По цене крови

Эхо чужой силы пульсировала в его венах. Казалось, что уже невозможно понять, где заканчивается сияние света и начинается шипение помех. Он сидел в кресле своей комнаты. Пальцы одной руки механически отбивали сложный нервный ритм по рукояти трости, другая же запущенная в волосы, перебирала и сжимала алые пряди. "Стратегия. Всего лишь стратегия", — звучало в голове, точно мантра, отточенная десятилетиями. Кровь была ключом, а сила — валютой. Почему же тогда воспоминания вида крови Люцифера вызывали не холодный триумф, а сжатие – спазм в районе рёбер, там, где когда-то билось сердце? Странный, незнакомый и до жути раздражающий спазм. Почему взгляд короля, полный смирения и тихой ярости, навязчиво стоял перед глазами до сих пор? Нежданно на Аластора накатила усталость. Сопротивляться было бессмысленно, его собственную частоту будто заглушало чужим, мощным сигналом, переполненным эмоциями. И Ал таки позволил сознанию погрузиться в бездонную тьму.

***

Миг – давящая тьма сменилась слепящим светом. Но это было не адское багровое зарево, а тёплый, бархатный, живой свет. Он стоял посреди сада. Взгляд внимательно сканировал каждую часть странного места. Он никогда не видел ничего подобного. Ни на Земле, ни в аду. Цвета будто были не просто насыщенные – они вибрировали, отдавались мелодией в каждой клеточке тела. Каждый лепесток, каждый лист был шедевром, осмысленным и законченным. Запах влажной земли, нектара щекотали, вызывали головокружение и тошнотворное чувство того, чего у него никогда не было. Это было совершенство. настоящий Рай. Это место вызывало в нём не желание разрушать, а благоговейный, осторожный... страх? Он сделал шаг, и трава, упругая, шелковистая, мягко поддалась под его босой ногой. Его человеческой ногой. Холодный пот прошиб тело. Что происходит? Он осмотрел свои руки с опаской. Смуглая кожа, обычные пальцы без намека на алые когти. Тень не подчинялась, повторяя за ним каждое движение. Просто тень. Паника, острая, животная, кольнула. Он был обнажён, но не физически. Безоружен. Уязвим. Неожиданно ладони коснулось что-то тёплое. Он резко обернулся, инстинктивно вскинув руку для атаки, которую не мог совершить, и застыл. Перед ним стоял ангел. Не в библейском пафосе, а в простом белом одеянии. Волосы, цвета пшеницы, сияли и пахли солнцем. Он был в этом уверен. А глаза... Голубые, как бездонное небо над садом, но с горящими внутри золотыми искрами – будто в них закатились два маленьких, живых светила. Во взгляде напротив читалось бездонное, ненасытное, почти детское любопытство. – Прости! Я тебя напугал? – голос ангела был мелодией, знакомой, но иной. Живой, полной беззлобной энергии. Он склонил голову к плечу, изучая лицо Аластора с искренним интересом. – Кто ты такой? Новое творение Бога? Ещё один человек?! Ха! Выглядишь куда приятнее того бутуза Адам, – он вдруг рассмеялся, звук был странно приятным, но одновременно глупым. Ангел поспешно прикрыл ладонью рот с совершенно не ангельской игривостью. – Тс-с! Никому не говори, что я это сказал! Он и так вечно хмурится, будто проглотил что-то горькое. Ой, а ты знаешь что такое "горькое"? Аластор молчал. Разум был парализован. Перед ним был Люцифер. Не падший король, не ослабленный, язвительный отец взбалмошной Чарли. Светоносец. Само любопытство и созидание, воплощенное в одной фигуре, которая ещё не подозревала о понятии "грех". – Я... – собственный голос звучал будто чужой. Без скрипа и привычной статики. Обычный человеческий голос, слегка хрипловатый от неиспользования. Он заставил мышцы лица растянуться в обходительной, светской улыбке – той самой, что когда-то заманивал доверчивые души. – Да, знаю. Я просто... заблудился, полагаю. А это место... Оно поразительно. – Ты тоже так считаешь? – глаза Люцифера загорелись ярче, затмив на мгновение реальный свет. Он не задумываясь схватил Аластора за руку, прикосновение было обжигающе тëплым. По коже побежали мурашки, а Лу потянул его за собой. – Пойдем! Я покажу тебе самое интересное! И действительно виды были поразительные. Нечто невероятное, живое, не тронутое грязными руками человечества. Чистое и прекрасное. Они много говорили. Точнее, говорил в основном ангел. Аластор слушал внимательно, узнавая не сухие додумки из "Библии", а личность. Люцифер говорил о мечтах: сделать звезды ближе, научить ангелов мыслить шире, удивляться, сомневаться, искать. Он говорил это с такой страстью и наивной, всепоглощающей верой а изначальную доброту замысла, что у Аластора свело горло спазмом. Этот ИДИОТ. Прекрасный, глупый, светлый идиот. Он не знает, что его любопытство – смертный приговор. Он почувствовал то самое "неприятное в груди". Не метафору, а физический укол, когда Люцифер, смеясь и жестикулируя, рассказывал о своей будущей жëнушке. Лилит. – Она задаëт такие вопросы! Никто их не задавал, даже я. Она видит мир иначе! – глаза сияли особым светом. Обожание. Принадлежность. И Аластор, холодный наблюдатель многих драм за свою человеческую и нечеловеческую жизни, с леденящим ужасом осознал чувство. Ревность. Нет... Тихая кипящая ярость на то, что этот свет, это обожание были направлены не на него. – Знаешь, с тобой так легко говорить, – вдруг сказал Люцифер, прерывая этот мрачный поток сознания. Их глаза встретились. Они сидели под деревом. Яблоней. Свет пробирался сквозь листву, рисовал на лице живые узоры. – Ты смотришь на меня не как на Архангела. Ты слушаешь будто я... просто я. Аластор смотрел на него. На это прекрасное, незаслуженно обречëнное существо. В его душе, той самой пустоте, что он назвал душой, будто что-то надломилось с отчётливым хрустом. – Ты и есть "просто ты", – произнёс он, и это была, возможно, единственная искренняя, сказанная без задней мысли, фраза. За всю его человеческую и не человеческую жизни. Голос дрогнул. – Никогда не меняйся. Не ради чужих ожиданий. Неожиданно атмосфера в саду стала меняться. Тепло сменилось холодом, непонятно откуда подул ветер, тревожа ту блаженную тишину. Теплый живой свет сменился резким, карающим сиянием, исходившим отовсюду. Листья на дереве свернулись, почернели, плоды с дерева опали и сгнили. Происходящее напоминало сгоревшая плёнку. Все вокруг обращалось в пепел. Идиллия рассыпалась. Люцифер вскочил на ноги, его лицо исказилось первобытным, животным страхом – страхом существа, впервые осознавшем ничтожность перед строгой, непоколебимой системой. Он больше не видел Аластора. Он смотрел в пустоту, в источник этого разрушающего света. – Нет... Нет, пожалуйста! – его голос, ещё секунду назад такой звонкий и живой, сорвался на хриплый, отчаянный крик. – Это я! Всë я! Она не заслуживает этого, оставь её здесь, молю! Накажи меня! Я... я все приму! Аластор видел, как слëзы, сияющие, будто жидкие алмазы, катились по щекам. Видел, как он пал на колени, умоляя невидимого, безликого судью. Видел, как с небес обрушилась беспощадная сила, ломающая крылья, волю, саму суть. Он захотел шагнуть вперёд, защитить. Не из-за договора, а из чистого порыва. Желание было физическим, рвущемся изнутри – встать между ним и этим светом, заслонить собой, кричать. Но не смог. Он был лишь призраком, непрошеным гостем, наблюдателем в самом жестоком кино. Последнее, что он увидел – глаза Люцифера, обращённые к небесам. В них больше не горело ни любопытство, ни свет, ни вера. Только бесконечная вселенская боль. Отчаяние от предательства. А затем наступила кромешная тьма. Падение, которое не имело конца.

***

Аластор вздрогнул и широко раскрыл глаза, резко садясь в кресле, как от удара током. Сердце, которое, как он верил, не билось уже давно, бешено стучало о ребра. Воздуха не хватало. Ладони были ледяными и влажными. По щеке катилась единственная предательская слеза – не его, а эхо той всепоглощающей боли, которую он ощутил, как свою собственную. Ал поднялся на ноги, подходя к окну. Впустил в комнату свежий, холодный ночной воздух и вдохнул глубоко, стараясь сделать так, чтобы боль отступила, чтобы сердце так не билось. Взгляд зацепился за силуэт в окне чужой комнаты. Он не слышал, но знал, что Люцифер сейчас сдерживал крик и жалкий всхлип. Сон... был их общим кошмаром. Грешник поднял ладонь перед глазами, демоническую, с острыми алыми когтями. Сила, тень, – всë вернулось. Но внутри осталась зияющая дыра, которую заполняло кристально ясное осознание. Увиденное во сне не вызывало презрение или жалость. О, нет. Оно вызывало яростное, животное желание защищать. Защищать то, что уже давно уничтожено. Переписать прошлое, стереть с бытия того, кто посмел погасить этот свет. Он приложил ладонь к холодному стеклу. “Ты был таким... Они сломали тебя. Бог, Лилит, собственная дочь, даже если и не желала этого, наивная дурочка. Но теперь... “ Его улыбка полностью растворилась. Лицо стало строгим, почти аскетичным. На смену холодному расчёту пришла решимость. Фанатичная, собственническая решимость. Сад потерян навсегда. Но тень сломанного дерева, падавшая на их общий ад, стала компасом к возмездию. К тотальной, беспощадной охране того пепла, что остался. Чтобы ни одна искра больше не угасла. Чтобы пепел стал основанием для нового огня. Первый шаг был ясен. Завтра он найдёт тех, кто посмел усомниться, и сотрёт так, что эхо достигнет самих небес. Чтобы Люцифер не просто чувствовал защиту. Чтобы чувствовал мощь, которая теперь была их общей. Чтобы в глазах вместо боли и усталости зажглось что-то новое. Признание? Благодарность? Зависимость. Аластор отвернулся от окна. В алых глазах не было ни сомнений, ни привычной игривости. Только холодный, безжалостный огонь. Он вновь обрёл контроль, но цель изменилась. Он не хотел использовать “падшего“. Он хотел восстановить Светоносца. Направить его свет так, как сочтёт нужным. Это было начало самой изощрённой игры.