Государственные границы

      Арс хищно уставился на оголённые ягодицы, и в груди отдалось удовлетворённым жжением.       Вообще-то, у него не было цели дорваться до тела цесаревича. Его прямой обязанностью было буквально это тело охранять, и свою обязанность он, как опытный телохранитель, исполнял исправно. Покорный слуга Его Императорского Величества, надёжный защитник Его Высочества и неглупый союзник своей собственной персоны. Разумеется, с возрастом человек яснее начинает чувствовать свои истинные желания. А желал Арс власти.       Власти не номинальной. Корона давит на голову, причём фигурально даже сильнее, чем физически, да и не в короне дело. Власть не держится в одном человеке, как в сосуде. Она сосредотачивается вокруг короля, это так, но вот как именно она распределяется – это уже другой вопрос. И свою позицию доверенного лица принца Арс видел идеальной. Он уже был слишком зрел для дворцовых переворотов. Нет, власть монарха должна быть неоспоримой. Забери её силой – и покажешь остальным жадным до власти, что так можно. А потом жди из-за каждого угла нож уже под собственное горло. Нет, Арс выбирал поступать иначе.       Цесаревич был разнеженным мальчишкой, как и подобает монаршему ребёнку. В меру не обременённый желанием вникать во дворцовые дела, но всё-таки в меру в них посвящённый: уж пора бы девятнадцатилетнему лбу разбираться, как управлять государством. А ещё у него был идеальный рычажок для манипуляций.       Он не был трусливым, нет. Да и Арс никогда не считал тактику запугивания эффективной. Не был дурачком – и слава богу: должен же он будет со временем взойти на престол. Но была у него своя слабость, и слабость эта заключалась в том, что цесаревичу чертовски не хватало внимания отца. Арс это довольно быстро нащупал. Его Императорское Величество был слишком занят государственными делами, а цесаревичу нужен был рядом кто-то значимый, кто-то, кто скажет: «Молодец, ты всё правильно делаешь».       На такой расклад их отношения легли идеально: Арс – взрослый, умудрённый опытом мужчина, – совершенно невозмутимо реагировал на всевозможные выходки цесаревича. Чуть позже к этому спокойствию добавилась поддержка там, где она реально была необходима, и принятие там, где даже избалованный принц его не ждал. А ещё ведь Его Высочеству была нужна защита и сильное плечо в постоянной близости. Вот так понемногу телохранитель и превратился для будущего монарха практически в отца. Цесаревич начал доверять ему свои секреты, делился сокровенным, спрашивал совета и… в некоторой степени воспринимал всё это, как должное.       До определённого момента.       Ни рано, ни поздно – в подходящее время, а именно – когда принц настолько привык, что и не ожидал чего-то подобного, Арс довольно жёстко прикрыл лавочку. Повод был пустяковым: цесаревич перед ужином отпустил шутку в сторону кого-то из придворных. Беззлобную – он вообще редко умышленно обижал. А в итоге, пока никого не было рядом, Арс негромко высказал ему весьма прохладное замечание о том, что стоит вежливее общаться с будущими подданными, и на протяжении всей трапезы держался подчёркнуто отстранённо, с надлежащей, впрочем, учтивостью. А цесаревич – цесаревич толком не поел, потому что… Потому что а что это было? Дурацкая, никогда раньше не возникавшая ситуация и ещё никогда раньше не испытываемое чувство: возмущение мешалось с необъяснимой, хотя пока ещё совсем блёклой тревогой. Вот бы ещё телохранитель выговаривал ему за манеры. А с другой стороны, а почему Арса это так разочаровало? Хороший, конечно, вопрос, кем был, собственно, Арс, чтобы в нём разочаровываться – но для этого уже было поздно: для цесаревича Арс уже был кем-то. Кем-то важным.       А потом началось ожидание.       Ждали оба. Арс – когда цесаревич дозреет. Цесаревич – … Он сначала ждал, когда Арс придёт извиняться, потом – объясняться, потом – пытался выцепить момент, чтобы поговорить. Вот только Арс больше не был открыт для разговоров. Он был в меру услужлив – буквально в меру необходимости. А ещё – в меру холоден и безразличен. И, поскольку эти холод и безразличие не переходили черту дозволенного, заметны они были только цесаревичу. Сколько времени он наслаждался компанией своего телохранителя – а теперь оказывалось, что его расположение нужно заслужить. И понемногу – день за днём, шажок за шажком, – цесаревич против воли становился всё больше готовым на всё, оставалось только говорить, что нужно. Когда ему, наконец, удалось вывести Арса на разговор, казалось, вели он цесаревичу отрезать себе палец – мальчишка бы и на это согласился.       Но у Арса не было цели добраться до тела цесаревича.       До этого разговора – не было.       – Арс, ну поговори со мной, – взмолился цесаревич, когда они остались наедине. – Почему ты меня игнорируешь?       Арс сидел в кресле, позволив себе вальяжно развалиться. Он нехотя взглянул на наследника престола поверх поднятого почти на уровень глаз «Айвенго» и снова опустил взгляд на страницы.       – О чём вы хотели поговорить, Ваше Высочество? – спросил он рассеянно, как бы не желая отрываться от чтения.       Цесаревич положил руку на переплёт, заставляя опустить книгу:       – Я серьёзно, – сказал он настойчивее, но осёкся, напоровшись на строгий взгляд Арса.       Несколько секунд Арс смотрел на него снизу вверх, подмечая, как понемногу скрадывается изначальный запал. Наконец, он вздохнул и отложил книгу на столик, вложив между страницами яшменный нож-закладку.       – Почему я должен с тобой разговаривать? – на этот раз, он спросил без напускной учтивости. – Это что, моя обязанность?       На мгновение цесаревич смешался.       – Мы ведь раньше разговаривали…       Не договорил. Потому что и сам догадывался: ну разговаривали – ну и что? Раньше было раньше, а сейчас – сейчас. То, что Арс развлекал его общением довольно долгий период в начале их общения, не значило, что он был обязан делать это постоянно.       Арс намеренно подождал ещё немного, хотя и видел, что никаких других доводов у его подопечного нет.       – Ну да, – легко и, в целом, безразлично согласился он, наконец. – Ты привык считать меня другом. Тебе со мной было занятно, ты чувствовал себя нужным. Чувствовал, что кому-то интересно слушать что-то помимо твоих экзерсисов в виде политических рассуждений, которые только и интересуют Его Величество. Хорошо. Я это понимаю, – его взгляд снова стал серьёзным. – Мне это общение на что? Какой мне от него толк?       Цесаревич опустил взгляд и замявшись неуверенно произнёс:       – Я думал… ты станешь мне кем-то вроде наставника.       О, Арс станет. Разумеется, он станет ещё каким наставником. Просто не собирался навязываться. Цесаревич сам должен был отдать ему контроль над властью.       – Я тоже так думал, – «признался» Арс. И помолчав добавил: – Поначалу. Когда мне казалось, что из тебя выйдет что-нибудь толковое. Но теперь я сомневаюсь, что ты хоть на что-нибудь годишься.       Он даже испытывал некоторую жалость, будучи вынужденным звучать настолько жестоко.       У цесаревича сбилось дыхание: он волновался.       – Я ведь, если захочу, могу быть очень хорошим, – произнёс он тихо. Его голос едва заметно дрожал.       Арс спешно опустил голову, якобы внимательно поглядев на куда более интересный ноготь большого пальца левой руки: нужно было спрятать улыбку, невольно тронувшую его губы. Слышал бы цесаревич, как двусмысленно это звучало со стороны.       О да, цесаревич себя не переоценивал: он и правда мог быть прелесть каким хорошим. Даже избалованность, которую периодически подмечал Арс, была не эгоистичной, не доводящей до скрежета зубов. Это, скорее, была наивность ребёнка, родившегося с золотой ложкой во рту: он и не знал, что бывает иначе. Чересчур разборчив – даже не переборчив – в еде, чересчур внимателен к своему самочувствию, может себе позволить потратить весь день на чтение каких-нибудь глупостей вроде того самого романа, который лежал сейчас на столике рядом с Арсом, и с лёгким высокомерием рассуждать о том, что королевские дипломаты совершенно не интересуются литературой, как, наверное, скучна их жизнь, флиртует с фрейлинами, но пока не обладает королевской властью, а потому это не настоящие интрижки, а так – скорее щенок, который уже храбро лает, но ещё не кусает.       Не поднимая взгляда, Арс поинтересовался:       – Так вот, что я получу за своё время и опыт, которым буду с тобой делиться?       – Я буду стараться, – заверил цесаревич. – Я хочу тебя слушать.       Арс взглянул на него исполлобья, приподнимая брови и уже не скрывая насмешливую улыбку:       – Собрался быть послушным?       Цесаревич не замечал его иронии:       – Всё, что угодно, чтобы вернуть твоё расположение.       И улыбка застыла на лице Арса, постепенно остывая. Он опустил взгляд, пытаясь причесать мысли. Слишком умилительно этот ребёнок обещал вещи, которые обещать бы не следовало. Слишком искренне клялся в верности, очевидно не замечая, что его клятвы порой звучат так, словно они вот-вот выйдут за пределы ученическо-наставнических отношений.       И это цепляло. Это заставляло задуматься над тем, что помимо власти можно было урвать кое-что ещё. Почему бы и нет? Арс никогда не думал об этом мальчишке, как об объекте любовных утех, но теперь стало интересно, насколько послушным он готов был стать ради наставнической благосклонности.       У Арса никогда не было цели дорваться до тела цесаревича…

***

      Цесаревич стоял у массивного письменного стола, повернувшись к Арсу обнажёнными ягодицами. Дверь кабинета он же несколько минут назад запер на два оборота ключа, оставив его в скважине, чтобы уж точно скрыть то, чем они собирались заняться, от любопытных глаз.       Арс рассматривал представшую его взору картину с хищным любопытством.       На столе стояла огромная бутыль с маслом, взятая из кухни – тоже цесаревич по указанию Арса притаранил. А скорее всего, и не он сам, а кто-то из слуг – Арса мало интересовало, как выкрутился этот мальчишка. Старался только не разглядывать внушительный предмет кухонной утвари, чтобы не подавиться смешком: когда он говорил, что им понадобится масло, он не имел в виду столько.       – Говоришь, готов быть послушным? – переспросил Арс с притворным безразличием, легко касаясь одной из ягодиц.       Цесаревич был явно смущён, но, видимо, даже это не умалило его решительности:       – Готов, – пообещал он негромко, но твёрдо. – Всё, что скажешь.       Арс кончиками пальцев потянул вверх мягкую округлость, но спустя пару секунд, словно потеряв интерес, отпустил.       – Выдержишь мои шлепки?       Цесаревич попытался обернуться на него:       – Ты собираешься наказать меня за ту шутку?       Арс усмехнулся:       – Это не наказание. Я хочу проверить: действительно ли ты собираешься быть таким послушным, как обещал. Я отшлёпаю тебя просто так.       В тишине кабинета, где они разговаривали вплоголоса, Арс услышал сдерживаемый вздох. Ещё некоторое время цесаревич решался или, может, решал – а потом упёрся ладонями в стол, слегка наклоняясь.       Арс смотрел на это зрелище заворожённо: почти не моргая и уже не в силах скрывать тень улыбки, тронувшую губы. В паху всё явственнее отдавалось эхо удовольствия.       Растянув ещё несколько мгновений, он снова провёл по коже снизу вверх, поднимаясь с ноги на ягодицу, а потом ударил.       Цесаревич вскрикнул, совсем забыв, что несколько секунд назад сам старался вести себя как можно тише. Он выпрямился и возмущённо развернулся. Арс сразу же поднял руки, обращая их ладонями вперёд:       – Я не настаиваю, – напомнил он и насмешливо поднял брови.       Грудь цесаревича ускоренно вздымалась и опадала. Так с ним ещё никто себя не вёл и он был, мягко сказано, возмущён. Однако Арс видел, что усилием воли он старался справиться с этим чувством и договориться с собой.       – Ты мой телохранитель, – вспомнил он. – Ты ведь должен моё тело беречь.       – М-м, – легко согласился Арс. – И ты знаешь, что я не причиню тебе вреда.       И цесаревич снова замолчал, пытаясь не то понять эту ситуацию, не то примириться с ней. Это было непросто, но отказаться от их с Арсом прежнего общения, видимо, было сложнее и, ещё некоторое время посверлив невозмутимого телохранителя взглядом, он развернулся к столу и снова принял ту позу, которую сам же для себя выбрал.       От странного удовольствия Арс куснул себя за губу изнутри, чтобы не расплыться в совсем уж откровенной улыбке.       Что ж, хорошо. Наследник престола был согласен на его условия.       Арс снова на некоторое время задержал руку на ягодицах, поглаживая то место, где они сходились, образовывая скорее нежную, чем упругую ложбинку, а затем ударил. Цесаревич, теперь готовый к шлепку такой силы, сдавленно простонал сквозь зубы.       Третий удар последовал без предупреждения, но на этот раз упрямец только вздрогнул всем телом. На этом стоило остановиться. Хоть мальчишка и проявлял покладистость, оставить на его теле видимые отметины было бы глупым риском. Разгорячённый Арс обнял цесаревича под животом, а второй рукой не особо ласково огладил бедро.       – Видишь? – раздался робкий вопрос. – Я обещал слушать, и я сдержал обещание.       – Да, – согласился Арс, продолжая поглаживать чуть мягче. – Я действительно убедился.       А дальше условия ставить уже было нельзя. На дальнейшее цесаревич должен был согласиться или не согласиться сам, без указаний. Продолжая одной рукой обнимать мальчишку, Арс расторопно расстегнул верхнюю одежду, развязал тесёмки исподнего и прижался членом к оголённым бёдрам. Уверенно, но без грубости оттянул в сторону одну из ягодиц, давая затвердевшему стволу члена лечь в промежность. Цесаревич замер в ожидании того, что последует дальше.       Вот теперь Арс оказался на тонком льду: по сути, он сам загнал подопечного в ситуацию, когда он, вроде как, просить не должен, а отказываться сам зарёкся. «Да»? «Нет»? Что означало его молчание?       Арс тоже облокотился на стол:       – Я собираюсь в тебя войти, – тихо произнёс он под самым ухом.       – Хорошо, – последовал такой же негромкий ответ.       Ну нет. Арса эта ситуация заводила, но не настолько, чтобы рискнуть своей будущей властью. Наследник престола должен доверять ему и нуждаться в нём, а не бояться и злиться. А потому тихо, но отчётливо он предупредил:       – Я разрешаю тебе отказаться.       В ответ последовала тишина. Цесаревич колебался, поставленный перед странным выбором, возможно, только теперь пытаясь осознать, насколько он хочет находиться в этой ситуации. А затем Арс почувствовал, как о его член потёрлись бёдрами, сначала осторожно, а потом смелее проводя промежностью сверху вниз и обратно.       – Я сказал, что даю тебе выбрать, – строже напомнил Арс. – А не действовать по своему усмотрению.       Цесаревич тут же замер:       – Прости… Я согласен. Ты можешь сделать, что хочешь.       Арс едва ощутимо кивнул:       – Вот такой ответ принимается.       Он вылил на ладонь немного масла и, стараясь не закапать их одежду, смазал член и провёл по промежности. Анус скромно сжался, словно стыдясь того, что он вообще был, и, сильнее заводясь от этого стеснения, Арс намеренно несколько раз прошёлся по нему головкой, а потом толкнулся внутрь.       Цесаревич вскрикнул и выпрямился.       – Тише, – прошептал Арс, нежно обнимая его за плечи сквозь нежную ткань рубашки. По импульсивной реакции ясно чувствовалось: это было не возмущение, не неожиданность, – на этот раз цесаревичу действительно было больно. – Тише.       Арс водил губами по завитку уха, тепло дышал в волосы, касался губами виска. Снова понимал и принимал не осуждая, помогал, направлял, и принц невольно обмякал под этими прикосновениями.       – Ты был не готов. Я почувствовал, – успокаивал он, гладя промежность испачканной в масле рукой и уделяя особое внимание потревоженному анусу. По правде говоря, в вопросе близости с мужчинами Арс не был опытен и теперь осознавал, что, видимо, повёл себя слишком резко. – Нужно было медленнее, – на всякий случай, указательным пальцем он проник внутрь, дополнительно смазывая маслом изнутри.       И цесаревич, наконец, снова слыша этот спокойный, участливый голос, с готовностью отдавался объятиям, полностью доверяясь. А Арс не использовать эту уловку уже не мог, потому что, хоть минуту назад и уверял цесаревича, что даёт ему право выбора, больше давать этот выбор был не готов и теперь лаской ненавязчиво, но верно оттеснял в нужном ему направлении. Головка члена снова упёрлась в анус, и на этот раз Арсу показалось, что цесаревич действительно постарался расслабиться. Он вошёл медленно-медленно, и, чем глубже проникал член, тем больше это кружило голову. Когда он вошёл полн остью, его подопечный издал негромкий, но непритворный стон удовольствия, скрытным эхом отозвавшийся в Арсе.       Цесаревич говорил правду: когда он хотел, он мог быть очень хорошим.