Маскарад

Вечер в кабинете Бенкендорфа закончился далеко за полночь. Бутылка коньяка была опустошена, бумаги сдвинуты на пол, а на диване, в беспорядке, сидели двое самых несовместимых людей империи. — Вы понимаете, что вам пора домой? — устало протер переносицу Бенкендорф. Его воротник был ослаблен, волосы растрепаны, и он выглядел на редкость… обыденно. — Абсолютно не понимаю, — Пушкин удобнее устроился, положив голову ему на колени. — Но здесь уютно. Тихо. И вы рядом. Я остаюсь. — Это неприлично. — Это неизбежно. Как смена времён года. Как ваше ворчание по утрам. Смиритесь. Бенкендорф хотел было возразить, но вместо этого его рука сама потянулась поправить непослушный завиток на лбу Пушкина. Граф сдался. С тихим стоном поражения он позволил поэту остаться. Но ровно на мгновение. — Нет, — вдруг отрезал он, и в его голосе прорезалась командирская сталь. — Александр Сергеевич, я слишком стар, чтобы спать на диване в собственном кабинете, как провинившийся корнет. Если уж вы решили меня скомпрометировать окончательно, делайте это с комфортом. Едем ко мне. Пушкин вскинул голову, сверкнув глазами. — В логово зверя? С радостью! Но предупреждаю: я намерен не просто остаться на ночь. Я намерен вас соблазнять. Долго, изысканно и совершенно беззастенчиво. — Вы и соблазнять? — фыркнул граф, поднимаясь и поправляя мундир. — У вас это выходит также «успешно», как стрелять с двадцати шагов. — О, там я просто не хотел попасть, — парировал Пушкин, вскакивая с дивана с неожиданной резвостью. — А здесь у меня цель совершенно иная.

***

В карете они продолжили свою пикировку. Бенкендорф рассуждал о государственной безопасности, Пушкин — о том, что государственная безопасность нынче имеет весьма привлекательную форму офицерских ляжек. Граф краснел, поэт хохотал. К дому они подъехали уже в том состоянии, когда коньяк, адреналин и взаимное раздражение превратились в гремучую, искрящуюся смесь. Как только лакей закрыл за ними дверь спальни, оставив на столике свечи и графин с водой, Пушкин развернулся и прижал Бенкендорфа к резному шкафу. — Вот мы и на месте, Александр Христофорович. Теперь-то вы не сбежите под предлогом доклада Его Величеству? — пальцы поэта уже ловко вытаскивали булавку из шейного платка графа. — Мой доклад Его Величеству сейчас был бы весьма… лаконичен, — прошептал Александр, чувствуя, как желание тяжелым теплом разливается внизу живота. — «Ваше Величество, я пропал». — Я продолжу, — промурлыкал поэт, освобождая графа от платка и целуя открывшуюся шею. — «Ваше Величество, меня взял в плен бешеный стихотворец. Веду переговоры о капитуляции. Положение безнадёжно». О, да у вас тут целая крепость из пуговиц! Это военный преступник или мундир? Он принялся расстегивать пуговицы одну за другой, целуя каждый открывающийся сантиметр кожи — ключицу, грудь, шрам под ребром. Александр задышал чаще. — Вы так умело раздеваете главного жандарма империи. Где вы этому научились? — Было время попрактиковаться, — Пушкин довольно улыбнулся, стягивая мундир с его плеч. — У вас тут такая родинка... неприлично хороша. Граф, наконец, стряхнул с себя оцепенение. Он резко перехватил инициативу, развернув поэта к кровати. — Хватит болтать. Моя очередь. Ваш сюртук, сударь, пережил осаду Варшавы и, кажется, побывал в зубах у собаки. Одним движением он рванул ткань, и пуговицы с треском рассыпались на пол. — Это был мой любимый сюртук! — притворно возмутился Саша. — Куплю вам новый, а пока — никакой поэзии. Только проза, — и Александр толкнул его на кровать. Дальнейшее больше походило на борьбу. Они катались по смятым простыням, путаясь в остатках одежды, сталкиваясь носами и смеясь. В их движениях было больше страсти, чем сноровки. Когда Бенкендорф, уже совершенно обнаженный, навис над ним, его член — тяжелый, восставший, с багровой головкой и вздувшейся голубоватой веной — уперся Пушкину в бедро. Поэт, не в силах отвести взгляд, завороженно прошептал: — А вы, оказывается, не только империей управляете твердой рукой... — Не пошлите, Александр Сергеевич, — выдохнул граф, но его губы тронула довольная усмешка. — Я и не думал! Это наблюдение натуралиста! — Пушкин вывернулся, сам навис над графом и обхватил его член ладонью, чувствуя жар, твердость и бархатистую нежность кожи. — О, господи, какой восхитительный предмет для изучения! Чувствуете, как он пульсирует? Это ямб. — Это, скорее, анапест, — прохрипел Бенкендорф, толкаясь в его ладонь. — Раз, два, три... ударение на последний... ах, чёрт... — Спорите с поэтом о стихосложении в такой момент? — Саша рассмеялся и лизнул головку, пробуя на вкус терпкую каплю выступившей смазки. — Определенно, Александр Христофорович, это хорей... — пробормотал он и, не дав графу опомниться, с влажным, жадным звуком вобрал член в рот. Бенкендорф глухо вскрикнул, его пальцы вцепились в спутанные кудри поэта. Горячая, бархатистая влажность, умелый язык, и эта чертова вибрация от смеха Пушкина, который он не мог сдержать даже сейчас, — всё это едва не лишило его рассудка. Саша двигал головой, наращивая ритм, одной рукой лаская тяжелое основание, другой — сжимая собственное бедро, и глухо постанывал, посылая разряды удовольствия прямо в позвоночник графа. Каждый раз, когда он вбирал до самого горла, его нёбо сжималось вокруг головки, а нос утыкался в темные завитки в паху графа. — Боже... Саша... вы... — дыхание Бенкендорфа сбилось окончательно, перед глазами плыли круги. — Остановитесь, иначе я опозорюсь, как мальчишка... Пушкин лишь сильнее вобрал его в себя, дерзко глядя на графа снизу вверх, и Александр понял, что еще секунда — и он кончит прямо в этот нахальный, гениальный рот. С нечеловеческим усилием он оторвал поэта от себя, рванув за волосы. Тонкая нить слюны на мгновение соединила губы Пушкина с влажной головкой. — Если вы сейчас не прекратите свои лингвистические и глотательные изыскания и не позволите мне наконец вами овладеть, я вызову караул! — прорычал он, тяжело дыша. — Врывайтесь без предупреждения, — разрешил Пушкин, облизывая припухшие губы, ложась на спину и широко, призывно разводя колени. Граф действовал умело. Сначала пальцы, смоченные маслом из предусмотрительно оказавшейся на тумбочке склянки, растягивали, пргладили изнутри, пока Пушкин не начал сам насаживаться на них, нетерпеливо поскуливая. Когда же Бенкендорф, наконец, вошел — медленно, но неумолимо, до самого основания — поэт громко вскрикнул и выгнулся дугой. Это было острое, почти болезненное чувство распирающей полноты, но тут же сменившееся волной жара. — Боже мой, вы такой тугой и горячий... — прошептал граф ему в ухо, на мгновение замирая, давая привыкнуть. — Как жерло пушки после залпа. — А вы болтаете, как какой-то артиллерист-романтик! — прохныкал Пушкин, обхватывая его ногами за талию. — Двигайтесь, Александр! Ваши метафоры задушат меня раньше вашей страсти! И Бенкендорф начал двигаться. Сначала размеренно, с каким-то сдержанным неистовством, но вскоре ритм сбился, стал рваным, отчаянным. Кровать ходила ходуном. Пушкин впивался ногтями в его широкую спину, оставляя красные борозды, и шептал в такт толчкам то непристойности, от которых у бывалого вояки горели уши, то нежные признания в любви. Чувствуя приближение разрядки, Бенкендорф зарычал сквозь зубы и обхватил член Пушкина, двигая рукой в такт своим последним, глубоким толчкам. Семя поэта брызнуло, заливая его пальцы и живот поэта. В этот же миг Бенкендорф с глухим стоном излился сам, чувствуя, как его собственная плоть пульсирует в тесном, сжимающемся жаре, наполняя поэта вязкой, теплой влагой. Они рухнули на подушки, не в силах даже разлепить объятий. Пушкин, тяжело дыша, смотрел в потолок и блаженно улыбался. Его рука лениво перебирала влажные от пота волосы графа. — Ну вот, Александр Христофорович. Теперь вы меня «облагодетельствовали» меня в самом прямом смысле, и я, как честный человек, требую сатисфакции. Бенкендорф, чья рука покоилась на его все еще мелко подрагивающем животе, устало рассмеялся. — Дуэль? Увольте. — Нет. Завтрак в постель и полное прощение всех моих долгов. — Долгов — нет, это государственная измена, а завтрак — легко. Если вы перестанете комментировать мою технику. — Ваша техника безупречна, но моя — более живописна. С этим спором, плавно перетекшим в нежный шепот, они и уснули.

***

Утро застало их в доме графа. Солнце нахально заливало спальню, освещая картину полного хаоса. Граф проснулся от того, что кто-то настойчиво тыкал его в плечо. — Александр Христофорович, просыпайтесь. Завтрак стынет. Граф приоткрыл один глаз. Пушкин уже, в его халате, который был ему великоват, восседал на кровати с подносом в руках. На тарелках дымились аппетитный омлет и кофе. — Вы что, ограбили мою кухню? — прохрипел Александр. — Нет, я просто проявил свои лидерские качества! — гордо заявил Пушкин. — Ваш Степан сначала бледнел и крестился, когда я в вашем халате вышел и потребовал завтрак в постель, но я ему доступно объяснил ситуацию. — Как именно? — с ужасом спросил граф, приподнимаясь на локтях. — Сказал: «Любезный, твой барин вчера так славно потрудился на благо российской словесности, что теперь нуждается в подкреплении сил. Я лично проконтролирую». И дал ему монету. Степан — умнейший человек. Всё понял мгновенно! — Пушкин отправил в рот кусок булки с маслом. — Кстати, о лидерстве. Распорядитесь, чтобы мне приготовили ванну. Горячую. С розовым маслом. — Вы в моем доме меньше суток, а уже командуете моими слугами, едите мою еду и носите мой халат! — возмутился Бенкендорф, но сам невольно улыбался. — Может, вам еще и ключи от кабинета отдать? — Обязательно. И от вашего сердца тоже, — Саша чмокнул его в щеку. — Кстати, Степану я уже сказал. Ванна будет через полчаса. И прикажите найти иголку с ниткой — мой сюртук погиб смертью храбрых. Бенкендорф расхохотался в голос, откинувшись на подушки. Его дом, еще вчера бывший оплотом холостяцкого порядка и тишины, наполнился гомоном, смехом и этим несносным голосом. — Вы неисправимы, Пушкин. — А вы и не пытайтесь, — поэт снова нырнул к нему под одеяло, расплескивая кофе. — Кстати, о прозе жизни. У вас тут такое хозяйство... Надо бы проверить его на предмет дальнейшего использования. — Что?! — Бенкендорф поперхнулся. — Я о вашей коллекции оружия, конечно, — расхохотался Пушкин, юрко уворачиваясь от подушки. — А вы о чем подумали, Ваше Сиятельство? Ох, и грязные же у вас мысли! И это — глава Третьего отделения! Мне есть о чём доложить государю. В этот момент их идиллию нарушил стук в дверь. Вошедший лакей, старательно глядя в пол, доложил, что прибыл фельдъегерь. Срочное приглашение на показательные учения. Николай I желал видеть обоих. Пушкин и Бенкендорф переглянулись. Утро обещало стать ещё интереснее.

***

Поле было застелено белым снежным покрывалом, по которому чётко вырисовывались тёмные квадраты пехотных каре. Штыки и пушки сверкали на солнце. Воздух звенел от приказов, грома барабанов и звона меди. Николай Павлович объезжал строй на могучем жеребце, с холодным, оценивающим взором полководца. Пушкин и Бенкендорф наблюдали за ним с импровизированной трибуны. Поэт был в восторге от зрелища и живописно всё комментировал. Граф молча и профессионально отмечал про себя малейшие огрехи в построении. И тут случилось неизбежное. Орудийный расчёт, подгоняемый взглядом Императора, слишком рьяно бросился к пушке на перезарядку. Один из артиллеристов, молодой солдат, от волнения поскользнулся на утоптанном снегу и упал прямо в грязь, а его банник — длинный шест с щёткой для чистки ствола — отлетел в сторону и… задел сапог самого императора. Всё замерло. Ужас на лице солдата был столь очевидным, что даже суровые офицеры отвели взгляд. Николай остановил коня и посмотрел на торчащий из сугроба банник, а затем на трясущегося артиллериста. Повисла пауза, в которой можно было услышать, как замерзает воздух. И вдруг Государь рассмеялся. Громко, с открытым удовольствием. — Вот это попадание! — крикнул он. — Целился, наверное, в англичанина, а попал в своего! Поднять бедолагу, отрядить и дать ему сто грамм — от испуга! Общее напряжение мгновенно сменилось облегчённым смехом. Солдата подняли, отряхнули, и он, красный как рак, пулей помчался исполнять приказ. Николай подъехал к трибуне, всё ещё посмеиваясь. — Видели, господа? Вот она, солдатская доля! Одно неуклюжее движение — и ты уже лицом в грязи! — Его взгляд упал на Пушкина, и в глазах загорелся озорной огонёк. — А вы, поэт, наверное, в своих балладах представляете войну как нечто благородное и чистое? Хотите попробовать, как оно на самом деле? Давайте-ка скрестим шпаги! Разомнёмся! Пушкин, польщённый и ошеломленный этим предложением, вскинул руки. — Николай Павлович! Я к вашим услугам! Но предупреждаю, моё перо острее моей шпаги! — Это мы и проверим! — Николай легко соскочил с седла и скомандовал подать две тренировочные рапиры. Жуковский, наблюдавший за этой сценой, побледнел. Он видел, как Пушкин на прошлой неделе едва не упал, споткнувшись о собственные ноги, а император, даже в шутку, фехтовал как на настоящем поле боя. — Александр Христофорович, — зашептал Василий Бенкендорфу. — Это же безумие! Он его поранит! Или Саша его… нет, это невозможно… Их надо остановить! Бенкендорф, наблюдавший за происходящим с видом обречённого человека, и сам уже мысленно составлял план действий на случай, если поэту проколят лёгкое. Он кивнул Жуковскому. — Идите, отвлеките Его Величество. Я пока попытаюсь вразумить нашего оппонента. Но было поздно. Николай и Пушкин уже сошлись на расчищенном от снега пятачке. Солдаты, сдерживая смех, образовали живое кольцо. — Готовьтесь к казни, Ваше Величество! — скомандовал Пушкин, приняв театральную позу. — Казнить нельзя помиловать! — парировал Николай и сделал первый лёгкий выпад. Пушкин отскочил с неожиданной прытью. Бенкендорф, сжав кулаки, следил за каждым движением. Его сердце сжималось от странного, непривычного страха. Он видел, как точны и быстры выпады императора, как он играет с Пушкиным, как кошка с мышкой. Один неверный шаг, одно неловкое движение… Но через минуту его страх стал сменяться изумлением. Пушкин, оказывается, был не так плох. Его движения были не столь отточены, но в них была непредсказуемая, почти поэтическая грация. Он не атаковал в лоб, а уворачивался, парировал с какой-то отчаянной изобретательностью, заставляя Николая идти в обход. — Ого! — смеясь, воскликнул государь, отскакивая от неожиданного выпада. — Да вы тёмная лошадка, Пушкин! Где это вы научились? — В Царском Селе! Специально, чтобы поразить ваше величество! — задыхаясь, выпалил Пушкин и сделал ещё один выпад, который Николай парировал с лёгким усилием. Бенкендорф не мог отвести глаз. Он видел, как вены на лице поэта напрягались от усилия, как глаза горели азартом, как он, смеясь, уворачивался от атаки. Это было опасно, безрассудно и… невероятно красиво. Впервые он увидел не просто поэта, а мужчину — сильного, ловкого, способного постоять за себя даже против Императора Всероссийского. Николай, видимо, тоже получил свою долю удовольствия от дуэли. Он сделал последний, чисто показательный выпад, который Пушкин с трудом, но отбил, и опустил оружие. — Хватит! — провозгласил он. — Ничья! Поэт оказался достойным противником! Поздравить его! Солдаты дружно захлопали. Пушкин, красный и запыхавшийся, сделал глубокий, комически-преувеличенный поклон. Бенкендорф подошёл к нему, когда тот отдавал рапиру. — Вы… — он искал слова. — Вы могли получить травму. — Но не получил! — сиял Пушкин, вытирая пот со лба. — Видели? Я его почти победил! — Он вас просто не хотел убивать, — пробормотал граф, но в его голосе не было прежней сухости. Было что-то вроде… гордости. — В следующий раз, прежде чем бросаться на шпаги, предупредите меня, чтобы я успел заказать катафалк. Пушкин рассмеялся и, не обращая внимания на окружающих, хлопнул шефа жандармов по плечу. — Не бойтесь, Александр Христофорович. Я ещё слишком многим вам должен, чтобы позволить себе умереть. Например, должен остаться у вас ещё на одну ночь. Для… восстановления сил. Бенкендорф посмотрел на его сияющее, счастливое лицо, на Николая Павловича, который что-то весело говорил Жуковскому, на смеющихся солдат, и впервые за долгое время он почувствовал не тяжесть ответственности, а что-то другое. Что-то лёгкое и тёплое. — Ладно, — граф сдался. Снова. — Но только если вы примете ванну. От вас пахнет лошадьми и потом. — С радостью! — Пушкин снова взял его под руку. — И вы со мной. Расскажите мне всё про мой «неуклюжий парированный удар в терц». Я, кажется, снова влюбился в фехтование. И они пошли через поле, оставляя позади грохот пушек и смех Императора — шеф жандармов и его неугомонный поэт, нашедшие ещё один, совершенно неожиданный повод для спора и примирения.