Маскарад

Приём в честь иностранных дипломатов был в самом разгаре. Зеркала Большого зала отражали блеск мундиров и бриллиантов, а воздух был густ от аромата французского парфюма и закулисных интриг. Василий Андреевич Жуковский, в своём безупречном элегантном фраке, старался держаться в тени, не привлекая излишнего внимания, и именно этим обратил на себя внимание нового французского посла, виконта де Сегюр. Элегантный, с обольстительными манерами и цепким взглядом, он избрал Жуковского объектом своего внимания. Виконт, наслышанный о славе поэта, решил, что благосклонность «русского Гёте» украсит его пребывание в Петербурге.

***

Уже в тот же вечер Де Сегюр умело припёр Василия к столику для виста. — Мсье Жуковский, ваши баллады — это шепот ангелов! — говорил он, слишком близко наклоняясь и касаясь рукава поэта своими картами. — Вы просто обязаны прочесть что-нибудь. Хотя бы пару строф! Для меня, несчастного изгнанника, тоскующего по красоте! Жуковский пытался вежливо отказаться: — Ваша светлость, вы слишком любезны… Здесь, пожалуй, не место… — Напротив! — настаивал виконт. — Искусству везде найдётся место! В этот момент в проходе появился сам император. Его взгляд, скользнув по паре, стал холодным, как лёд на Невк. Он не подошёл, но его присутствие ощущалось, как внезапное падение атмосферного давления перед бурей. Василий Андреевич замялся, почувствовав на себе этот взгляд. Де Сегюр, почуяв неладное, слегка отстранился. Спасение пришло с неожиданной стороны. К столу подбежал юный великий князь Александр Николаевич с радостным видом. — Василий Андреевич! Папа разрешил! Мы едем завтра на манёвры! Вы же обещали рассказать мне про униформу лейб-гвардии при Павле Петровиче! Пойдёмте, тут как раз генерал Шувалов, он всё знает! Мальчик буквально уволок смущённого поэта прочь, оставив французского посла в одиночестве. Николай Павлович, встретившись взглядом с сыном, едва заметно кивнул. План был выполнен безупречно.

***

Но Де Сегюр не унимался. Найдя Жуковского, восхищавшегося орхидеями, он снова пристроился рядом. — Этот цветок напоминает мне вашу поэзию, мсье, — начал он, срывая орхидею и с галантным жестом протягивая её Жуковскому. — Такая же редкая и утончённая. Позвольте преподнести её вам, как символ моего восхищения. Поэт отшатнулся, как от огня. Принять цветок от другого мужчины на официальном приёме? Это был бы немыслимый скандал. — Я… не могу… это слишком большая честь… Государь, наблюдавший за этой сценой из-за пальмы с лицом грозового облака, уже сделал шаг вперёд, но его опередил всё тот же цесаревич. Александр Николаевич, словно случайно, проходил мимо с сестрой Марией. — О, виконт! — звонко воскликнул Саша. — Какая прекрасная орхидея! Машенька, смотри, это же твой любимый цветок! Виконт, вы ведь не против? Моя сестра, Её Высочество Мария Николаевна, будет в восторге! И, не дожидаясь ответа, мальчик взял цветок из рук ошеломлённого посла и вложил его в руку сестры. Мария, хорошо воспитанная, сделала реверанс. — Merci beaucoup! Vous êtes trop gentil! — пролепетала она. Де Сегюр, пойманный в ловушку детской непосредственностью, мог только беспомощно улыбнуться. Николай, отступая в тень, с трудом сдерживал смех. Ревность его поутихла, уступив место гордости за сына.

***

Очередной вечер близился к концу. Де Сегюр, подогретый шампанским и уязвлённый недавними неудачами, решился на отчаянный шаг. Во время приветствия на балу, он схватил руку поэта и поднёс её к своим губам, задержавшись поцелуем на его пальцев. — Ваша муза пленила меня, мсье, — прошептал он так, чтобы слышали стоящие рядом. — Я ваш покорный слуга. Жуковский вырвал руку, побледнев как полотно. Все вокруг замерли в сладостном ужасе, ожидая скандала. Государь император , бледный от гнева, уже двинулся вперёд, чтобы разорвать наглеца на части. И тут снова появился Его Высочество Александр Николаевич. Он подошёл к отцу и громко сказал: — Папа́, виконт де Сегюр, кажется, так увлёкся нашей культурой, что забыл свои парижские манеры! Он принял Василия Андреевича за даму из-за его прекрасных кудрей! — после Саша повернулся к послу с обаятельной, невинной улыбкой и произнёс на чистейшем французском. — Monsieur le vicomte, en Russie, les hommes ne se font pas la bise. C'est un peu embarrassant. В зале повисла мёртвая тишина, а затем раздался сдержанный смешок. Напряжение было разряжено гениальной уловкой наследника престола. Он превратил потенциальный дипломатический инцидент в забавное недоразумение, вызванное излишней эмоциональностью француза. Де Сегюр, пунцовый от стыда, пробормотал извинения и ретировался. Николай, всё ещё взбешённый, но восхищённый находчивостью сына, кивком подозвал к себе Жуковского. — Пойдёмте, Василий Андреевич, — его голос был тихим, но в нём бушевали страсти. — Нам есть о чём поговорить.

***

В личных покоях императора буря разразилась в полную силу. — Я видел его взгляд! Его руки! — Николай ходил по кабинету, не в силах совладать с эмоциями. — Он смотрел на тебя, как на… на свою собственность! Как он смеет?! — Николай, успокойся, — умолял Жуковский, сам ещё дрожа. — Он просто невоспитанный французский щёголь! Он со всеми флиртует! Это ничего не значит! — Для меня значит! — громыхнул император. — Ты мой! Понимаешь? Мой! И я не позволю никаким выскочкам-виконтам строить тебе глазки и целовать твои руки! Государь схватил руку поэта и с силой провёл по ней своей, словно стирая след чужих губ. — Больше никогда. Никогда не подходи к нему так близко. Я не вынесу этого. Василий смотрел на него — могущественного властелина полумира, ревнующего как мальчишка, и его сердце наполнялось странной смесью страха и нежности. — Хорошо, — прошептал он. — Я не буду. Я даже смотреть на него больше не буду. Николай наконец остановился, его дыхание стало ровнее. Он притянул Василия к себе и прижался лбом к его плечу. — Прости, — выдохнул он. — Я… не владею собой, когда дело касается тебя. Этот дурак… он не понимает, что ты не игрушка. Ты… моя тихая гавань, и я готов потопить любой корабль, который посмеет бросить там якорь. Николай поднял голову и посмотрел на Жуковского тем самым взглядом — потемневшим, голодным, от которого у Василия всегда подкашивались ноги. — Ты мой, — повторил он уже не гневно, а низко, утробно. И, не дав ответить, впился в его губы поцелуем. Император целовался так же, как правил — властно, не терпя возражений, забирая всё до капли. Его ладонь легла на затылок поэта, удерживая, не давая отстраниться, а вторая уже скользнула по спине, сминая безупречный костюм. Василий попытался что-то возразить, но вышло лишь невнятное мычание. Император уже теснил его к двери, ведущей в спальню, — медленно, неумолимо, как надвигающийся шторм. — Нико... — выдохнул Василий в коротком промежутке между поцелуями, когда спина его упёрлась в резную дубовую створку. — Там... дверь... — Плевать на дверь, — рыкнул император, наощупь находя ручку, не глядя, и вталкивая их обоих внутрь. В спальне горел лишь один канделябр, отбрасывая на стены пляшущие тени. Огромная кровать под балдахином с золотыми орлами, казалось, ждала их. Николай, не прерывая поцелуя, повёл Василия к ней — как хищник ведёт свою добычу в логово, шаг за шагом, не давая ни шанса на побег. И тут Жуковский не выдержал. Напряжение этого безумного вечера — навязчивый виконт, дурацкие орхидеи, поцелуй руки на глазах у всего двора, а теперь ещё и царь, пышущий собственнической страстью, словно турецкий султан, — всё это вдруг показалось ему до абсурда комичным. Он расхохотался. Николай замер, отстранившись на пару сантиметров. — Что? — в его голосе смешались недоумение и лёгкая обида. — Ты сейчас, — Василий всё ещё давился смехом, — напоминаешь мне медведя, который отогнал от своей малины конкурента и теперь намерен поглотить весь куст в одиночку. Скажи честно: ты бы ещё на него нарычал, если бы мог? Рявкнул? «Моё! Не трожь!» — Рявкнул бы, — мрачно подтвердил государь, но в уголках его губ уже дёргалась предательская улыбка. — И не только рявкнул бы. Я, Василий Андреевич, чуть дипломатический скандал не устроил из-за того, что какой-то французишка посмел к твоим пальцам приложиться. Я — император! А вёл себя как... — Как Саша в семилетнем возрасте, когда у него пытались отобрать любимую игрушку, — подсказал Жуковский, хитро блестя глазами. — Мальчик вырос, а ты, государь, судя по всему, нет. — Ах ты ж!.. — Николай сгрёб поэта в охапку с новой силой, и они повалились на кровать. Огромная перина прогнулась под их общим весом. — Я тебе сейчас покажу «не вырос!» Будешь знать, как сравнивать самодержца Всероссийского с медведем! Василий, лёжа на спине и глядя на нависшего над ним Николая — раскрасневшегося, с растрёпанными волосами и совершенным беспорядком вместо мундира, — продолжал улыбаться самой нежной и самой едкой своей улыбкой. — А знаешь, что самое смешное? — его голос стал тише, интимнее. — Ты победил. Полностью и безоговорочно. Де Сегюр сбежал, я здесь, в твоей постели. Можешь торжествовать, но нет — тебе надо непременно доказать, что ты самый грозный медведь во всём лесу, хотя я... — он картинно развёл руками, насколько позволяла поза, — я и так в твоих лапах. Причём совершенно добровольно. Николай замер, всматриваясь в его лицо. Потом издал какой-то сдавленный звук — среднее между стоном и смехом — и рухнул рядом, уткнувшись лбом в плечо поэта. — Ты невыносим, — простонал он. — Я — как хорошее вино, с возрастом только хорошею. — Несносный, самовлюблённый... — Продолжайте, продолжайте. Мне это льстит. На следующее утро великий князь Александр Николаевич получил от отца в подарок редчайшую саблю работы заморских мастеров. Без единого слова. Но оба понимали — это была искренняя благодарность.

***

Идея родилась спонтанно. После недели душных приёмов, парадов и совещаний Николай I внезапно восстал против собственного расписания. Он вошёл в кабинет к Бенкендорфу, где тот в очередной раз отчитывал Пушкина за какую-то эпиграмму, и объявил: — Всё. Меня всё это утомило. Сегодня мы будем действовать инкогнито. Бенкендорф поднял на императора усталый взгляд. — Ваше Величество, понятие «инкогнито» плохо сочетается с вашим… с вашим лицом. Вас узнают в любом трактире. — Не узнают, — упрямо сказал император. — Я надену что-нибудь простое. Старое. И вы двое — пойдёте со мной. Так они и оказались на улице — Император Всероссийский в поношенном сюртуке без эполет и в простом цилиндре, главный жандарм империи, выглядевший так, будто его вели на казнь, и сияющий Пушкин, обожавший любые выходки. Они зашли в неброскую кондитерскую на одной из улиц, недалеко от Летнего сада. Николай с наслаждением вдыхал простой запах свежей выпечки, кремовых пирожных и кофе, а не дворцовый аромат воска и духов. — Видите, — торжествующе прошептал он, — никто и не смотрит. Я просто человек. Николай заказали кофе и пирожное с клубникой. Пушкин тут же начал сочинять экспромты про «Царя в лавке у купца», Бенкендорф мрачно следил за всеми входящими, пока император наслаждался моментом анонимности. И тут случилось то, чего так боялся граф. К их столику подошёл сытый, важный господин в дорогой, но безвкусной шинели — типичный столичный щёголь. Он с раздражением посмотрел на их столик, загораживавший проход, и его взгляд упал на Николая. — Эй, вы, господин! — рявкнул он, тыча пальцем в сторону Императора Всероссийского. — Уберите-ка свой цилиндр отсюда! Место людям надо уступать, а не своими вещами занимать! Или вас в училище не научили правилам вежливости? Повисла гробовая тишина. Пушкин замер с открытым ртом, пирожок остановился на полпути ко рту. Бенкендорф побледнел и медленно поднялся, его рука инстинктивно потянулась к тому месту, где обычно была шпага. Но Николай лишь поднял глаза на наглеца. В его взгляде не было гнева. Было лишь ледяное, бездонное удивление. Его не просто не узнали. С ним говорили так, как говорят с мелкой сошкой. Впервые за долгие годы. — Вы… это мне? — тихо, но с той самой интонацией, от которой у генералов подкашивались ноги, спросил Николай. — Конечно вам! — фыркнул чиновник. — Вы тут все трое как будто у себя в квартире устроились! Места много занимаете! Проваливайте-ка подобру-поздорову! Бенкендорф сделал шаг вперёд, его лицо перекосилось от ярости. — Вы знаете, с кем разговариваете? — прошипел он так, что даже Пушкин съёжился. Чиновник смерил его презрительным взглядом. — С тремя наглецами, которые не знают своего места! А теперь, — он повернулся к хозяину кондитерской, — выметите-ка эту публику, а мне подайте лучший кофе! Я тайный советник! Мне завтра самому графу Бенкендорфу доклад читать! Пушкин, наконец придя в себя, фыркнул, а затем залился сдержанным, истерическим смехом. Он смотрел то на багровеющего тайного советника, то на бледного, как смерть, Бенкендорфа, то на императора, в лице которого боролись десятки чувств. Николай медленно поднялся. Он был на голову выше чиновника. Государь не сказал ни слова. Он просто смотрел на него. И в этот момент что-то в его осанке, во взгляде, в самой атмосфере вокруг дрогнуло. Тайный советник съёжился, его уверенность вдруг лопнула, как мыльный пузырь. Он почувствовал необъяснимый, животный страх. — Я… я, может быть, погорячился… — забормотал он, отступая. — Места и так хватает… Но было поздно. Николай повернулся к своему шефу жандармов. — Александр Христофорович, — его голос был тихим, но от того ещё более вслеляющим страх. — Запомните этого человека. Узнайте, какой именно доклад он завтра собирается читать лично вам, и позаботьтесь, чтобы послезавтра он делал то уже не в Петербурге, а где-нибудь в другом месте. Очень далеко. Бенкендорф кивнул, смотря на чиновника взглядом, который ясно говорил: «Вы уже мёртвы». Тайный советник, наконец поняв, с кем он только что говорил, побледнел так, что стал прозрачным. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, попытаться оправдаться, но не смог издать ни звука. Он просто зашатался и рухнул бы на пол, если бы его не подхватил под руки подоспевший хозяин заведения. Николай больше не смотрел на него. Он бросил на стол монету, кивнул Пушкину и вышел на улицу, глубоко вдыхая холодный воздух. Они шли молча. Пушкин больше не смеялся. Бенкендорф был мрачнее тучи. — Инкогнито, — наконец с горькой усмешкой произнёс Николай. — Как я был наивен. Инкогнито — это не костюм. Инкогнито — это когда тебя нет, а я… я всегда есть. Вне зависимости от того, во что я одет. Он остановился и посмотрел на них обоих. — Вы понимаете? Этот дурак не узнал меня лишь потому что был глуп и судил по одёжке. Ему было плевать кто я, пока... Пушкин хотел было что-то сказать, как-то утешить, но Николай поднял руку. — Не надо. Сегодня я получил урок куда более ценный, чем все доклады Александра Христофоровича. Я хотел на час стать никем, чтобы отдохнуть от себя, но оказалось это невозможно. Моя свобода — лишь иллюзия. Моё одиночество — абсолютно. Я — это я в любом случае. От себя не убежать. Он повернулся и пошёл по направлению к дворцу, к своей золотой клетке, с каждым шагом снова становясь тем самым Николаем I — железным самодержцем, которого только что не узнал какой-то мелкий чиновник. А Пушкин и Бенкендорф шли за ним, понимая, что стали свидетелями чего-то очень личного и очень горького. Они видели, как их Государь на мгновение захотел быть просто человеком и как мир грубо напомнил ему, что это невозможно.

***

Вечером того же дня, в своих покоях, Николай стоял у окна. Дверь тихо открылась, и вошел Жуковский. — Николай, — тихо позвал он. — Я слышал… о кондитерской. Николай не обернулся. — Он был прав, тот дурак, — глухо сказал он. — Я занял слишком много места. Всего одно кресло в кофейне — и уже кому-то мешаю. Жуковский подошёл и молча обнял его сзади, прижавшись щекой к его спине. — Для меня ты занимаешь ровно столько места, сколько нужно, — прошептал он. — Не больше и не меньше. Ты — это ты. Николай закрыл глаза, и его рука легла поверх руки Василия. В этот момент он был простым смертным. Для одного-единственного человека в огромной империи, он наконец просто был собой. И этого, возможно, было достаточно.