50 на 50

Гул голосов и звон бутылок отскакивали от металлических стен бункера, наполняя подземелье непривычным эхом жизни, а не смерти. Воздух был густ от запаха жареной пищи, пороха и легкого, сладковатого дыма сожженных трав, что всегда оставался после ритуалов Ровены. В центре главного зала, за огромным столом, заваленным картами, оружием и теперь ещё пиццерийными коробками, царило оживление. Бобби, раскрасневшийся, с сияющими глазами, жестикулируя, рассказывал о том, как отвлекающий маневр с пакетом соли и связкой святой воды сработал «чертовски красиво». Сэм, улыбаясь своей редкой, беззаботной улыбкой, подливал ему виски из потертой фляги. Кастиэль, сидя с прямой, несколько неловкой осанкой, внимательно слушал, его голова слегка наклонена, будто он изучал не просто байку охотника, а сложный религиозный текст. Ровена, пригубивая эль, скептически хмурилась, но в уголках её глаз таилось одобрение. Даже Кроули, устроившись в тени у стеллажа с книгами, с насмешливым видом наблюдал за этим «трогательным единением спасителей человечества», попивая свой маккаллан пятидесятилетней выдержки, который он, разумеется, прихватил с собой. Победа была тяжелой, но полной. Древняя ведьма, чуть не превратившая пол-Канзаса в кровавую жатву, была обращена в пепел. И теперь, на несколько часов, бункер стал не крепостью, а домом. И лишь одна фигура оставалась неподвижным, безмолвным островком в этом море веселья. Дин Винчестер сидел в стороне, в своем кресле, отодвинутом к глобусу. В его руке стояла бутылка пива, но он не отпивал из неё. Он просто перекатывал её между ладонями, слыша, как стекло поскрипывает о застарелые мозоли. Его взгляд был устремлен на огромную, испещренную пометками карту США, висевшую на стене, но казалось, он смотрит сквозь неё, в какую-то бесконечно удаленную точку. На нем не было и тени той ярости, той готовности к бою, что обычно заставляла его напрягаться даже во сне. Не было и привычной усталой грусти. Была лишь оглушительная, ледяная тишина. Спокойствие, которое было неестественнее любого крика. Сэм, закончив смеяться над шуткой Бобби, скользнул взглядом по брату. Тревога, привычная и въевшаяся, как ржавчина, кольнула его под ребро. —С ним все в порядке? — тихо спросил он Кастиэля, наклонившись к ангелу. — Он даже не притронулся к пицце с пепперони. Это уже клинический случай. Кастиэль повернул голову, его пронзительный голубой взгляд сфокусировался на Дине с интенсивностью сканера. —Он не ранен, — констатировал Кастиэль своим ровным, лишенным эмоций тоном. — Его физиологические показатели в норме. Усталость — логичное последствие битвы. — Да уж, знаю я его «усталость», — пробормотал Сэм, но отступил. Он попытался втянуть Дина в разговор, крикнув через весь зал: —Эй, старик! Оставляешь меня одного против этой армады углеводов? Бобби уже забирает мою половину! Дин медленно повернул голову. Его глаза, обычно такие живые — то гневные, то насмешливые, то полные боли — сейчас были подобны матовому стеклу. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки, но она не дошла до глаз. —Всё твое, Сэм, — его голос был ровным, без привычной хрипотцы или иронии. Спокойным. Словно он говорил из-за толстого слоя ваты. — Я пока не голоден. Он снова отвернулся к карте. Его пальцы замерли на бутылке. Шум праздника разбивался о него, как волна о скалу, не оставляя и следа. Он не был грустным. Не был зол. Он был... пустым. И в этой пустоте, которую все приняли за усталость, зрело что-то новое. Что-то неподвижное, холодное и безразличное, что просто смотрело на карту их бесконечной войны и видело в ней не хаос, который нужно остановить, а схему, которую нужно переиграть.