до следующей квалификации». Его рука поползла ниже. Преодолела резинку спортивных штанов. Опустилась в тёплую, сонную тьму. Опа.. Опа-опа.. Нико замер. Всё его тело, ранее расслабленное и безучастное, внезапно натянулось, как тетива. Он больше не был монолитом. Он был прибором, на который подали напряжение. Габриэль чувствовал, как под его ладонью что-то пробуждается, шевелится, откликается на его настойчивый, нетерпеливый зов. Это было как наблюдать за тем, как из груды холодного пепла начинает подниматься феникс — ленивый, недовольный, но живой. — Чёрт… — выдохнул Нико. Он перевернулся. Медленно, тяжело, как подводная лодка, всплывающая с глубины. Его лицо в полумраке было изборождено тенями и морщинами усталости, но глаза… глаза уже не спали. В них горел огонёк. Не ярый, не безумный, как у Габриэля, а тлеющий, глубокий, как угли в костре, который уже почти потух, но в котором ещё достаточно жара, чтобы разжечь новое пламя. — Доволен? — его голос был хриплым. — Ты добился своего. Теперь я тоже не сплю. Габриэль ухмыльнулся, торжествующий и жалкий одновременно. —Ну вот видишь. А ты говорил, что умрёшь. — Я ещё не передумал, — проворчал Нико, но его рука уже поднялась и вцепилась в затылок Габриэля, притягивая его к себе. Одной рукой он всё ещё держался за остатки своего сна, как за спасательный круг, а другой уже тащил на дно того, кто его разбудил. Габриэль отдавал ему свою лихорадочную, нерастраченную энергию, а Нико свою тягучую, почти животную, уставшую страсть. Это было столкновение двух стихий: урагана и вулкана. Один нёсся, не разбирая дороги, другой извергался, потому что его достали из самого нутра. — Ты… конченный, — прошептал Нико ему в губы, срывая с него майку. — Я тебя ненавижу. — Знаю, — задыхаясь, ответил Габриэль, уже стаскивая с Нико эти проклятые штаны. Нико фыркнул, и в этом фырканье было что-то похожее на смех. Что-то очень тёмное и очень уставшее. Он навис над Габриэлем, заслоняя собой тусклый свет от окна. Он был похож на очень сонного, очень раздраженного бога, которого отвлекли от самого важного дела во Вселенной — ничегонеделания. — Ладно, — просто сказал он. — Но если я усну прямо во время процесса, вини только себя. Это приговор. Окончательный и обжалованию не подлежащий. Как вердикт судьи, который устал от собственного суда. В этом «ладно» содержалась вся история их отношений: сопротивление, которое было лишь отсрочкой мирного договора. Бортолето сегодняшний был особенно… игривый. Это было похоже на то, как если бы котёнок, которого обычно устраивает клубок ниток, вдруг обнаружил в себе кровь гепарда и решил поохотиться на спящего носорога. Он не лежал смирно. Он извивался. Тёрся бёдрами, пахом о тяжёлую, неподвижную плоть Хюлькенберга, пытаясь высечь искру из кремня. Это было настойчивое, почти невыносимое трение, ритмичное и требовательное, как капельница, по которой вместо физраствора капал чистый тестостерон. Искра была найдена. Не сразу. Не со второй попытки. Но где-то между пятым и шестым движением, когда Габриэль, казалось, пытался втереться в него, как шлифовальная машинка в кузов автомобиля, Нико срывается. Слово «срывается» здесь не метафора. Это технический термин. Это звук рвущейся тросовой растяжки. Это тот момент, когда система, рассчитанная на предельные нагрузки, наконец, говорит «хватит» и переходит в неконтролируемое пике. Он не стягивает с Габриэля одежду. Он срывает её. Его большие, привыкшие к точным движениям руки, которые за долгие годы в Формуле-1 научились чувствовать малейшую вибрацию руля, теперь действуют с грубой, почти варварской эффективностью. Вот он уже голый по пояс, его грудная клетка быстро вздымается, кожа горит под прикосновением прохладного ночного воздуха. И Нико припадает губами к этой коже. Везде. Это не поцелуи. Это картография голода. Это нанесение на карту всех точек, где бьётся пульс. Он начинает с рук. Внутренняя сторона запястья, где синевой проступают вены. Тонкая, почти нежная кожа, которая пахнет мылом и потом возбуждения. Затем плечи. Мышцы, которые всегда в тонусе, всегда готовы к борьбе с рулём. Нико впивается губами в дельтовидную мышцу, оставляя на ней отметину, которая завтра будет скрыта под комбинезоном. Опускается ниже. Живот. Плоский, упругий, с чёткими линиями пресса, которые проступают, когда Габриэль вздрагивает от прикосновения языка. Нико проводит по ним, как по клавишам, извлекая из Габриэля тихие, сдавленные звуки. Соски. Маленькие, тёмные островки на карте его тела. Нико задерживается на них, заставляет их затвердеть под влажным жаром своего рта, и Габриэль изгибается, словно от удара током. Ниже пупка. Дальше запретная зона, конечная цель. Дыхание Нико обжигает кожу на пути вниз. Габриэль закидывает голову назад и глухо, почти рыча, произносит: «Господи…». Это факт того, что его разбирают на части. Что его изучают. Что им наслаждаются с методичностью сомелье, дегустирующего редкое вино. Но как только Хюлькенберг увлёкся процессом, как только он погрузился в этот густой, тягучий транс, где существует только плоть под его губами и звуки, которые он извлекает из Габриэля, происходит неожиданное. Бортолето переворачивает его под себя. Это не просто движение. Это тактический манёвр. Контратака. Обезьянка не просто дразнила тигра, она ждала, пока он приблизится, и теперь прыгает ему на спину. Один момент — Нико нависает над ним, полный власти и концентрации, как хирург в середине сложнейшей операции. Следующий момент — мир переворачивается с ног на голову, и уже Габриэль оказывается сверху, оседлав его бёдрами, с торжествующим, диким блеском в глазах. Он отыграл свою позицию. И он действует быстро. С той самой скоростью, которую он выжимает из своего болида. Он быстро, почти с яростью, избавляется от одежды мужчины. Нико не сопротивляется. Он лежит, ошеломлённый этим внезапным переворотом власти, его тело, ещё секунду назад бывшее инструментом нападения, теперь стало территорией завоевания. И Бортолето стал повторять то же, что делал с ним Нико. Точь-в-точь. Как ученик, который не просто выучил урок, но и решил превзойти учителя. Он начинает с его рук. Больших, сильных, исчерченных венами рук пилота. Габриэль прижимает одну из них к матрасу и губами касается костяшек, что с такой силой сжимают руль. Он проводит языком по линии сухожилий, и Нико непроизвольно вздрагивает. Плечи. Широкие, несущие на себе груз ответственности и усталости. Габриэль впивается зубами в трапециевидную мышцу, не сильно, но достаточно, чтобы заставить Нико глухо простонать. Это звук удивления. Кто ж знал, что у Хюлькенберга так много эрогенных зон. Живот. Не такой рельефный, как у Габриэля, но сильный, плотный. Габриэль проводит по нему ладонью, чувствуя, как под кожей напрягаются мышцы. Он опускает голову, оставляет влажный след ниже пупка, и Нико резко дёргает бёдрами, его дыхание срывается. Соски. Вот это стало неожиданностью. Габриэль, экспериментируя, касается языком одного из них, и всё тело Нико под ним выгибается в неестественной, судорожной дуге. Тихий, сдавленный стон вырывается из его глотки. Габриэль замирает, потом делает это снова, уже целенаправленно, и Нико закидывает руку за голову, его пальцы впиваются в подушку. Оказывается, эти два маленьких участка кожи на его груди — это кнопки аварийного отключения всего его самообладания. Переключатели, переводящие его из состояния «усталый Нико» в состояние «Нико, которого медленно и методично лишают рассудка». Габриэль продолжает своё исследование с восторгом первооткрывателя. Он находит чувствительную кожу на внутренней стороне бёдер, у самого основания паха, и Нико буквально рычит, когда его губы касаются этого места. Он обнаруживает, что если провести кончиком языка по линии челюсти, прямо под ухом, то Нико зажмуривается так сильно, что по его вискам бегут морщины. Кто ж знал? Думал ли кто-нибудь, что этот человек, эта ходячая крепость усталости и сарказма, настолько… отзывчив? Что под этой броней из мышц и утомления скрывается целая сеть секретных тумблеров и рычагов, нажав на которые, можно заставить его стонать, извиваться и терять контроль над своим телом? Габриэль пользуется этим знанием безжалостно, с восторгом ребёнка, получившего в распоряжение самый сложный и интересный пульт управления в мире. Он повторяет всё, что делал Нико, но делает это иначе, быстрее, азартнее, с большей долей импровизации. Он не просто изучает карту, он её заново рисует, оставляя на ней свои влажные, горячие следы. И Нико, который всего несколько минут назад был монолитом, незыблемой скалой, теперь раскалывается на части под настойчивыми руками и губами того, кого он считал всего лишь назойливой мухой. Его усталость никуда не делась. Она просто смешалась с чем-то другим. С чем-то острым, животным и всепоглощающим. И в этом новом, странном коктейле ощущений он тонул, уже не пытаясь выплыть. Нико теперь понял. Окончательно и бесповоротно. Как гром среди ясного ночного неба. Как внезапный отказ тормозов на входе в шикану. Он понял, что нихера он не уснёт. Даже если ему сейчас введут дозу транквилизатора, рассчитанную на взрослого бегемота. Даже если он выпьет всю банку снотворного, до последней крошки, как те крошевые конфетки из детства, которые всегда заканчивались слишком быстро. Сон был мёртв. Его убили. Расстреляли на месте без суда и следствия. И убийца сейчас сидел на его бёдрах, с торжествующим и диким блеском в глазах. Габриэль делал такие вещи… просто невероятные. С точки зрения анатомии, физики и приличий. Он как виртуозный пианист, который обнаружил, что на рояле можно не только играть, но и, скажем, разбивать им грецкие орехи, или использовать его крышку как сноуборд. Он применял свое тело с такой изобретательной, почти безумной креативностью, что Нико оставалось только лежать и наблюдать за этим актом вандализма над его собственным самообладанием. Оба были возбуждены до предела. Это было уже не состояние, а физический закон, как гравитация. Два тела, слипшиеся в поту и предвкушении. Они текли друг в друга, как раскалённый металл в форму. Их голые члены терлись друг о друга в этом отчаянном, неистовом танце, и это трение рождало не только тепло, но и звук. Тихий, влажный, неприличный звук, который казался громче любого мотора. И стонали они. Не просто стонали. Они выкрикивали имена друг друга, как проклятия, как молитвы, как пароли в какой-то тайной, извращённой игре. — Нико… — выдыхал Габриэль. — Габи… чёрт… — рычал в ответ Нико. И вот, по старой, доброй, обыденной привычке, по проторенной годами колее, мозг Нико, уже отключённый на уровне высших функций, выдал команду. Стандартную. Проверенную. Привычную, как утренний кофе. Его тело, большое, уставшее, но всё ещё сильное, попыталось перевернуться. Взять контроль. Направить свой член в сторону зада Габи. В то самое знакомое, безопасное для его эго место. Старый добрый сценарий «мужчина-добытчик-делает-свою-мужскую-работу». Но Бортолето не дал этого сделать. Это не отпор. Это не грубая сила. Это нечто более изощрённое. Более унизительное. Габриэль игриво отстранился. Легко, как перышко, уклонился от этого движения, словно от скучного паса в футболе, который он видел ещё за километр. Он не оттолкнул Нико. Он просто… не позволил ему совершить запланированное. И в этом молчаливом, почти шутливом отказе было больше власти, чем в любом физическом противодействии. И пока Нико замер в недоумении, его тело застыло в неуклюжей, незавершённой позе охотника, промахнувшегося мимо дичи, Габриэль сделал нечто. Он прислонил свои пальцы к аналу мужчины. Не внутрь. Ещё нет. Просто прислонил. Кончики пальцев. Сухие, горячие, настырные. Они прикоснулись к самой запретной, самой неожиданной границе. К тому месту, которое в личном кодексе Нико Хюлькенберга значилось как «заблокировано, проход запрещён, объездная дорога в ста километрах отсюда». И в этот момент, в этот самый, растянувшийся до бесконечности момент тишины, прерываемой только их тяжелым дыханием, Нико всё понял. Он понял, как именно Габриэль хотел потратить свою энергию. Это не простая разрядка. Это не быстрый, привычный сексом, после которого можно перевернуться на бок и заснуть. Это возведение монумента собственной дерзости. Габриэль не просто хотел кончить. Он хотел перепахать Нико изнутри. Хотел оставить свои следы не только на его коже, но и в самых потаённых, самых защищённых уголках его тела и его психики. Он хотел зайти туда, куда никто и никогда не заходил. И повесить там свою табличку «Здесь был Габриэль Б.». И самое странное, самое необъяснимое, самое пограничное с безумием заключалось в том, что Нико… был не так уж и против. Мысль пронеслась в его голове, как падающая звезда — ярко, ослепительно и не оставив после себя ничего, кроме лёгкого ожога на коре головного мозга. Он был не против. Возможно, из-за той полной, тотальной усталости, которая смыла все его предрассудки, как волна смывает замок из песка. Возможно, из-за того настойчивого, собачьего голода, который он видел в глазах Габриэля и который по странной цепи зеркал отразился теперь в нём самом. А возможно, потому что за всем этим стояла простая, детская, почти дурацкая логика: если уж не спать, то так, чтобы это запомнилось до следующего чемпионского титула. Чтобы было о чём подумать в долгих полётах и на скучных брифингах. Его тело обмякло. Напряжение, готовившееся к привычному, традиционному акту, ушло из мышц, сменившись на что-то другое. На настороженное, дрожащее ожидание. На странное, щекочущее нервы любопытство. Это было похоже на то, как если бы он всю жизнь ездил на работу одной и той же дорогой, а сегодня вдруг свернул на неизвестный путь, ведущий в тёмный, непроглядный лес. Было страшно. Было непривычно. Но интересно. Он не сказал ни слова. Он просто… позволил. Его молчание было громче любого согласия. Габриэль почувствовал это. Он почувствовал, как сопротивление сменяется податливостью. Как крепость опускает мост. Его пальцы, всё ещё просто лежащие на месте, не давящие, а лишь обозначающие своё присутствие, шевельнулись. Лёгкое, почти вопросное движение. И Нико в ответ издал звук. Не стон. Не рык. Нечто среднее. Что-то вроде сдавленного, хриплого выдоха, в котором смешались протест, страх и та самая, запретная, пожирающая любопытство ирония. Кажется, экскурсия в самые потаённые глубины Нико Хюлькенберга была официально открыта. И гидом на ней был самый неутомимый, самый азартный и самый безбашенный пилот, которого он когда-либо знал. Габриэль не стал долго растягивать. В его движениях не было ни церемонности, ни особой осторожности. Была энергия. Агрессивная, точная, без оглядки на последствия. Он использовал слюну, свойственную поспешности, и вошёл одним, пусть и не быстрым, но решительным движением. Вот это ощущение, если честно. Мир Нико Хюлькенберга, который секунду назад был хаотичным миксом из усталости, возбуждения и глупого любопытства, вдруг схлопнулся. Сократился до одной-единственной, кристально ясной и физически невероятной точки. Точки, в которой находился Габриэль Бортолето. Как если бы внутрь тебя заселился ураган. Или запустили небольшой, но очень мощный реактивный двигатель. Всё его тело, каждая мышца, каждый нервный окончание сфокусировались на этом проникновении. Воздух вырвался из его лёгких коротким, обрывистым выдохом, больше похожим на стон удушья. Его мозг, обрабатывающий данные о сцеплении, тормозном пути и гоночной стратегии, выдал первую, единственную и совершенно идиотскую мысль: «Так вот что чувствует Габи, когда я его имею?..» Мысль была настолько абсурдной, настолько вырванной из контекста, что ему чуть не стало смешно. Но смех застрял где-то в горле, потому что его вытеснила вторая, более мощная волна ощущений. Волна, которая смыла все остальные мысли, как цунами смывает прибрежные деревушки. Ахуеть. Это слово пронеслось в его сознании, лишённое всякой эмоциональной окраски. Это был просто факт. Констатация. Как «идёт дождь» или «двигатель перегрелся». Ахуеть. Потому что другого слова не находилось. Оно было ёмким. Оно передавало и шок, и интенсивность, и лёгкое, пьянящее головокружение от того, что твоё собственное тело внезапно открыло тебе какую-то новую, запретную опцию. Как будто ты всю жизнь ездил на машине с автоматической коробкой передач, а сегодня кто-то тебя посадил за руль с механикой и сказал: «Вот, почувствуй разницу, это же совсем другая история». И Бортолето начал двигаться. Это не нежные покачивания. Это… управление. Пилотирование. Его бёдра работали с той же отлаженной ритмичностью, с какой он работает с педалями в кабине. Короткие, резкие тычки сменились более длинными, прямистыми движениями. Каждое из них было точным ударом по какой-то новой, доселе неведомой клавише внутри Нико. И Нико… нравилось. Сначала он сам не поверил. Его разум, та часть, что всё ещё цеплялась за образ уставшего, циничного, взрослого мужчины, пыталась протестовать. Шептала что-то о «неестественности», о «непривычности». Но его тело, его грешная, предательская плоть, уже вынесла свой вердикт. И вердикт этот был оглушительным, тотальным, не оставляющим места для апелляции. Ему нравилось. Очень даже. Это было похоже на то, как если бы ты всю жизнь чесал зудящее место через одежду, а сегодня кто-то подошёл и почесал его прямо по коже, да ещё и идеально подстриженными ногтями. Это было удовлетворение какой-то глубинной, подсознательной, никогда не озвученной потребности. Потребности не просто в сексе, а в… потере контроля. В том, чтобы наконец-то перестать быть Нико Хюлькенбергом, пилотом, профессионалом, взрослым дядей. А стать просто телом. Сосудом для ощущений. Объектом, который заполняют, используют, заставляют чувствовать так, как он сам себя заставлять не умел. Он закинул голову назад, и из его горла вырвался стон. Длинный, низкий, вибрационный. В нём не было ни капли фальши. Это был звук распахавшейся земли. Его руки, которые сначала беспомощно лежали по сторонам, теперь впились в простыни, скомкав их в свои кулаки. Его ноги непроизвольно согнулись в коленях, ступни упёрлись в матрас, давая ему хоть какую-то точку опоры в этом водовороте. Габриэль, видя это, видя, как этот монолит трещит по швам и плавится под его напором, только ухмыльнулся. Его глаза сияли триумфом безумного учёного, эксперимент которого превзошёл все ожидания. Он ускорился. Его движения стали жёстче, глубже, более нацеленными. Он нашёл тот самый угол, тот самый ритм, который заставлял Нико зажмуриваться так сильно, что перед глазами у него плясали разноцветные пятна. — Да… вот так… — прошипел Габриэль, и его голос был хриплым от усилия. — Чёрт, Нико… Нико не мог ответить. Он мог только чувствовать. Чувствовать, как с каждым толчком внутри него что-то натягивается, как тетива. Как напряжение растёт, скапливается внизу живота, становится почти невыносимым. Это было похоже на самый важный квалификационный круг в его жизни. Ты мчишься, ты на пределе, ты знаешь, что финишная черта уже близко, и от этого последнего виража зависит всё. Он чувствовал, как его собственный член, забытый, напряжённый и болезненно чувствительный, дёргается в такт движениям Габриэля. Каждое проникновение отзывалось в нём встречным электрическим разрядом. Они были соединены теперь не просто физически. Они были замкнуты в одну цепь. В одну схему удовольствия. Нико кончил первым, с тихим, сдавленным криком, больше похожим на хрип. Его тело выгнулось дугой, на мгновение застыв в немом, беспомощном экстазе. Спазмы, прокатившиеся по нему, были такими сильными, что ему показалось, будто его разбирают на молекулы. И этот мощный, внутренний толчок, это сжатие его мышц стало последней каплей для Габриэля. Он с криком, в котором смешались имя «Нико!» и какое-то бессвязное ругательство, достиг своего пика, заполняя его изнутри горячими волнами. Наступила тишина. Глубокая, оглушительная, звонкая. Нарушаемая только судорожными, прерывистыми вздохами двух людей. Габриэль рухнул на него, обмякший, весь в поту, его спина быстро вздымалась. Нико не смог бы его оттолкнуть, даже если бы захотел. Всё его тело было ватным, пустым, лишённым какой-либо энергии. Та самая усталость, от которой он хотел избавиться сном, накрыла его теперь с удесятерённой силой. Но это была другая усталость. Он лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как Габриэль тяжело дышит у него на груди. Внутри всё ещё пульсировало, напоминая о только что произошедшем перевороте. «Ахуеть, — снова подумал Нико, уже беззвучно. — Вот это поворот». Габриэль в свою очередь закрыл глаза. Сон, наконец, был не просто желанным гостем. Он был уже здесь, на пороге, и на этот раз Габи был готов принять его без всяких условий.