Маскарад

И вновь во всём был виноват Пушкин. Увлёкшись изучением карт петровской эпохи, он вычислил место, где мог находиться один из походных штабов первого русского императора — на малоизученном островке в дельте Невы. Естественно, ему немедленно потребовалось туда отправиться. Как и всегда, первым делом он пошёл за разрешением к Бенкендорфу. Тот, только взглянув на карту, поморщился. — Заброшенный остров? В такую погоду? Нет. Абсолютно нет. Это даже не обсуждению не подлежит. — Но доказательства! Исторические свидетельства! — упрашивал Пушкин. — Моё свидетельство гласит, что вы там утонете, замёрзнете или напоретесь на штык, — был железный ответ. — Забудьте. И тогда Пушкин, движимый исследовательским азартом, совершил тактическую ошибку. Он пошёл прямо к Николаю, застал его в хорошем настроении после утреннего парада и с присущим ему красноречием расписал всё величие открытия, которое ждёт их буквально в двух шагах от Петербурга. Император, к удивлению Пушкина, заинтересовался. — Пётр Великий? Походный штаб? — Он внимательно изучил карту. — Да, это похоже на правду. Любопытно. Очень любопытно... Я сам поеду. — Николай Павлович! — воскликнул Пушкин. — Позвольте и мне составить вам компанию! Я же первооткрыватель! Так сложился этот странный дуэт. Через час они уже сидели в простой, но крепкой лодке, которую вёл один из доверенных гребцов из дворцовой охраны. Николай был в простой офицерском мундире без знаков отличия, Пушкин — в своём потрёпанном сюртуке, насквозь продуваемом ледяным ветром с залива. — Знаете, Александр Сергеевич, — сказал Николай, глядя на приближающийся лесистый берег, — если это окажется очередной вашей шуткой, я лично назначу вас официальным историографом… садово-паркового хозяйства Царского Села. Будете описывать миграцию уток и следить за ростом газона. — Николай Павлович, я приму это как вызов! — парировал Пушкин. Высадиться оказалось непросто. Берег был топким, заросшим колючим кустарником. Николай, не говоря ни слова, первым спрыгнул в ледяную воду и подал руку Пушкину, чтобы помочь ему выбраться. — Николай Павлович, я бы сам… — Молчите и смотрите, куда ступаете, — отрезал Император. — Здесь, похоже, полно коряг. Их «экспедиция» быстро превратилась в комедию положений. Пушкин, пытаясь пролезть через бурелом, запутался в собственных ногах и не лишился цилиндра о сучок дерева. Николай, с присущей ему военной выправкой, прокладывал путь, но и он не удержался, подскользнувшись на камне. Поэт инстинктивно схватил его за руку, удерживая от падения. — Вот так, — отдышавшись, произнёс государь. — Теперь мы квиты. Я вас из воды вытащил, вы меня из грязи. — Всегда к вашим услугам, — с комичным поклоном ответил Александр. Наконец, они нашли то, что искали. Вернее, его останки. Полуразвалившееся, почерневшее от времени бревенчатое укрепление, заросшее мхом и хвощом, но внутри, под слоем прелой листвы, историограф откопал несколько оловянных пуговиц от мундира и — главный трофей — проржавевшую монету с профилем царя. — Смотрите! — с восторгом воскликнул Пушкин, протягивая монету Николаю. — Пётр Алексеевич! Собственной персоной! Николай взял монету с неожиданной нежностью, повертел её в пальцах. В его глазах светилось нечто большее, чем просто интерес историка. — Да, — тихо сказал он. — Он и правда здесь был. Строил. Мечтал. Начинал тут рубил окно в Европу. — император посмотрел на поэта. — Спасибо, что привели меня сюда. Иногда за стенами дворца забываешь, с чего всё начиналось. Они осматривали развалины ещё с час, спорят о планировке, о назначении построек. Пушкин сыпал историческими фактами, Николай дополнял их практическими соображениями военного инженера. Они были уже не поэт и император, а два соратника, объединённые общим интересом. Обратная дорога оказалась сложнее. Поднялся ветер, налетел шквал, их лодку начало сильно качать. Гребец с трудом справлялся с волнами. Пушкин побледнел и инстинктивно вцепился в борт. Николай, заметив его панику, хмыкнул: — Что, Александр Сергеевич, стихия не вдохновляет? — Она вдохновляет меня на мысль о твёрдой земле, — с трудом выдавил Александр. Внезапно особенно сильная волна накрыла борт, и ящик с их находками, стоявший у ног Пушкина, съехал и чуть не улетел за борт. Николай, не раздумывая, сделал резкий выпад и поймал его на лету одной рукой, другой вцепившись в скамью для устойчивости. — Вот чёрт! — выругался он не по-царски. — Ещё чуть-чуть — и наши пуговицы отправились бы на дно к шведским кораблям. Они переглянулись — взмокшие, перепачканные грязью, — и вдруг оба расхохотались. Абсурдность ситуации была очевидна: Государь Всероссийский и первый поэт империи чуть не утонули в ледяной воде из-за горсти ржавых пуговиц. Когда они, наконец, высадились на пристани, их встречал граф Бенкендорф с лицом, как у человека, который вот-вот отправит кого-то на каторгу в Сибирь. — Ваше Величество! — он произнёс это с таким упрёком, что Николай по-мальчишески смутился. — Александр Сергеевич! Я уже отправил три поисковых партии! Вы пропали на полдня! — Успокойтесь, Александр Христофорович, — Николай вытер грязную руку о мундир. — Мы вели исторические изыскания. Очень успешные. — Мы нашли Петра! — радостно добавил Пушкин, вытирая лицо, отчего оно стало ещё грязнее. — В смысле, не самого Петра, конечно, а его монету! И пуговицы! Бенкендорф посмотрел на них обоих — на перепачканного грязью Императора и на сияющего, как ребёнка, поэта — и сдался. Мужчина тяжело вздохнул. — Я даже не хочу знать подробностей. Позвольте проводить вас во дворец, пока вас не увидел никто из дипломатов. По пути назад, в карете, Николай, глядя в окно на проплывающий город, вдруг сказал: — Знаете, Пушкин, вы сегодня оказались вполне сносным компаньоном. Для поэта. — А вы, Ваше Величество, — вполне сносным следопытом, — с улыбкой ответил Пушкин. — Для Императора. Николай усмехнулся. — Не фамильярничайте. Завтра вам всё придётся дописывать историю раскол государства и церкви, которую вы забросили. — О, — Пушкин сделал драматическую паузу. — Значит, приключение окончено, и мы снова враги? — Нет, — неожиданно серьёзно ответил Николай. — Мы снова государь и подданный. Но подданный, который… который может иногда напомнить государю о простых радостях. Спасибо вам за сегодня. Они больше не говорили до самого дворца, но в воздухе витало новое, непростое, но уважительное понимание.

***

Большая аудиенция в Георгиевском зале Зимнего дворца была в самом разгаре. Золото шитых мундиров, бриллианты дам, мерный гул приглушённых голосов на множестве языков — всё сливалось в ослепительный, строго регламентированный спектакль в центре империи. В центре, на троне, восседал Николай I, неподвижный и величавый, как монумент. Рядом, на чуть менее возвышенных местах, — члены императорской фамилии. Александр Христофорович Бенкендорф, шеф жандармов, в парадном мундире при всех орденах, стоял по правую руку от трона, его лицо было привычной каменной маской, а глаза, казалось, видели всё и сразу: малейшую небрежность в ритуалах, затянувшуюся паузу, взгляд, полный не столько почтительности, сколько любопытства. Он был стражем не только Императора, но и всего этого хрупкого порядка во дворце. Александр Сергеевич Пушкин, облачённый в придворный мундир, который всё ещё казался ему тесным и чужеродным, находился среди прочих придворных. Его роль была декоративной — «первый поэт империи», живое украшение, свидетельствующее о расцвете литературы при русском дворе. Он старался сохранять серьёзное выражение лица, но его взгляд постоянно возвращался к графу. Он видел не просто шефа жандармов. Александр Сергеевич видел напряжение в его идеально прямой спине, едва заметную усталость в уголках глаз, скрытую за маской абсолютного спокойствия. И вдруг поэта пронзило острое, почти физическое чувство нежности к этому человеку, несущему на своих плечах груз, который и представить было трудно. Церемония тянулась долго. Один за другим подходили послы, произносили заученные речи, вручали грамоты и дары. Воздух становился всё гуще от запаха духов, воска и напряжённой учтивости. В какой-то момент, когда внимание всего зала было приковано к послу Франции, произносившему особенно пёструю речь, Пушкин, стоявший уже рядом с графом, позволил себе крошечное, почти незаметное движение. Он слегка, кончиками пальцев, коснулся тыльной стороны руки Бенкендорфа, скрытой складками мундира. Александр вздрогнул, как от удара молнии. Его взгляд на долю секунды метнулся к Пушкину, в нём вспыхнуло сначала изумление, потом — гневная искра «Как ты смеешь? Здесь? Сейчас?» Но почти сразу искра погасла, сменившись то ли укором, то ли страхом, то ли… признательностью. Граф не отдернул руку. Это мимолётное прикосновение, украденый момент тихой солидарности среди моря чужих лиц, сказало больше, чем все слова, произнесённые вслух: «Я здесь. Я вижу тебя. Я с тобой». Наконец дипломатическая аудиенция подошла к концу. Император поднялся, давая знак, что церемония окончена. Началось медленное, чинное движение к выходу. Бенкендорф, отдав последние распоряжения охране, кивком подозвал к себе Пушкина. — Пойдёмте, — голос граф звучал устало, но твёрдо. — Нам нужно составить протокол аудиенции, пока детали свежи в памяти. Они шли по пустынным служебным коридорам, уходящим вглубь дворца, подальше от парадных залов. Ни слова не было сказано о том прикосновении. Молчание было густым, наэлектризованным. Кабинет Бенкендорфа был таким, каким его всегда знал Пушкин: строгим, упорядоченным, пахнущим кожей и старыми бумагами. Дверь закрылась, заглушая последние отголоски церемонии. Они остались одни. Бенкендорф сбросил с себя тяжёлый парадный мундир, остался в одном белом жилете. Он прошёл к столу, опёрся на него руками и замер, опустив голову. — Чёрт, как же я устал от этих кукол, — тихо, скорее себе, сказал он. — Все эти улыбки, пустые слова… Иногда мне кажется, что я сам превращаюсь в отточенный механизм — заводную куклу, которая должна двигаться строго по правилам. Саша подошёл к нему сзади и просто обнял, прижался щекой к его спине, чувствуя под тонкой тканью жилетка напряжение мышц. Он чувствовал, как тело мужчины сначала напряглось, а затем медленно, очень медленно расслабилось в его объятиях. — Ты не кукла, — наконец прошептал поэт ему в спину. — Ты — самый живой человек из всех, кого я знаю. Просто тебе приходится носить самую тяжёлую маску. Бенкендорф обернулся в его объятиях. Его лицо было беззащитным и уставшим. Он смотрел на Пушкина без привычной стены, без сарказма, без защиты. — А ты… ты её скрываешь. Каждый раз. Своими дурацкими стихами, своими выходками, своей… настойчивостью. И я не знаю, ненавидеть мне тебя за это или… Он не договорил. Пушкин сам перекрыл все его слова поцелуем — утешительныс, понимающим, говорящим: «Тебе можно не быть железным. Хотя бы здесь. Хотя бы со мной». Они не говорили больше ни о протоколах, ни о послах. Сидя на кожаном диване в кабинете, поэт и жандарм разделили бутылку хорошего кларета, пока Саша рассказывал смешные истории из светской жизни, а Александр, к своему удивлению, смеялся — тихо, глухо, но искренне. Позже, когда сумерки окончательно сгустились за окнами, Бенкендорф потушил лампу, и в кабинете остался гореть только огонь в камине. Они лежали на том самом диване, в тесных, неловких, но тёплых объятиях. Парадные мундиры, символы их должностей и противостояния, были сброшены на пол. — Знаешь, — тихо сказал граф, его губы касались виска поэта, — сегодня, на той дурацкой церемонии… твоё прикосновение… оно было единственным настоящим за весь этот день. Пушкин в ответ только прижался к нему ближе. Не нужно было больше слов. Весь их спор, вся их борьба, вся ярость и непонимание — всё это растворилось в тишине кабинета, в треске огня и в простом человеческом тепле.