Маскарад

Бумага за печатью Третьего отделения лежала на столе, как трофей, добытый с боем. Она пахла сургучом, официальностью и победой. Но странное дело — сам победитель, Александр Сергеевич Пушкин, не ощущал ни малейшего торжества. Вместо сладкого вкуса исполненного желания во рту стояла горечь, будто он проглотил пепел. Поэт получил всё, что хотел. Сейчас в соседней комнате звенели женские голоса: мать Натали, Наталья Ивановна, с непоколебимой важностью обсуждала приданое, сестры, Александра и Екатерина, щебетали о нарядах. Изредка доносился сдержанный, мелодичный смех его невесты. Звук, который должен был заставлять его сердце трепетать, теперь почему-то действовал на нервы, как скрип несмазанной двери. Эта предсвадебная суета, вся эта возня с кружевами, визитами и сплетнями казалась ему вдруг невыносимо мелкой, пустой, почти пошлой. Его мысли, против воли, упрямо возвращались в высокие, строгие кабинеты Зимнего дворца. Туда, где пахло не духами и пирожными, а старыми книгами, воском и властью. Где говорили не о тюлях и бриллиантах, а о судьбах империй и смысле бытия. Где его встречал не восторженный взгляд влюбленной девушки, а холодный, усталый взор человека, несущего на своих плечах тяжесть целой страны. Он вспоминал Бенкендорфа. Не того, что язвительно отпускал колкости, а того, чьи усталые глаза вдруг наполнялись странной, почти отеческой тревогой. «Вы правда считаете, что это то, что вам надо?» Этот вопрос теперь звучал в его голове навязчивым звоном. Он вспоминал их споры — яростные, полные взаимной ненависти и… как это ни парадоксально, — какого-то странного, интеллектуального наслаждения. С Бенкендорфом он чувствовал себя живым. Его гений наталкивался на стальную волю, его страсть — на ледяной расчет. Это была борьба титанов, а здесь, в этой гостиной, он был всего лишь жених, объект для обсуждения и расчёта. Он вспомнил Жуковского. Доброго, мудрого Василия, которого он оттолкнул в своем ослеплении. Тот взгляд полной потери, когда Жуковский уходил от него, не приняв его помощь. Он вспомнил императора — его напряженное, гневное лицо, полное презрения. Он, Александр потерял их. И ради чего? Тоска, чёрная и беспричинная, сжала его горло. Он резко встал из-за стола, заставив женщин вздрогнуть и умолкнуть. — Мне нужен воздух, — буркнул он и, не глядя на испуганное лицо Натали, ушёл в свой кабинет. Александр схватил перо. Стихи всегда были его спасением. Но сейчас они рождались не из светлой радости, а из самой гущи этой черной тоски, из этого противоречия, которое разрывало его душу на части. Безумных лет угасшее веселье Мне тяжело, как смутное похмелье. Но, как вино — печаль минувших дней В моей душе чем старе, тем сильней. Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе Грядущего волнуемое море. Но не хочу, о други, умирать; Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать; И ведаю, мне будут наслажденья Меж горестей, забот и треволненья: Порой опять гармонией упьюсь, Над вымыслом слезами обольюсь, И может быть — на мой закат печальный Блеснёт любовь улыбкою прощальной. Он накинул сюртук и, пробормотав что-то домочадцам о неотложном деле, выскочил из дома. Единственным человеком, с которым он мог сейчас быть откровенным, был его старый приятель, простой и верный Константин Данзас. Они встретились в их обычном кабаке. Данзас, уже изрядно навеселе, радостно замахал рукой. — Сашок! Жених! Давно не виделись! Что, невеста не пущает? Пушкин мрачно опустился на стул перед кружкой пива. — Отстань, Кость, с твоей невестой. — Ой, — Данзас понял, что дело дрянь, и заказал ему ещё по две кружки. — Что случилось? Похмелье до свадьбы? Редкий случай. Пушкин залпом осушил первую кружку и с силой поставил её на стол. — Случилось то, что я дурак, Костя. Получил всё, о чем просил, а внутри — пустота. Как будто меня обокрали. И самое ужасное… — он понизил голос, — самое ужасное, что я скучаю по… нему. — По кому? — не понял Данзас. — По Бенкендорфу, чёрт возьми! — почти выкрикнул Пушкин, и тут же озирнулся, боясь, что его услышат. — По его вечным придиркам, по его ледяным взглядам, по нашему… нашему противостоянию. Это было важно. Это что-то значило! А это… — он махнул рукой по направлению к своему дому, — это просто быт. Мещанское счастье. Я, выходит, всего лишь мещанин, который возомнил себя титаном. Данзас присвистнул. — Вот это поворот. Ты скучаешь по шефу жандармов. Это новый уровень, Саш. Даже для тебя. Может, просто выпьем? Лучшее лекарство! — Выпьем, — мрачно согласился Александр Сергеевич. — Будем пить, пока я не перестану видеть его уставшие глаза. Или пока не захочу увидеть их снова.

***

Сознание возвращалось к Пушкину медленно и мучительно. Сначала он почувствовал адскую боль в висках, будто по ним били молотком. Потом — неестественную жесткость постели под собой и наконец — запах. Не его собственного кабинета, пропитанного табаком и старыми книгами, и не дешевого трактира. Это был запах дорогого воска для мебели, суконного мундира и непоколебимого порядка. Поэт застонал и приоткрыл глаза. Взгляд зацепился за массивный дубовый потолок с лепниной, потом скользнул по стенам, заставленным книжными шкафами, и наконец упал на письменный стол, за которым сидел… Пушкин резко сел на диване, и мир поплыл у него перед глазами. — Вы? — его голос скрипел, как несмазанная дверь. — Где я? Александр Христофорович Бенкендорф, не отрываясь от бумаги, провёл пером по строке и, не поднимая глаз, произнес ледяным тоном: — В моем служебном кабинете. Где вы, судя по всему, решили устроить себе ночлег после вчерашних возлияний с господином Данзасом. Выражаюсь вашим слогом, для ясности. Пушкин схватился за голову. Обрывки памяти проносились в сознании: кабак, тоскливые разговоры, желание увидеть… нет, не может быть. Он в ужасе посмотрел на Бенкендорфа. — Я… я сам пришёл сюда? — Судя по тому, что вы были недостаточно пьяны, чтобы взломать дверь с двумя замками, — граф наконец поднял на него взгляд, полный холода, — вас впустили. Вы что-то невнятно бормотали о «справедливости» и «важном разговоре», а затем рухнули на этот диван в состоянии, несовместимом с человеческим достоинством. Мои часовые, видимо, решили, что проще вас впустить, чем иметь дело со скандалом на улице. Саша тяжело вздохнул и потёр переносицу. — И да, прежде чем вы спросите — Его Величество ещё не прибыл. И если вы цените то, что осталось от вашей свободы, а заодно и моей репутации, вам стоит исчезнуть до его появления. С этими словами Александр Христофорович встал, подошёл к книжному шкафу, нажал на почти незаметную фигурную розетку. С тихим скрипом часть шкафа отъехала, открывая узкий, тёмный проход в стене. — Потайной ход? — прошептал Пушкин, пораженный. — Я так и знал! Вы все здесь заговорщики! — Это служебный лаз для экстренных ситуаций, — сухо поправил его Бенкендорф. — Которой вы и являетесь. Проходите. Он выведет вас в переулок за зданием. Пушкин, всё ещё шатаясь, поднялся с дивана и сделал шаг к проходу, но потом остановился и обернулся. Он смотрел на Бенкендорфа — на его уставшее, строгое лицо, на тени под глазами. Этот человек, его главный враг, только что рискнул всем — своей карьерой, своим положением, — чтобы спасти его, Пушкина, от неминуемой опалы. — Зачем? — тихо спросил Саша. — Зачем вы все это для меня делаете? Выдаете бумаги, прячете меня от гнева государя… Зачем? Бенкендорф вздрогнул, будто Пушкин ткнул его раскаленной спицей. Его лицо на мгновение выдало что-то кроме привычной холодности — растерянность, даже страх. Он резко отвернулся, делая вид, что поправляет идеально прямые шторы. — Не приписывайте мне несуществующих мотивов, Пушкин. Я действую исключительно в интересах государственной стабильности. Ваш арест или новая ссылка вызовут ненужный резонанс в определенных кругах. Шум, сплетни, лишнее внимание к вашей особе. Мне это не нужно. Я предпочитаю тишину. Так что это чистая прагматика. Не более того. Он говорил это в стену, не глядя на поэта, и его голос, обычно такой уверенный, звучал натянуто и неестественно. Он не мог признаться. Не мог сказать, что за годы их странной войны он привык к этому вспыльчивому, неудобному, блестящие у в своей гениальности мальчишке. Что в его утомительной жизни, состоящей из доносов и приказов, их словесные дуэли были единственным по-настоящему живым делом. Что он, Александр Христофорович Бенкендорф, шеф жандармов, дорожил этим глупым поэтом, как хранитель зоопарка дорожит своим самым опасным и прекрасным зверем. — Теперь идите, — его голос снова стал твёрдым и металлическим. — Пока ваше присутствие здесь не стало причиной настоящего скандала. Пушкин всё ещё не уходил. Он смотрел в спину графа, и что-то в нём надломилось. Вся его злость, обида, позерство — куда-то испарились. — Александр Христофорович… — поэт произнес его имя почти неслышно. — Как мне… вернуть их? Расположение Жуковского… Государя? Бенкендорф обернулся. Он видел перед собой не бунтаря, не пьяницу, а потерянного, несчастного человека, который наконец начал задавать правильные вопросы. — Это зависит только от вас, — тихо сказал граф. — Перестаньте бороться с ветряными мельницами. Перестаньте искать врагов там, где их нет. Займитесь делом. Пишите. Женитесь. Живите. И дайте нам всем, чёрт возьми, наконец понять, что вы повзрослели. Их взгляды встретились. И в этот раз в них не было ни ненависти, ни вызова. Было лишь взаимное, горькое понимание. Пушкин молча кивнул, развернулся и скрылся в темноте потайного хода. Секретная дверь закрылась за ним беззвучно. Бенкендорф ещё долго стоял, глядя на книжный шкаф, а потом медленно подошёл к дивану, где ещё оставалась вмятина от тела поэта. Он провел рукой по прохладной коже, словно стирая невидимую пыль, и тяжело вздохнул. В воздухе витал едва уловимый запах перегара, дешевого табака и гениальности.

***

В личных покоях императора царила непривычная, почти домашняя атмосфера. День клонился к закату, последние лучи солнца робко пробивались сквозь тяжёлые шторы, окрашивая комнату в золотистые тона. Николай Павлович полулежал на широком турецком диване, сбросив свой жёсткий мундир и оставшийся в одной белой рубашке, расстёгнутом на груди. Его голова покоилась на подушке, а глаза были закрыты, но по лёгкой улыбке на губах было ясно, что он не спит. Василий Андреевич Жуковский сидел на краю дивана, прислонившись спиной к его согнутой ноге. В руках он держал томик своих же стихов, и его тихий, мелодичный голос заполнял пространство комнаты, смешиваясь с потрескиванием дров в камине. …О милый гость, святое прежде, Зачем в мою теснишься грудь? Могу ль сказать: живи, надежде? Сказать: прошедшему: будь?.. Большой палец императора нежно, почти незаметно касался руки поэта, ощущая под кожей тонкие сухожилия. Это было простое, интимное прикосновение, говорящее куда больше слов. Жуковский время от времени прерывал чтение, чтобы повернуться и шепнуть какое-нибудь замечание, от которого у Николая щекотало в ухе и по спине бежали мурашки. Император открыл глаза. В каминном свете его обычно строгий взгляд был томным и глубоким. — Читай дальше, — прошептал он. — Твой голос… он успокаивает меня, как ничто другое. Василий улыбнулся и продолжил, но его собственный голос стал тише, глубже, с лёгкой хрипотцой. Он чувствовал, как тепло тела Николая греет его сквозь одежду. Василий Андреевич читал уже не столько слова, сколько чувства, вкладывая в каждый слог всю нежность и преданность, которую не мог выразить открыто. Николай приподнялся на локте, его лицо оказалось совсем рядом с лицом поэта. Их дыхание смешалось. — Василий… — император приподнялся, и его губы коснулись уголка рта Жуковского, — иногда мне кажется, что только в этой комнате, только с тобой… я настоящий. Он поймал его губы в настоящий, медленный, глубокий поцелуй, полный непозволительной вне этих стен страсти и тоски. Книга тихо соскользнула с колен Жуковского на ковер. В этот самый момент раздался резкий, настойчивый стук в дверь. Они отпрянули друг от друга, как двое провинившихся лицеистов. На лицах мгновенно появились привычные маски — величавая сдержанность у Николая Павловича, учтивая скромность у Жуковского. — Войдите! — голос императора прозвучал властно и сухо, как будто только что в комнате не происходило ничего, кроме чтения государственных докладов. В дверь просунулся голова дежурного адъютанта, пунцово-красная от смущения. — Ваше Императорское Величество, простите за беспокойство… Срочное донесение от графа Бенкендорфа. Курьер ждёт. Николай вздохнул, с раздражением проводя рукой по лицу. — Подайте. Конверт с знакомой печатью Третьего отделения был на серебряном подносе. Император, не глядя на адъютанта, взял его, и слуга мгновенно исчез, стараясь не смотреть по сторонам. Николай разорвал конверт, пробежал глазами по тексту. Его брови поползли вверх, а на губах появилась неуместная улыбка. Он перечитал донесение ещё раз и вдруг рассмеялся — коротким, искренним смехом. — Что такое? — настороженно спросил Жуковский. — Наш… общий друг, — Николай протянул ему бумагу, — судя по всему, пытается заслужить прощение. В донесения граф Бенкендорф сухим казенным слогом доносил, что «А.С. Пушкин, в ознаменование своего скорого бракосочетания и желая засвидетельствовать свое глубочайшее почтение В.А. Жуковскому, препроводил тому… подарок». Далее следовало подробное описание. Жуковский начал читать, и его глаза постепенно округлялись. Он дочитал до конца, посмотрел на Николая, потом снова на бумагу, и тихий смех, сдавленный и невероятно трогательный, вырвался у него из груди. — Нет… Это невозможно… Он с ума сошёл! Подарком, который Пушкин с помпой отправил во дворец, чтобы замолить вину перед Жуковским, было… …чучело ворона. Огромное, глянцевое, с блестящими стеклянными глазами. К лапке птицы была привязана записка с единственной строчкой: «Светлана, прости. Теперь он будет каркать обо мне, вместо тебя. Твой А.П.» Николай, глядя на смеющегося Жуковского, снова почувствовал то странное теплое чувство, которое вызывал в нём только этот человек. Гнев и раздражение на Пушкина растворились в этой абсурдной, чисто пушкинской выходке. — Знаешь, — сказал Император, подходя к Василию и снова опускаясь рядом с ним на диван, уже не скрывая своих чувств, — возможно, этот безумец всё-таки чего-то стоит. Если он может заставить тебя так смеяться даже после всего, что случилось. Император обнял поэта за плечи, и смех Жуковского постепенно стих, сменившись счастливой, спокойной улыбкой. — Он многого стоит, — тихо согласился Василий, глядя в любимые глаза. — Как, впрочем, и чучело. Его надо будет поставить на видное место. Для вдохновения. Николай Павлович рассмеялся снова и притянул поэта к себе, а донесение Бенкендорфа упало на ковер, рядом с забытой книгой стихов. Государственные дела могли подождать.