Твоё плечо как дом родной

Не торопиться. Но ведь “не торопиться” могло означать столь многое, размышлял Стид, не сводя прищуренных от утреннего солнца глаз с лежащего на софе Эда (а точнее, с того единственного, что он мог разглядеть — с татуировки паука). Например, договоренности о раздельной ночевке: Стид спал в своем уютном алькове, а Эд — на софе, погребенный под кипой одеял, либо же в пустующем уголке на палубе, где каждый смог бы расслышать, попытайся он наброситься на кого-то или убить. Не торопиться — это стоять рядом возле испещренной следами от кинжалов стены, которая явно нуждалась в покраске, и обсуждать достоинства оттенков цвета слоновой кости, или песочного, или кремового (а может, команда могла бы взяться и совместно расписать эту стену) — в то время, как их плечи то едва не касались друг друга, то снова отодвигались на какой-то жалкий дюйм. Какой-то бедолага, помещенный между ними на лавке во время ужина, испуганно съежился, как будто Эдвард мог пырнуть его ножом для масла в перерыве между едой. Никаких дурачеств. Не торопиться — это замереть, услышав, как Эд смеется, и глубоко вздохнуть, словно пытаясь надышаться этим смехом, как кислородом. Не торопиться — это один прерванный поцелуй под луной, и ничего с тех пор. Стид подумывал прошептать его имя и проверить, вдруг тот уже проснулся. Они могли бы поболтать, пока день еще не начался — он так соскучился по их разговорам. Решив повременить, он стал разглядывать паука. То был тот еще экземпляр, выглядевший достаточно угрожающе. Но он жил на руке Эда, а значит, не мог быть таким уж плохим. Может, просто недопонятым. Во сне рука Эда соскользнула с софы, его длинные согнутые пальцы едва касались пола, перстень на пальце прокрутился так, что Стид со своего спального места мог разглядеть лишь его ободок. Наверное, ограненный камень впивался в ладонь Эда. Быть может, он заснул, крутя перстень на пальце. Все, что Стид мог видеть — паук и три пальца, но остальные два, надо думать, тоже были на месте. Размер и форма тени у подножья софы подсказывали, что этой ночью никаких жутких увечий Эд не получил. Если бы Стид сполз чуть ниже, то смог бы проверить, не ранен ли Эд, или даже увидеть его запястье, а может, и все предплечье. Свеситься чуть больше — и он смог бы рассмотреть его руку от кончиков пальцев и до самого плеча. Просто пиршество для глаз. Рука Эда просто лежала там, открытая взору, и никто - кроме разве что утреннего солнца в окне - не знал, что Стид беззастенчиво ее разглядывает. Ни команда. Ни даже сам Эд. Рука, которую можно было медленно рассматривать дюйм за дюймом, представляя, каково это — стиснуть его ладонь и держать в своей. Каково это — положить руку на внутренний сгиб его локтя или даже выше, чтобы привлечь внимание и чуть подтолкнуть в нужном направлении. Или притянуть его и прижать к себе, улыбаясь друг другу и стоя так близко, чтобы только они двое видели эти улыбки. Стид смотрел и смотрел, замерев и едва дыша. Когда он почувствовал, что больше ни минуты так не выдержит, то перекатился на другой бок и уставился в сияющее небо. В груди учащенно билось сердце.