Государственные границы

      Арс высвободил пуговицу из петлицы и поднял взгляд. Глаза цвета жжёного бренди обожгли в груди ровно так же, как настоящий глоток креплёного напитка: он никуда не спешил, но был готов мгновенно одурманить даже своим ароматом – только наклонись ближе. Овладевшая Арсом приятная рассеянная собранность заставила было с почти ожесточённым усердием взяться за остальные пуговицы рубашки своего любовника – но всё-таки бросить и начать расстёгивать свою: так быстрее. И его поняли и тоже, в свою очередь начали раздеваться: ловко, без стеснения.       Они слишком долго не виделись.       Запутавшись от чрезмерной спешки в рукаве, Арс нетерпеливо набросил рубашку обратно на плечи и втянул своего любовника в жадный поцелуй, хватая за выразительные изгибы челюсти и даже не гладя, а, скорее, впитывая ощущение от ровной щетины – в меру жёсткой и мягкой, – скользящей под подушечками больших пальцев.       Два проклятых месяца. Это вообще-то мало, если смотреть в перспективе человеческой жизни, но, на самом деле, это очень много. За это время движутся шахматные фигуры на политической доске. Меняются расстановки. Разбиваются союзы и создаются новые. Угасают чувства. В канделябрах догорают свечи – огарки выбрасывают и на их место вставляют новые. Свежий воск. Запах мёда. Всё так быстротечно в этой жизни.       Два месяца. Это до сведённых скул долго, когда вместе с цесаревичем склоняешься над атласом. Или склоняешься над цесаревичем, удовлетворяя его растущую, всё более заметную жажду внимания. И это так быстро и совершенно незначительно сейчас.       Ничего не имеет значения.       Арса распутали из рубашки, и он позволил оттеснить себя на постель. Шторы были опущены, и они не гасили свечи. Пусть горят. Пусть завтра придётся менять их все: у них нет ни времени, ни желания заниматься любовью в темноте. Дима был не таким, как цесаревич, совершенно. Не был, в первую очередь, робким юношей, но дело не только в этом. Он сам по себе был иным. Внутри. Робость, отсутствие опыта – всё-таки шелуха: со временем облетает. А Дима был-...       – А-ах!... – Арс простонал почти шёпотом: чтобы случайно не услышал кто-нибудь в коридорах.       Как бы там ни было, всё-таки глупо было бы спорить, что наличие опыта тоже было весомым плюсом в их союзе. Арса касались – не трогали: именно касались со знанием дела – в таких местах, где не касался, пожалуй, никто. Ну, по крайней мере, так ю не касался никто. Дима точно был с мужчинами – и не пару случайных раз. Он знал, где и как можно и нельзя. Он не переключал внимание Арса, готовя его к их акту любви: в этом не было необходимости. Арсу не приходилось расслабляться: его расслабляли, ему давали захотеть отдаться, и в этом и была настоящая дипломатия. Они наслаждались: процессом, друг другом, – они пили друг друга, как дорогие напитки, неспеша, капля по капле.       Дима вошёл в него. Арс развёл ноги ещё шире, давая ему возможность при желании прильнуть – если, конечно, Диме захочется. И снова взглянул в его пьянящие глаза. Не потому что было стыдно смотреть, как его член входит внутрь до самого основания – на это они уже насмотрелись, да и Арсу не нужно было видеть, чтобы чувствовать его внутри. Но потому что ему нравилось смотреть Диме в глаза. Пытаться нащупать его чувства и знать, что это сделать ему не позволят. И знать, что в этом и нет необходимости, потому что в одном они честны друг с другом: им хорошо.       И оттого ещё пристальнее всматриваться в глаза и ещё упорнее пытаясь угадать, что же всё-таки там, за поволокой наслаждения.       Мягкий толчок. Ещё один. Ещё… Они не занимались любовью: они танцевали.

***

      Складки постели ещё хранили жар их близости.       – Так не хочется уходить от тебя, – Арс поднял на Диму одни глаза: не хотелось двигаться вообще.       Дима, видимо, наклонил голову поближе и коснулся макушки Арса подбородком:       – Не уходи, – ответил не прося, не позволяя, а просто как данность: можно не уходить.       Было «можно», но было нельзя: нельзя было оставить цесаревича без ночной охраны. Вряд ли, конечно, именно сегодня что-нибудь случится, но в работе Арса места для «вряд ли» нет. Ну, и, если Арс выйдет рано утром из покоев посла Швеции, это явно запомнят. И истолкуют верно: здесь едва ли можно подумать на что-то другое. Из хорошего – Диме ничего из этого не нужно было объяснять. Поэтому вместо ответа Арс тихо улыбнулся чему-то своему, отвлечённому.       Дима осторожно приподнял его голову со своего плеча.       – Хочешь шампанско?       Арс лениво приподнял брови:       – Ну, раз уж ты меня согнал – почему бы и нет.       Дима поднялся, набросил камзол на голое тело, подошёл к столику.       – Ещё не слишком согрелось, – довольно заметил, отгибая проволоку и вынимая пробку.       Арс из-под ресниц разглядывал, как поблёскивает шёлк, скрывающий Димино тело, и как отражаются язычки пламени свечей в гранях его рубиновой броши. Вокруг камней словно лентой сложным узлом вилась золотая оправа. Это могло бы выглядеть пошло – и, если откровенно, оно так и выглядело. Золотая брошь на золотой ткани камзола. И, что самое главное, Дима выдерживал эту пошлость. Он нередко бывал прямолинейным, даже как будто слишком для дипломата, но всегда в рамках, балансируя где-то на тончайшей грани. И эти вот пошлые рубины на нём становились скромнее, будто ещё и не дотягивали до масштаба его проницательности и влияния.       Дима вложил бокал Арсу в руку и осторожно поднёс свой. На секунду пространство между ними заполнил тихий – впрочем, от этого не менее вульгарный – звон хрусталя. Дима сразу отпил из своего бокала – а Арс не постеснялся свой глоток отложить немного на потом, позволяя себе молча, с намёком на улыбку следить за Димой взглядом. Неотрывно. Смотреть, как колышется ткань камзола, пока он отходил к окну. Смотреть, как смещаются блики на атласе шторы, когда Дима чуть отодвинул её, любуясь на ночной дворец.       – В Петергофе было по-другому, – задумчиво заметил он.       И Арс – тоже задумчиво и лениво – согласился:       – М-м, да… – и, помолчав немного, добавил: – в ноябре там холодно: на заливе почти всегда шторм.       – Ты не думал никогда, – продолжал Дима так же неторопливо, – о власти?       Арс вздохнул и мягко посмеялся:       – Думаю. Каждый день. После каждой трапезы и перед сном.       Дима тоже негромко успехгулся.       – И всё-таки я серьёзно. – Продолжая смотреть на луну, он отпил ещё немного шампанского из бокала. – Ты умный. У тебя подвешен язык. Ты отличаешь Австрию от Австралии…       Арс приподнялся на локте и устроился удобнее.       – Меня не прельщает быть на виду. Я и так обладаю достаточным влиянием на наследника.       – М-м… – Дима задумчиво водил кончиками пальцев по бахроме. – И довольствуешься тем, что есть?       Арс посмеялся.       – Ну, а ты почему не у власти? Довольствуешься должностью дипломата?       И не увидел, но понял, что Дима едва заметно улыбнулся:       – Резонно. Но у дипломата больше власти, чем у телохранителя.       – Ну, номинально – да, – Арс снисходительно кивнул. – Но номинальную власть ещё надо удерживать.       – Тоже резонно.       – А по мне, лучше быть серым кардиналом, чем живой мишенью.       – Ну… – Дима задумался, а Арс вдохнул празднично-терпкий аромат шампанского. Пригубил немного, чувствуя, как пузырьки покалывают язык. – Власть – это, можно сказать, дипломатия. А в дипломатии, как в фехтовании: не обязательно быть мишенью. При наличии определённых навыков… можно самому бить по мишеням. И потом, влияние на цесаревича скоро тебе не понадобится.       Арс резко взглянул на Диму. В покоях царила тишина, и он тихо, стараясь быть не услышанным, сплюнул шампанское обратно в бокал.       – В каком смысле?       Нет, вообще-то Арс понимал, что Дима о чём-то отвлечённом… Но привычка заставила отказаться от алкоголя, как только на горизонте замаячила необходимость в быстроте реакций. Следующая фраза Димы напоила каждую клеточку тела напряжённой готовностью:       – Во дворце заговор. Утром коронуют графа Донаурова – это наша кандидатура. Человек, готовый вести более чем выгодную политику в отношении Шведского государства. – Было слышно, как потрескивают фитили свечей. – Тем не менее, у меня достаточно дипломатических навыков, чтобы посадить на престол тебя.       Арс сел на постели, посмотрел сквозь Диму, потом – снова на него и тихо посмеялся:       – Я почти поверил. Да, так обычно заговоры и организовывают: прямо во время собственного визита.       – М-да, мне тоже это не понравилось, – Дима наматывал бахрому на указательный палец. – Репутация марается дурацкими подозрениями, да и небезопасно… Но это часть плана: Швеция запросит особые привилегии, раз уж её дипломатам причинили серьёзные неудобства. Ну, и нашу часть дворца охраняют. Но всё-таки не помешает, конечно, быть осторожнее.       Арс, стараясь выглядеть расслабленно, встал с постели и принялся одеваться. Без видимой спешки, но не медленно.       – Ну так что, Арс? – Дима повторил свой вопрос. – Как ты относишься к настоящей власти? Готов ли ты?       Пуговицы на рубашке застёгивались неохотно, будто стараясь не пустить Арса во дворец, превратившийся в мышеловку.       – Жаль Донаурова, – бросил Арс как бы невзначай. – Его завтра император прикажет повесить. Если охрана уже не заштопорила, конечно.       Продолжая смотреть в окно, Дима заметил:       – Император, скорее всего, уже убит. У цесаревича счёт идёт на минуты.       Арс застегнул камзол и стремительно подошёл к двери. Положил пальцы на ручку.       – Я бы хотел тебя видеть там, – произнёс Дима. – В зале государственных переговоров. А не за дверью.       Арс открыл дверь и вышел из Диминых покоев.       Дворец словно дышал уродливой тайной. Все спали и не спали одновременно. Арс не очень помнил, как долетел до покоев цесаревича, потому что на то, чтобы запоминать, концентрации не хватало: он слишком вслушивался в шорохи гобеленов и скрипы паркета, стремительной тенью пробираясь по тёмным коридорам. У покоев цесаревича не было стражи.       «Уже», – мелькнуло в мыслях, и сердце упало. Он распахнул дверь – тишина.       Пока ещё хорошая, не страшная тишина. Цесаревич вздохнул во сне и повернулся на спину.       Так…       Арс затворил дверь и вставил шпагу в ручки, как засов.       Так… надо подумать. Но быстро.       Арс подошёл к постели Его высочества, резко сдёрнул одеяло – наследник сонно разлепил веки, пытаясь понять, что происходит.       – Арс… – недовольно протянул он.       – Тс-с! – Арс опустился на колени, приложил ладонь цесаревичу ко лбу – вроде, жара не было. Приложил ладонь к груди, там, где билось сердце. – Ты что-нибудь пил? Приносили что-нибудь перед сном?       – Чт… – разбуженный цесаревич не был готов к такого рода вопросам. – Арс… – недовольно вздохнул, – ты о чём?       Вроде бы, сердце билось ровно.       – Вставай! – строго прошептал Арс.       Цесаревич недовольно вздохнул. Он знал, где был Арс сегодня вечером.       – Арс, ты…       – Во дворце заговор, – отрезал Арс. – Император убит.       – Заговор? – его тут же крепко схватили за руку и попытались притянуть к себе, но Арс воспользовался и вытащил цесаревича из постели. – Что… как? Отца убили?!       – Скорее всего, – Арс уже тащил своего подопечного к окну. – Я не видел: торопился к тебе.       Распахнул окно. В комнату ворвался холод ноябрьских заморозков. Попробовал оценить высоту.       Нет. Тут никаких простыней не хватит, чтобы цесаревич невредимым спустился вниз. Да и заметят простыни с нижних этажей. И цесаревич всё равно лезть в окно забоится.       Запер окно и задёрнул шторы.       – Арс! – в голосе цесаревича слышался страх. – Что нам делать?       – Покинуть дворец. Срочно. Пока не подавят это… сумасшествие, – в его руку снова вцепились сильнее. – И готовиться к коронации. Но это потом. Сначала выбраться из дворца.       – Арс…       – Одевайся.       – Арс, я боюсь!       – Я знаю, – Арс заставил себя ответить мягче. – Я знаю.       Сердце отказывалось колотиться тише и медленнее. В голове – даже не в голове, во всём теле – пульсировала только одна мысль: быстрее! Но он чувствовал: иначе этот мальчишка упрётся, не захочет покидать покои, возможно, повысит голос, – а этого сейчас нельзя. Они должны были сотрудничать, а не противостоять.       Стараясь хотя бы казаться спокойным, он прижал мальчишку к себе. Положил одну руку ему на плечо, другую – на макушку.       – Конечно, страшно, – говорил он почти шёпотом. – Но мы же не можем остаться здесь.       – Давай запрём дверь, – голос цесаревича звучал умоляюще.       – Не поможет, – ответил Арс спокойно. – Они все придут сюда: за тобой. Ты же не дашь им так просто взять себя. Ты же будущий император.       – Я не готов! – цесаревич всё ещё пытался спорить. Не с Арсом – с этим безумием. – Я не смогу править.       – Ну как это? – Арс погладил его по волосам. – Сможешь, конечно. Ты ведь столько к этому готовился.       – Не к этому. Не к такому!       – Знаю, – Арс снова согласился. – Но я же буду рядом, – сказал и почувствовал, как, наконец, цесаревич чуть расслабляется в его руках. – Я всегда рядом. Одевайся. Нам надо тебя отсюда увести.       Арс помогал цесаревичу застёгивать рубашку, а сам вслушивался в звуки в коридоре.       – Мы пойдём в Южное крыло.       – Восточное же ближе к выходу?       – Да, – подтвердил Арс. – И, думаю, там нас уже ждут.       Если, конечно, не ждут сразу за дверями покоев.       – Идём.       Он подвёл цесаревича к двери и остановился ещё ненадолго.       – Не выходи сразу за мной. Подожди, вдруг там что… Вынул шпагу из ручек. Ему снова вцепились в руку:       – Арс!       – Тс-с-с! – протянул он. – Мы обязательно выберемся. А потом решим, что дальше делать. Да?       И, получив в ответ неуверенный кивок, не стал больше ждать и потянул цесаревича в коридоры. Там было темнее: окна выходили во внутренний двор, менее освещённый.       – Может, хотя бы лампу возьмём? – предложил цесаревич, пока Арс пытался привыкнуть к новой темноте. – Ну свечку хотя бы.       – Нет, – прошептал Арс едва слышно. – Так нас быстрее заметят.       Он вытянул цесаревича в коридор, держа шпагу наготове.       – Ты скоро привыкнешь и будешь видеть. Не разговаривай, пока мы не выйдем из дворца. Держись у меня за спиной.       И они заспешили по коридорам, где с каждого гобелена за ними следили фигуры людей и животных. Арсу теперь ковры казались слишком жёсткими, паркет – слишком старым: уж очень слышны были, как ему казалось, их шаги, хотя они и старались ступать беззвучно. Когда они проходили мимо Изумрудной залы, Арс подумал о том, что зря одел цесаревича в светлое. Да и сам тоже был в белой рубашке – теперь они, два светлых пятна, были хорошо заметны: чем больше глаза привыкали к темноте, тем больше это становилось понятно. Стоило бы надеть рубашки из тёмного сукна для конных тренировок, но уже поздно было что-то менять: возвращаться бы было самоубийством. И Арс продолжал тянуть цесаревича по Южным коридорам к парадному выходу – в надежде, что караулят у чёрных. Он сбился со счёта, сколько раз уже прижал цесаревича к стене или попытался спрятать за вазу или в дверную нишу. Иногда – из ложных опасений, иногда – не зря. Кто бы ни проходил ночью по дворцовым коридорам, сегодня их, скорее, ждали враги, чем друзья. Даже среди слуг.       На последнем лестничном пролёте было заметно прохладнее, и от этой прохлады веяло спасением. Всего несколько ступенек, потом – влево по длинному коридору, скорее всего, ещё чаще прижимаясь к стенке, ещё усерднее вслушиваясь в зыбкость тишины, чтобы, наконец, вырваться на улицу – и снова жаться вплотную к стенам дворца – теперь уже опасаясь окон и пистолетов, но это потом. От этого их всё ещё отделяли несколько ступенек и мириад шагов вперёд, практически наощупь.       На выходе с лестницы их и караулил Назимов. В тёмной рубашке – подготовился. Правда его лицо и шею, а главное – кисти его рук Арс всё равно видел.       Назимов выглядел довольным. Им владел азарт охотничьей собаки, которая первая выследила добычу. Наугад протянув руку за спину, Арс толкнул цесаревича на лестницу, чтобы освободить пространство за спиной для манёвров.       – Вас не тронут, граф, – голос Назимова звучал осторожно и, вместе с тем, угрожающе. – Только его.       И, видимо, сам уже к концу фразы придя к пониманию, что Арс цесаревича добровольно не отдаст, не договорив сделал выпад.       Внезапный. Не очень-то правильный – потому что и сам не был к нему по-настоящему готов. И Арс даже не парировал – практически оттолкнул его гардой и вонзил клинок в горло, выбивая короткий удивлённый всхлип.       Всё.       Так быстро.       Выдернул лезвие, давая крови хлынуть из раны, подхватывая своего ученика и осторожно опуская на пол, чтобы не привлечь шумом кого-нибудь ещё. Назимов, наверное, хотел закричать, но вышел хрип.       – Тс-с-с, – Арс заботливо зажал его рот ладонью. Манжета и часть рукава его рубашки стали мокрыми. – Тихо… Тихо… – он словно баюкал это почти уже неживое тело. Лишь бы только быстрее умер – и не мучиться, и чтобы затих уже, наконец, и дал им пройти незамеченными. Сзади раздался короткий вскрик.       Арс обернулся.       Коридор словно упал под воду: одним махом – и мгновенно замедляясь почти до нуля. Из груди цесаревича торчало тонкое лезвие. То ли ещё несколько мгновений, то ли – целую вечность. А потом – словно вытянулось внутрь: скрылось под рубашкой, оставляя в ткани рваную, быстро разраставшуюся тёмную точку. И взгляд цесаревича стал рассеянным, лицо – таким расслабленным. И, когда лезвие вышло до конца, ему словно дали команду «вольно», и он упал. Сначала – на колени. А потом –всё так же безразлично – начал крениться вперёд, и Арс, как сквозь сопротивление чего-то вязкого, метнулся к нему, подхватывая под мышки, чтобы у него на руках вместо одного трупа оказался другой. А где-то над ним, на лестнице, тоже приглушённо, как сквозь толщи воды, медленно-медленно отдавался эхом чей-то бег вверх по ступенькам. Арс всё продолжал держать цесаревича, пропитываясь его кровью и слушая, как всё дальше от правосудия уходит убийца. И в сознании пульсировала только одна мысль: заговор свершился.       Арс отпустил бездыханное тело и побежал по коридору. Теперь, разумеется, беспрепятственно. Выбрался на улицу и, стараясь держаться как можно ближе к стенам, добрался до неосвещённой части улицы. И потом оттуда – так же, скрываясь во тьме, как будто сам был преступником, окольными путями, через канавки допетлял до штаба, хотя разделяла их с дворцом всего лишь площадь.       Ворвался внутрь. Дежурный, увидев его, опешил.       – Арсений Сергеевич.       – Это кровь цесаревича, – опередил Арс, перехватывая взгляд, направленный на прилипшую к телу окровавленную рубашку. – Во дворце заговор. Цесаревич убит. Император – возможно, тоже. Быстрее. Поднимай солдат!       Дежурный, было, рванул, но тут же остановился в замешательстве.       – Так н… надо доложить… старшему по званию. Иначе же самоволка…       – Ну?! – повысил голос Арс. – Кто старший по званию? Где он?       – Так ведь… – дежурный сосредоточенно поглядел в потолок, припоминая, кто сегодня был во дворце и в штабе. – Получается, граф Донауров, ваша светлость…       – Донауров – участник заговора, – ответил Арс. Несколько напряжённых мгновений они с дежурным просто смотрели друг на друга. А потом Арс заорал: – Поднимай солдат!

***

      Рука болела у локтя. Когда Арс оттолкнул клинок Назимова, он соскользнул с гарды на руку – Арсу тогда показалось, что плашмя, а на самом деле – остриём. Рану уже осмотрел лекарь, и теперь под свежей рубашкой руку стягивала повязка.       – Из всех кандидатур, пожалуй граф Донауров лучше всех подходит на роль монарха, – вполголоса рассуждал наставник императорской семьи. В его голосе звучали нотки сомнения. – Он был близок к государю, часто присутствовал на переговорах. К тому же, в широких кругах граф известен своей решительностью.       – М-да, – Арс деликатно прокашлялся. – Но дело в том, что, насколько мне известно, Швеция тоже решила, что граф – самая подходящая кандидатура.       – М-да…?       Наставник вопросительно поднял взгляд на начальника дворцовой охраны, и тот подтвердил:       – Скорее всего, это правда, Василий Андреевич, – понизил голос почти до шёпота, – сегодня ночью при обыске у него нашли шведские ассигнации.       – Хм…       – Мы, конечно, пока всё выясняем… – начал было начальник охраны – но, увидев, что наставник с задумчивостью, которую не зная можно было принять за рассеянность, остановил свой взгляд где-то за окном, не стал продолжать.       Некоторое время в комнатке царило молчание, только уютно потрескивал огонь в печке.       – А может, – предложил хранитель печатей, – барон Рейниш?       Стоявший у окна барон залился краской. Наставник промычал что-то неопределённое, но точно невесёлое.       – Ну а что? – не сдался хранитель печатей. – Ну, опыта у него меньше, конечно… Зато он и помоложе. – И, словно уже и сам смутившись, что предложил эту кандидатуру, добавил последний довод: – И умный.       Тут уже Арс не выдержал и снова кашлянул. На этот раз – насмешливо.       – Но, видимо, всё-таки не достаточно умный, чтобы догадаться брошь шведского посла хотя бы сегодня не надевать.       Рубиновая брошь в золотой оправе гордо сверкала на тёмном сукне сюртука. Видимо, Рейнишу в процессе незапланированных переговоров сам Дмитрий Темурович нацепил эту брошь в качестве гаранта – ему ведь нужна была новая кандидатура на случай, если план с Донауровым Арс выдаст с потрохами. А когда они договорились, в голове у барона было слишком много мыслей, и он просто забыл её спрятать. Барон бегло глянул на украшение, но тут же поднял взгляд и залился краской.       – Это… – возмущённо возразил он, – Это не то, чем кажется, граф!...       – А что тогда? – поинтересовался Арс. – Боевой трофей, снятый с тела жертвы? Но ведь Дмитрий Темурович жив-здоров. Ведь жив-здоров, я надеюсь? Или вы действительно заштопорили неприкосновенную персону, и к нам теперь ни одно государство делегацию не отправит?       – Да… нет… – растерялся барон.       – М-да… – озадаченно крякнул хранитель печатей. – Господин барон… Я и не заметил: вид у вас болезненный. Вы, наверное, ступайте отдохнуть. Выпейте хорошего бренди…       Арса резануло.       – Главное – придите в себя, – мягко уговаривал хранитель печати, под локоток провожая барона к выходу и, согласно дворцовому этикету, давая возможность хотя бы формально – и, скорее всего, временно – сохранить лицо.       За бароном прикрыли дверь, и в их совещательной келье снова наступила тишина. Арс тоже выглянул в окно. Ночью вдруг повалил снег, и к утру город был белый, как лист бумаги. И в этом было какое-то торжественное спокойствие.       – Я даже не знаю… Арсений Сергеевич, – произнёс, наконец, наставник. – Признаться честно, я вижу только один возможный вариант.       Арс учтиво посмотрел на человека, чей голос во дворце был самым весомым, и ему бесхитростно ответили:       – Вы.       У Арса всё внутри смешалось и перевернулось. Он смущённо усмехнулся:       – Я? Василий Андреевич, я бы не…       – Ну? – спросили его мягко, почти по-отечески. – Что, у вас есть другие предложения?       Арс растерялся.       – Ну… Ну граф Щеглов, например… – и, видя, что его предложение наставника совсем не впечатлило, судорожно попытался хоть что-нибудь придумать. – …Да у него и сестра… мадемуазель Щеглова – какая красавица. То, что нужно для дипломатических союзов. А я – что?       Наставник едва заметно покачал головой:       – М-м… дипломатические союзы – это, конечно, важно. Но граф Щеглов уж слишком молод. Другое дело, будь это цесаревич, законный наследник. Но человек со стороны…       – Так ведь вы рядом будете, – истово возразил Арс. – Вы подскажете, направите…       – М-м… да нет, граф, – наставник мягко отклонил его натиск. – Не в этом дело. Если трон займёт такой юный преемник, да ещё без права наследия, Российская империя будет под постоянной угрозой нападения. Такого молодого монарха кто угодно прельстился проверить на зуб: а не сдаст ли державу без боя.       Арс куснул губу. Возразить было нечего – но и соглашаться он не хотел.       – Ну? Арсений Сергеевич.       Арсений судорожно искал оправдание.       – За меня и не проголосует никто. Я же до сегодняшнего дня только шпагой махал.       И, пока министры заключали негласные взаимовыгодные союзы друг с другом, Арс укреплял один-единственный союз – с цесаревичем.       – Ну, – успокоил его наставник, – к моему мнению во дворце много кто прислушивается. И мой голос имеет всё-таки больший вес, чем некоторые другие голоса.       – Василий Андреевич, – взмолился Арс, – но я ведь совсем… у меня и опыта нет.       – Так ведь я буду рядом. Дам совет. От ошибок – предостерегу.

***

      У залы переговоров снова раньше всех появился Дмитрий Темурович. Белый свет улиц из окна за его спиной засвечивал силуэт, но Арс, конечно, всё равно его узнал.       Арс неторопливо приближался к концу коридора с ощущением внутренней пустоты и – вместе с тем – наполненностью чем-то совершенно иным.       Ему так нравилось называть шведского дипломата Димой. Было в этом, с одной стороны, выражение особой близости, а с другой, – странное удовольствие от понимания, что он на самом деле, никогда не станет Димой. Он Деметриус, наверное, или как правильно будет по-гречески?...       – Дмитрий Темурович, – Арс чинно поклонился.       – Арсений Сергеевич, – ему ответили таким же поклоном. – Я рад, всё же, видеть здесь именно вас, а не графа Донаурова.       Арс польщённо кивнул и добавил:       – И не барона Рейниша, – неопределённо улыбнулся.       – О, этому я рад вдвойне.       – Да, да... – Арс отвёл взгляд в как бы в задумчивости, а потом вспомнил невзначай. – Кстати, у него нашли вашу брошь.       Дмитрий Темурович поднял брови в таком настоящем удивлении:       – Да что вы говорите? – Поймал Арсову услужливую улыбку. – Надо же. А я думаю: куда она подевалась.       Арс галантно кивнул:       – Ну разумеется.       – Арсений Сергеевич, – к Арсу подошёл камердинер. У залы понемногу начали собираться министры и дипломаты. Двери открыли, и все начали заходить и занимать свои места в ожидании Арса. – Прошу извинить, что беспокою вас в такой важный момент. Скажите, пожалуйста, может, у вас есть какие-нибудь поручения?       Арс посмотрел в залу переговоров. Пустовало только место во главе стола, и – что было ужасно странно – это было его место.       – Да, – рассеянно произнёс он. – У меня есть поручение для вас и для слуг. Пусть заменят свечи. Везде, во всём дворце. Особенно в крыле для иностранных делегаций.       Кажется, камердинера такая просьба несколько озадачила:       – Прямо сейчас? Во всём дворце?       – Да. Просто выньте огарки, выбросьте и поставьте новые.       Камердинер смущённо потёр подбородок:       – Просто, наверное, не все они пока догорели…       – Думаю, догорели, – ответил Арс, глядя на Дмитрия Темуровича. – А даже если нет – ничего страшного: всё равно поменяйте. Скажите, это мой приказ.       Находиться в зале переговоров было непривычно и неуютно. Все взгляды, как стрелы, были устремлены на него. И довольный, лукавый взгляд Дмитрия Темуровича – тоже. Арс понимал, почему этот шведский дипломат именно ему предложил занять место монарха: они с графом Донауровым во многом были похожи. Оба харизматичные, решительные – и оба не слишком разбирались в политике. Вот только преимущество Арса заключалось в том, что он этот свой недостаток осознавал.       – Господа, – поприветствовал он присутствующих. – Этой ночью произошли страшные события.       В знак согласия с ним все ненадолго опустили взгляды. Кто-то – искренне, кто-то – скрывая удовлетворение.       – К прискорбному совпадению, во время заговора нашими гостями были послы Шведского государства.       На этих словах Дмитрий Темурович посмотрел на Арса тем самым взглядом, каким смотрел в их особенно интимные моменты.       – В связи с этим, я считаю особенно важным пересмотреть некоторые аспекты наших взаимоотношений.       Дмитрий Темурович удовлетворённо кивнул. Василий Андреевич – едва заметно нахмурился. Арс выдержал паузу ещё нескол ько мгновений, вдохнул и произнёс, стараясь звучать невозмутимо:       – Российская империя объявляет Швеции войну.