Маскарад

В одной из солнечных гостиных Зимнего дворца разгорелся нешуточный, хотя и вполне дружеский, спор. Великий князь Александр Николаевич, наследник престола, с горящими глазами доказывал своему воспитателю, Василию Андреевичу Жуковскому, необходимость радикальных реформ в системе образования. — Нужно учиться не другим языкам и истории, а живому делу! — горячился юноша, расхаживая по комнате. — Физике, географии, экономике! Чтобы будущие государственные мужи знали, как работает страна изнутри, а не только цитировали Цицерона! Жуковский, в свою очередь, с мягкой, но непоколебимой убеждённостью парировал: — Ваше Высочество, нельзя строить будущее, забывая о прошлом. Языки, классическая литература и история — это фундамент. Они учат мыслить, чувствовать, отличать добро от зла. Инженер расчитает прочность стен, но что за люди будут жить в этих стенах? — Но время не стоит на месте, Василий Андреевич! — настаивал Саша. — Мы живём в век пара и машин! Мы отстаём в развитии! — Нравственность и душа не устаревают, — качал головой Жуковский. — Можно быть гениальным учёным и при этом — пустым, жестоким человеком. А можно, зная лишь грамоту и Евангелие, быть мудрым правителем. Спор зашёл в тупик. Оба оппонента упёрлись в свои принципы. Они не замечали, как в дверях появились Пушкин и Бенкендорф, привлечённые шумом. — Что тут у вас? — весело спросил Александр Сергеевич. — Диспут о судьбах отечества? Можно послушать? — Ваше Высочество полагает, что я учу его ненужным вещам, — вздохнул Жуковский. — А Василий Андреевич считает, что я хочу воспитать поколение бездушных механиков, — пожал плечами цесаревич. Бенкендорф, стоявший в стороне, скептически усмехнулся: — Вам бы практической задачи вместо бесплодных теоретических дебатов. И тут произошло непредвиденное. В открытом окне появился крошечный, пушистый комочек — заблудившийся котёнок. Испуганный громкими голосами, он спрыгнул с подоконника юркнул под самый большой диван и забился в самый дальний угол, отчаянно мяукая. Спор мгновенно прекратился. — Ах ты бедный! — воскликнул Василий, первым опомнившись. — Надо его выманить, — практично заключил Александр Николаевич. И тут началось то самое «практическое применение» их знаний. Теоретик Жуковский попытался действовать убеждением: он сел на пол рядом с диваном и начал ласково уговаривать котёнка выйти, цитируя по этому случаю Гомера и напевая детские колыбельные. Котёнок в ответ зашипел. Практик Александр Николаевич попробовал решить задачу по-другому: соорудил из книг и линеек хитрый лаз, чтобы направить животное к выходу. Котёнок воспринял конструкцию как личное оскорбление и забился ещё глубже. Пушкин, наблюдавший за этой сценой, покатывался со смеху. — Вот он, наглядный урок! Поэзия и механика пали перед обыкновенным усатым упрямством! Ваше Высочество, Василий Андреевич, вы зря спорите! Нужен комплексный подход! Бенкендорф, смерив всех троих усталым взглядом человека, который привык, что глупость окружающих — это его рабочая проблема, тяжело вздохнул. — Довольно этого балагана. — Он снял свой строгий мундир, остался в одном жилете, и, к изумлению присутствующих, лёг на пол и заглянул под диван. — Кис-кис, — произнёс он своим обычным, сухим, докладным тоном. — Выходи немедленно. Это приказ. И о чудо! Возможно, от неожиданности, возможно, почувствовав в голосе неоспоримый авторитет, котёнок перестал шипеть. Через секунду он несмело выполз из-под дивана и позволил Бенкендорфу взять себя на руки. Великий князь и Жуковский стояли в ошеломлённом молчании. — И… какова мораль сей басни, Александр Христофорович? — первым опомнился Пушкин, сияя от восторга. Бенкендорф, аккуратно передавая пушистый комочек подоспевшему лакею, поправил жилет. — Мораль проста: на кошек не действуют ни цитаты древних, ни инженерные конструкции. На кошек действует только твёрдая воля и власть. Или селёдка, — добавил он уже скорее себе. — Но селёдки под рукой не оказалось. Все трое — наследник, поэт и воспитатель — разразились смехом. Спор был мгновенно забыт. Жуковский, утирая слезы, хлопнул генерала по плечу: — Браво, граф! Вы разрешили наш спор практическим путём! Вы доказали, что главное — это решительность! — Я доказал, что я единственный здравомыслящий человек в этой комнате, — поправил его Бенкендорф, но в углу его рта дрогнула улыбка. В этот момент в дверях появился Николай I. Он окинул взглядом смеющуюся группу, Бенкендорфа без мундира, лакея с котёнком и сдвинутую с места мебель. — Объясните, — потребовал он. — Что здесь происходит? Учения по отлову диких зверей? Александр Николаевич, всё ещё смеясь, начал объяснять: — Папа, мы спорили с Василием Андреевичем о науках, а потом… —…а потом выяснилось, — перебил его Пушкин, — что самая полезная наука — это наука быть решительным! Её продемонстрировал нам Александр Христофорович! Николай посмотрел на Бенкендорфа, который старался придать своему лицу привычное невозмутимое выражение, и на сияющего Жуковского. — Я вижу, мои самые главные советники заняты крайне важными государственными делами, — произнёс он, но в его голосе звучала явная усмешка. — Василий Андреевич, Александр Христофорович, я рад, что вы находите… нестандартные методы воспитания наследника престола. Пушкин, похоже, вы здесь в качестве главного смутьяна. — Всегда к вашим услугам, Ваше Величество! — с комическим поклоном ответил поэт. Николай покачал головой, но был явно доволен. — Что ж, раз уж вы все здесь и в таком прекрасном расположении духа, пройдёмте в кабинет. Обсудим и более серьёзные дела. — Он сделал шаг к выходу и обернулся. — И… Александр Христофорович, наденьте мундир, а то неловко как-то. Бенкендорф поспешно исполнил приказ, снова превращаясь из «кошачьего спасителя» в строгого шефа жандармов. Но когда они шли по коридору за Николаем, Пушкин шепнул ему на ухо: — И всё-таки вы герой. Я бы под тем диваном так и остался. — Молчите, — буркнул граф, но его плечо на мгновение коснулось плеча Пушкина. — И никогда никому не рассказывайте об этом. Это государственная тайна. Спор между теорией и практикой был забыт, но все его участники запомнили одно: решительность шефа жандармов не знает границ.

***

Василий Андреевич Жуковский переживал жизненный кризис. Не творческий — личный. Точнее — супружеский, если можно так назвать его странные, нигде не зафиксированные, но от того не менее реальные отношения с Императором Всероссийским. Николай вот уже третью ночь подряд засиживался в своём кабинете допоздна, погружённый в какие-то сложные проекты новых уставов. Он приходил в их свои покои поздно, усталый, и засыпал сразу, стоило голове коснуться подушки. А Василию… хотелось большего. Нельзя же было просто подойти и сказать: «Николай, я соскучился. Я…» Нет. Это было невозможно. Он был Василий Андреевич Жуковский, придворный поэт и воспитатель наследника престола, а не какая-то… томящаяся девица. Его мучения не ускользнули от зорких глаз Пушкина, который заскочил к нему под предлогом обсудить одну строфу, а на деле — отведать дворцовых сладостей. — Василий, ты сегодня похож на героя своей же баллады, — заметил Александр, смакуя шоколадное печенье. — Тот, что «бледен, уныл, и взор его померк». Тебя кто-то обидел? Надеюсь не я. Бенкендорф опять придрался к рифме «любовь — морковь»? — Нет, Александр, — вздохнул Жуковский, глядя в окно. — Всё гораздо прозаичнее. — А-а-а, — протянул поэт с понимающим видом. — Дела супружеские. Вернее, несупружеские, но от того не менее насущные. Его Величество слишком занят, чтобы уделять внимание своей… э-э-э… Жуковский покраснел до корней волос. — Александр Сергеевич! Это непозволительно! — Что? Констатация факта? — Пушкин широко улыбнулся. — Он что, совсем тебя забросил? Не дарит больше книг? Не прижимает к столу со страстными речами? О, жестокий тиран! — Перестань! — взмолился Василий Андреевич, закрывая лицо руками. — У него государственные дела! Важные! Кто я такой, чтобы отвлекать его от управления империей своими… своими… — Своими вполне естественными потребностями? — помог Пушкин. — Ты — тот самый человек, который ему нужен. И не только как советник, но и как… ну, ты. — Но как ему это сказать? — вырвалось у Жуковского. — Постучать в кабинет и сказать: «Ваше Величество, завершите, пожалуйста, ваши дела и займитесь мной?» Александр фыркнул, чуть не подавившись вареньем. — Почему бы и нет? Прямота — мой конёк. Рекомендую. Хотя… — он понизил голос, — с твоим то темпераментом… Может, намёками? Ты же поэт! Жуковский! Наш светила романтизма! Сочини что-нибудь эдакое. Намекающее. — Вроде: «О, Государь, мой стан томится жаждою ланит твоих?» — мрачно поинтересовался Василий. — Ну, что-то в этом роде, только менее пафосное, — засмеялся Пушкин. — Или просто приди к нему вечером. В чём-нибудь… лёгком. С книгой. Сядь у камина. И жди. Мужская натура, она, знаешь ли, чувствительна к таким вещам. Жуковский с сомнением посмотрел на друга, но зерно было брошено.

***

Вечером Василий Андреевич уже почти час нервно расхаживал по комнате. Он надел мягкий тёмно-синий халат, который Николаю всегда нравилось с него снимать, взял книгу, выпил для храбрости глоток вина и на цыпочках, как вор, пробрался в кабинет императора. Николай Павлович сидел за столом, погружённый в изучение карты. На столе горела лампа, отбрасывая жёсткие тени на его сосредоточенное лицо. Он даже не поднял головы на скрип двери. Жуковский молча пристроился в кресле у камина, раскрыл книгу и сделал вид, что читает. Прошло пять минут. Десять. Николай что-то помечал на карте карандашом, ворча себе под нос. «Он меня не замечает», — с тоской подумал поэт. — «Я невидимка. Призрак. Он предпочитает Балтийский флот». В какой-то момент Василий вздохнул так громко и выразительно, что это, наконец, возымело действие. Николай оторвался от карты. — Василий? Ты что тут делаешь? Ты же должен быть в постели. «Я должен быть в постели с тобой!» — пронеслось в голове у Жуковского, но вслух он сказал: — Я… не мог уснуть. Решил почитать. Здесь уютнее. Николай посмотрел на него внимательнее. Его взгляд скользнул по халату, по нервным пальцам, перебирающим страницы, по его покрасневшим ушам, и вдруг в его глазах мелькнуло понимание. Уголки губ императора дрогнули в едва заметной улыбке. — Карта может подождать, — сказал он неожиданно мягко и отложил карандаш. Его Величество поднялся из-за стола, подошёл к камину и остановился перед Жуковским, заслонив собой свет лампы. — Что ты читаешь? — его голос стал низким, бархатным — «С-сокровища» Джонсон, — запинаясь, прошептал Жуковский, показывая ему корешок книги. — «Сокровища», — повторил Николай, его рука потянулась и заправила выбившуюся прядь волос Василию за ухо. — А я вот думаю, какие у нас тут ещё сокровища в комнате. Он наклонился и поцеловал его. Не в щёку. Медленно, глубоко. Властно, но и нежно. Книга выпала из ослабевших пальцев и с шумом упала на ковёр. — Я… не хотел тебя отвлечь, — пробормотал Жуковский, когда у него появилась возможность дышать. — Нет, хотел, — Николай улыбнулся и прижался своим лбом к его. — И слава Богу. Я уже начал видеть во сне эти укрепления, — его руки скользнули под халат, нашли тонкую ткань ночной рубашки и тёплую кожу под ней, — А тут такое… приятное отвлечение. Он легко поднял Жуковского на ноги и повёл его прочь от камина, к двери в спальню. — Но… дела? — ещё попытался возразить поэт для приличия, уже полностью теряя собственную волю. — Империя, — заявил Николай, останавливаясь, чтобы снять с него халат, — простоит и без меня одну ночь. Ничего с ней не случится, — он снова поцеловал своего поэта, уже более порывисто, — а вот со мной — да. Что-то может и случится. Особенно, когда ты ходишь тут вокруг да около, как дьвольское наваждение в этом халате, и делаешь такие глаза. Они наконец оказались в спальне. Николай задрал голову, вдыхая воздух. — Ты ещё и духами воспользовался? — он улыбнулся своей редкой, счастливой улыбкой. — Совсем меня на путь греха сбить собрался, царский наставник? — Я просто соскучился, — наконец выдохнул Василий, позволяя ему расстегнуть рубашку. — Я знаю, — прошептал Николай, касаясь губами обнажённого плеча. — Я тоже. Просто иногда забываю… как это важно, давать себе отдохнуть. Напоминай мне почаще. Можно прямо вот так.

***

На следующее утро Пушкин, явившийся с визитом, застал друга за завтраком с необычайно сияющим и немного смущённым видом. — Ну что, Василий? — тут же спросил он, садясь без приглашения. — Как успехи? Возобновились ли поставки… э-э-э… государственной нежности? Жуковский покраснел, но на этот раз не стал протестовать. — Александр, замолчи и налей себе чаю. — Значит, всё прошло успешно! — обрадовался Пушкин. — Видишь, а ты томился! Надо было просто прийти и сказать: «Николай, хочу тебя!» Ну, или намекнуть поэтических. «Тело жаждет лобызаний... » — Александр! — вновь возмутился Жуковский, но по его лицу было видно, что он не злится. — А где же Его Величество? — осведомился Пушкин. — Небось, опять за картами или указами? — Нет, — Василий таинственно улыбнулся. — Он… отоспаться лёг. Немного… устал с ночи. Пушкин залился счастливым, заразительным смехом. Его план удался, и в Зимнем дворце стало на одного счастливого поэта больше.

***

Свежий виток придворных сплетен достиг ушей Пушкина самым изысканным образом: через шепоток двух юных фрейлин, прятавшихся за кустом в Летнем саду. Александр Сергеевич, всегда имевший тонкий слух на всё пикантное, притормозил, делая вид, что завязывает шнурок. — …и он будто бы нечаянно дотронулся до его руки, когда передавал книгу, — шептала одна, сгорая от восторга. — А потом их взгляды встретились, и в воздухе будто искры вспыхнули! — А Машенька с третьего флигеля клянётся, что видела, как он проводил рукой по его спине, когда они спускались по лестнице! — подхватила вторая. — И будто бы даже задержал руку на талии на секунду! О, я бы умерла на его месте! Пушкин, забыв про шнурок, замер. Это было уже не просто брюзжание старых придворных. Это был настоящий, сочный, романтический фольклор! Недолго думая, поэт выглянуло из-за кустов. — Дамы, — произнёл он с обаятельной улыбкой, заставив фрейлин вздрогнуть и вспыхнуть. — Простите за вторжение, но мой поэтический слух не мог пропустить столь возвышенный сюжет! Неужели речь идёт о нашем общем знакомом… Василии Андреевиче? Фрейлины, сначала испугавшиеся, увидев, что это всего лишь Пушкин, тут же растаяли и принялись наперебой делиться известными им «фактами». Оказалось, при дворе существует целый тайный кружок романтически настроенных барышень, которые не только собирали слухи, но и… сочиняли на их основе небольшие любовные рассказы. — Александр Сергеевич, — призналась одна из них, — мы даже записываем их! У нас есть целая тетрадка! «Нежные тайны Зимнего дворца!» Пушкин был очарован. Он тут же потребовал допуск в кружок. Его авторитет первого поэта империи и главного нарушителя спокойствия сделал своё дело. Вскоре он уже сидел в укромной комнатке фрейлинского корпуса, с упоением зачитываясь творениями юных дарований. — «…и его твёрдая, властная рука коснулась дрожащих пальцев поэта, заставляя того обернуться…» — декламировал он с пафосом. — Браво, мадемуазель! Какая глубина! Какая точность деталей! Так же прекрасно, как сцена, где государь снимает с него очки в конце трудного дня! Девушки завизжали от восторга. Александр Сергеевич Пушкин не только одобрил их творчество, но и стал вдохновителем и неформальным главой клуба. Он подкидывал им сюжеты, предлагал более изящные обороты, и даже — о ужас! — начал сочинять что-то своё в том же духе. Слухи о «литературном кружке» дошли до графа Бенкендорфа быстро. Его люди доложили о странных собраниях с участием Пушкина. Граф, ожидавший чего угодно — от политического заговора до попытки подпольной публикации запрещённых стихов, — был ошарашен содержанием конфискованной тетрадки. Он сидел в своём кабинете и читал. Лицо его постепенно становилось пунцовым. Александр читал про «пылающие взоры», «случайные прикосновения», «шёпот у камина», «дрожь в коленях» и... — Что за… что за непристойности?! — он швырнул тетрадь на стол. — Это же… это же порнография! И с участием Его Величества! Он уже видел себя, возглавляющего облаву на фрейлинские покои, аресты, скандал… Но потом его взгляд упал на подпись под одним особенно страстным отрывком. Там было выведено аккуратным почерком: «А.П.». Пушкин. Всё ясно. Александр Христофорович схватился за голову. Поднять шум — значит сделать скандал достоянием всей империи и выставить Пушкина, Жуковского и самого императора на посмешище. Он тяжело вздохнул, подошёл к камину и… бросил тетрадь в огонь. Следы преступления надо было уничтожить. — Пусть это останется между нами, — пробормотал он, наблюдая, как пламя пожирает «Нежные тайны». — И если я хоть раз ещё услышу… Но было поздно. Слухи о существовании тетради и о том, что она была в руках шефа жандармов, дошли до самого императора. К большому удивлению Бенкендорфа, государь не разгневался. Напротив, он вызвал графа к себе. — Александр Христофорович, — сказал Николай с лёгкой улыбкой. — Мне сказали, вы конфисковали некий… литературный опус. Где он? — Сожжён, Ваше Величество, — мрачно доложил Бенкендорф. — Как того требуют приличия и безопасность государства. Николай Павлович покачал головой. — Жаль. Мне было бы… любопытно взглянуть. — император встал, подошёл ближе и понизил голос до доверительное шёпота. — Эти девицы, они ведь там всё выдумывают? Или… в основе есть что-то реальное? Бенкендорф смотрел на государя, не веря своим ушам. — Ваше Величество, это плод больного воображения… — Но весьма изобретательного, я полагаю? — Николай улыбнулся уже открыто. — Может, там были какие-то… идеи? Граф понял, что мир сошёл с ума окончательно. Император Всероссийский интересуется любовными домыслами о себе самом. — Я… не запомнил, Ваше Величество. Постарался забыть как можно скорее. Император разочаровано цокнул.

***

В тот же вечер Николай Павлович, найдя Жуковского за чтением, с невинным видом поинтересовался: — Василий, а вот если бы я… ну, чисто гипотетически… провёл рукой у тебя по спине… вот так… — он продемонстрировал, — это было бы… приятно? Поэт поперхнулся чаем. — Николай! Что за вопросы! — Просто интересно, — с невозмутимым видом ответил император, усаживаясь рядом. — Или если бы я прижал тебя к стене или к каминной полке… вот к этой, например… и не давал тебе уйти, тебе бы понравилось… Жуковский покраснел до корней волос. Он был одновременно смущён, напуган и… странно взбудоражен. — И кто только тебя толкает на такие вещи? — прошептал он. — О, — улыбнулся Николай. — У меня есть свои источники.

***

Вскоре после этого по дворцу поползли новые, ещё более пикантные слухи. Будто бы император и его поэт были замечены в крайне… нетривиальных обстоятельствах, в местах, не предназначенных для подобного. Даже говорят, будто бы государь проявлял неожиданную изобретательность. Василий Андреевич, слыша отголоски этих сплетен, только вздыхал и думал о том, в чём согрешить в прошлой жизни, чтобы заслужил такое. Апофеоз наступил днём позже, когда Пушкину на одном из их тайных собраний самая младшая из фрейлина случайно проболталась о следующем: — Знаете, Александр Сергеевич, а ведь Её Величество Александра Фёдоровна тоже в курсе! Она даже как-то раз заходила к нам! Сказала, что наши истории «полны романтического жара» и что мы «неплохо угадываем детали!» Александр Сергеевич, потрясённый до глубину души, чуть не уронил перо. Императрица! Участвует в сочинении любовных историй про своего мужа и его фаворита! Это был шедевр! Александр немедленно помчался к Бенкендорфу, чтобы поделиться новостью. Граф, выслушав его, не стал ни кричать, ни угрожать. Он просто медленно подошёл к буфету, налил себе полный стакан коньяка, выпил его залпом и сказал: — Всё. Я умываю руки. Заварили эту кашу — сами и расхлёбывайте. Только чтобы я об этом больше не слышал. Никогда. И вышел, оставив Пушкина, всё ещё пребывающего в полном восторге от происходящего. Поэт уже видел себя в старости, рассказывающим внукам не о своих стихах, а о том, как он стал главным летописцем любовных похождений Императора Всероссийского! И его поэта.