Дневник Повелителя

      — Когда ты начал сомневаться в Дамблдоре?       Этот вопрос неожиданно задал мне Эван одним вечером, когда я пришел от миссис Дарси, а он вернулся с работы, и мы сели ужинать. Мы редко разговаривали за едой, обычно Эван пресекал подобные моменты, но, иногда, и ему было тяжело пересилить собственное любопытство. Абсолютная неожиданность. Я вздрогнул и поперхнулся. Глаза заслезились, горло загорелось. Кусок мяса встал поперек, и я с трудом его проглотил.       — Чего? Почему ты…       — Я все думал, почему же ты пришел ко мне. Дамблдор не мог оставить тебя без присмотра, кто-то должен был находиться рядом все это время. Твои друзья, крестный… Хоть кто-нибудь?       — Откуда ты знаешь про Сириуса? — встрепенулся я.       — Умоляю. Блэк трепался об этом на всю округу в свое время, многие знали, что он твой крестный. Глупое, кстати, решение — крещение никак не влияет на волшебников, абсолютно магловская традиция.       Традиции оказались еще одной темой, в которой я ничего не понимал до поры до времени. Например, волшебники редко ходят друг к другу в гости через камины или с помощью аппарации — это считается моветоном, и чаще всего они пользуются именно дверью. Или плетение Нити жизни — оно стало для меня открытием в один момент, как раз во время… кхм, пожалуй, этот момент я пока придержу в тайне. Нить жизни — одна из самых значимых вещей в судьбе волшебника, о которой не говорят чужим. Родители начинают плести её еще до рождения ребенка, и в основание вплетают первую бусину, означающую рождение. Самые значимые моменты в жизни вплетаются в неё последующими бусинами. Нить становится мощнейшим оберегом, а во время свадебной церемонии нити супругов связывают в единое целое.       — Я не знаю… Вряд ли за мной действительно кто-то присматривал. Иначе Дамблдор бы знал, что… — я неопределенно обвел рукой свое лицо, имея в виду и старые очки, и общую худобу.       Эван хмыкнул, откинувшись на спинку стула.       — Я думаю, он всё знал. Весь твой вид: обноски с чужого плеча, вечно настороженный взгляд — всё буквально кричит о том, что о тебе не слишком-то заботились. Даже сейчас ты запихиваешь в себя еду и глотаешь, почти не жуя, будто я вот-вот выхвачу у тебя тарелку. Если знать, куда смотреть, всё становится очевидным. И Дамблдор прекрасно это понимает, иначе он не продержался бы в кресле директора и года.       — Не знаю… — я почувствовал, как к горлу подступает привычный ком обиды, который я так старательно прятал все эти годы. — Всё, что он мне говорил… Дамблдор постоянно твердил о «жертве моей матери». Якобы из-за того, что она умерла, спасая меня, я должен жить у родственников. Чтобы какая-то там древняя магия крови продолжала работать.       — С этого момента поподробнее? — Эван подался вперед, и в его глазах блеснул огонь.       — Он называет это «кровными узами», — буркнул я, ковыряя остатки завтрака. — Сказал, что пока я могу называть дом, где живет сестра моей матери, своим домом, Волан-де-Морт не сможет до меня добраться. Поэтому я каждое лето возвращался на Тисовую улицу. Даже если Дурсли… ну, даже если они мне не очень рады.       Я старался говорить равнодушно, но голос, всё равно, предательски дрогнул. Эван молчал несколько секунд, внимательно смотря на меня.       — Магия крови, — наконец произнес он, и в его голосе проскользнула ирония. — Красивая обертка для очень грязной ситуации. Значит, великий светлый волшебник запер тебя в клетке с маглами, которые тебя ненавидят, оправдывая это «кровной защитой»?       — Он говорил, это ради моей безопасности! — вспыхнул я, чувствуя странную потребность защитить Дамблдора, хотя глубоко внутри слова Эвана находили болезненный отклик. — Профессор всегда говорил, что это единственное место, где я защищен. Что любовь моей матери живет в венах моей тети Петуньи…       — В венах Петуньи Дурсль? В венах маглы? — Эван рассмеялся, но это был сухой, неприятный смех. — Поттер, посмотри на свои руки. На свои запястья. Ты правда веришь, что магия, основанная на любви и самопожертвовании, может питаться ненавистью и пренебрежением? Магия работает не так. Если «дом» превращается в тюрьму, защита истончается. Дамблдор либо безумно рискует, либо…       Он осекся, не договорив.       — Либо что? — спросил я, чувствуя, как по спине пробежал холодок.       — Либо ему было выгодно, чтобы ты вырос именно таким, — Эван снова взял нож и аккуратно отрезал кусок мяса. — Удобным. Привыкшим к лишениям. Героем, которому нечего терять, кроме своей жизни. Ты когда-нибудь задумывался, почему он ни разу не заглянул к тебе на Тисовую улицу лично, чтобы проверить, как работает его «великая магия»?       Я промолчал. Перед глазами стояли чулан под лестницей и бесконечные дни, когда я мечтал, чтобы хоть кто-нибудь забрал меня оттуда. Но никто не приходил. До тех пор, пока не посыпались письма из Хогвартса.       — Чтобы защита работала, ты должен был считать тот дом своим домом, — отчеканил Эван, глядя мне прямо в глаза. — Считать его местом, где ты в полной безопасности, где тебе никто не причинит вреда. Скажи мне, Поттер… ты хоть раз в жизни по-настоящему называл это место «домом»?       Я молчал. Перед глазами пронеслись воспоминания. Действительно. Я ни разу не назвал то место своим домом. От осознания медленно, почти неохотно, качнул головой.       Эван фыркнул, но в этом звуке было больше презрения к Дамблдору, чем ко мне.       — Удивительно, — он подался вперед, сокращая расстояние между нами. — Даже сейчас, зная всё это, ты продолжаешь его защищать. Ты сомневаешься, я вижу это по твоим глазам, но всё равно готов броситься на амбразуру за старика. Что он такого сделал, чтобы заслужить подобную преданность? Чем он купил тебя, Гарри?       — Он… он не покупал меня! — я резко отодвинул тарелку, аппетит окончательно пропал. — Он вытащил меня оттуда! Если бы не письма, если бы не Хагрид, я бы до сих пор сидел в том чулане и не знал, кто я такой. Дамблдор — великий человек. Он единственный, кого боялся Волан-де-Морт. Он заботится обо мне…       — Заботится? — перебил Эван. — Забота проявляется в том, чтобы запереть ребенка с людьми, которые его ненавидят? Забота — это позволять тебе из года в год рисковать жизнью в стенах школы, которая должна быть «самым безопасным местом в Британии»? Поттер, очнись. Тебе не кажется, что тебя не «спасали», а просто перевели из одной клетки в другую, чуть более просторную и интересную?       — Ты ничего не понимаешь, — мой голос сорвался на шепот, в котором сквозила ярость. — Он единственный, кто верил мне, когда все остальные считали сумасшедшим или лжецом. Он… он дает мне надежду, ясно? Без него у меня вообще ничего нет. Ни семьи, ни дома…       — Вот именно, — тихо сказал Эван, и его тон внезапно стал почти сочувственным. — У тебя нет ничего, кроме него. И он позаботился о том, чтобы так оно и оставалось. Одиноким, сломленным мальчиком гораздо легче управлять, чем тем, кто знает себе цену и чувствует поддержку любящей семьи. Он не просто твой директор, Гарри. Он — твой кукловод. И самая искусная и крепкая его нить — это твоя благодарность за крохи внимания, которые он тебе бросает.       Я сжал кулаки под столом так сильно, что ногти впились в ладони. Мне хотелось вскочить, опрокинуть стол и закричать, что он лжет. Но внутри, где-то в самой глубине души, сидел маленький испуганный мальчик из чулана, который шептал: «А что, если он прав?»       — Почему ты это говоришь? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо. — Зачем тебе разрушать всё, во что я верю?       — Потому что мне не нравится смотреть, как потенциально сильного волшебника ведут на убой с улыбкой на лице, — Эван снова откинулся назад, возвращаясь к своему невозмутимому виду. — И потому что я предпочитаю иметь дело с человеком, который думает своей головой, а не цитатами Альбуса Дамблдора.       Утро было безнадёжно испорчено. Хуже всего было то, что внутри я понимал — Эван прав. Каждое его слово попадало точно в цель, выбивая почву из-под ног. Что мне теперь делать? Как смотреть в глаза директору в сентябре? Мысли метались в голове, словно пойманные в банку пикси, не давая ни ответов, ни облегчения.       — Я пойду, — выдавил я, поднимаясь из-за стола. Голос прозвучал хрипло. — Миссис Дарси, наверное, уже заждалась меня. Хорошего дня… Увидимся за ужином.       Я буквально сбежал. Даже не обернулся, чтобы проверить, ответил мне Эван что-то или просто проводил своим этим тяжелым, всезнающим взглядом. Выскочил на улицу в чём был: в тонкой рубашке, помятых брюках и старых кедах. Прохладный утренний воздух ударил в лицо, но мозги продолжали кипеть, пока я быстрым шагом шел к центральной площади.       Там, в паре кварталов от ратуши, располагалась лавка магических артефактов, на втором этаже которой жила миссис Дарси. Эта удивительная женщина переехала в наш городок с юга ещё совсем юной и с тех пор стала его неотъемлемой, пусть и странной, частью. Она обладала невероятно колоритной внешностью: густо-загорелая кожа, копна наполовину седых кудрей, огромные золотые серьги-кольца, которые позвякивали при каждом движении, и бесконечные ряды бус — на шее, запястьях и даже на талии поверх пестрых юбок. Если честно, она больше походила на гадалку-цыганку из магловских фильмов, чем на обычную волшебницу.       В тот момент я всё ещё оставался ребёнком. Наивным, импульсивным, вечно ищущим одобрения. Я глупо верил, что справлюсь со всем сам, что смогу просто отмахнуться от слов Эвана и жить дальше, как прежде. Но жизнь любит преподносить уроки именно тогда, когда ты меньше всего к ним готов.       Дверной колокольчик мелодично звякнул, впуская меня в пахнущий лавандой и старой медью полумрак лавки.       — Здравствуйте, миссис Дарси! — я постарался придать голосу бодрости, хотя внутри всё дрожало от остатков спора.       — Здравствуй-здравствуй, Гарри, — отозвалась она из-за прилавка, поправляя свои очки в тяжелой оправе. Цепкий взгляд на мгновение задержался на моем лице, показалось, что она видит меня насквозь. — Проходи, милый. Перебери-ка вон ту стопку книг в углу. Они со склада, все в пыли и старых заклятиях — нужно проверить, не кусаются ли они, прежде чем выставлять на полки.       Я кивнул и прошел к массивному дубовому столу, заваленному пожелтевшими томами. Работа была нудной, но это было именно то, что мне нужно: занять руки, чтобы хоть ненадолго унять гул в голове.       Я взял верхнюю книгу — тяжелый фолиант в потрескавшейся кожаной обложке — и осторожно смахнул с него пыль рукавом. Книга недовольно заурчала, но открываться не спешила.       — Ну же, не вредничай, — пробормотал я под нос.       — Ты сегодня сам не свой, Гарри, — раздался голос миссис Дарси. Она подошла ближе, перебирая в руках связку каких-то сушеных трав. Золотые браслеты на её руках звякнули. — Твоя аура напоминает грозовую тучу над Хогвартсом. Опять этот мальчик, Эван, заставил тебя хмуриться?       Я замер, до боли в пальцах прижимая книгу к груди. Мы были знакомы всего ничего, но эта женщина обладала пугающей способностью зреть в самую душу. Казалось, от неё невозможно ничего скрыть — ни вчерашний кошмар, нигорький привкус сегодняшнего разговора с Эваном.       — Мы просто… просто немного поспорили, — уклончиво ответил я, старательно отводя взгляд. — О пустяках.       Я уткнулся в стопку книг, надеясь, что пыльные фолианты станут для меня надежным щитом. Одна из них — тяжелая, в темно-синем переплете — так и просилась в руки. Я смахнул слой пыли, и мое сердце пропустило удар.       «Руны: тайный язык артефактора». А чуть ниже, выведенная изящным золотым тиснением, красовалась надпись: «Ф. Поттер».       Внутри всё перевернулось. Поттер. Кто это? Мой дед? Прадед? В горле мгновенно пересохло. Для всех я был «Мальчиком-Который-Выжил», но здесь, на этой потрёпанной обложке, была фамилия, которая принадлежала не мне, а семье. Моей семье.       — Что же он такого тебе наговорил? — не отставала миссис Дарси, внимательно наблюдая за моими задрожавшими руками.       — Да так… ерунда. Честное слово, ничего важного, — я попытался сглотнуть комок в горле. — Миссис Дарси, посмотрите… эта книга.       Женщина подошла ближе, её многочисленные бусы и браслеты негромко зазвенели в тишине лавки. Она прищурилась, разглядывая название через свои тяжелые очки.       — А, эта… — она разочарованно махнула рукой. — Можешь отложить её в самый дальний угол, Гарри. От неё сейчас нет никакого толка. Только место на полке занимает.       — Почему? — я невольно прижал фолиант к себе еще крепче, словно она собиралась его отобрать. — Разве руны и артефакты — это не важно?       — Сейчас — почти нет, — миссис Дарси вздохнула и начала расставлять на соседней полке какие-то флаконы. — Артефакторное мастерство теперь под строжайшим контролем Министерства. Каждый предмет должен иметь серийный номер, авторскую печать и пройти дюжину проверок на «безопасность». Настоящим творчеством почти никто не занимается — хлопот не оберешься. Проще купить готовое у официальных поставщиков. Никому не нужна эта волокня.       — А можно… можно мне забрать её себе? — выпалил я прежде, чем успел подумать.       Миссис Дарси остановилась и обернулась, её взгляд стал подозрительным.       — Тебе? Зачем она тебе, милый? Неужели надумал заняться артефактами? Это тяжелый труд, Гарри. И, честно говоря, почти невозможный без особого чутья. Без врожденного дара ты только пальцы себе обожжешь.       Я почувствовал, как к щекам прилила кровь. Мне отчаянно захотелось иметь что-то свое. Что-то, что принадлежало Поттерам.       — У меня есть дар, не переживайте, — соврал я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более уверенно и непринужденно. — Он… он у нас семейный. От отца достался.       Миссис Дарси долго смотрела на меня — так долго, что я уже готов был забрать свои слова назад и покраснеть до корней волос. Но потом она едва заметно улыбнулась, и в её глазах промелькнуло что-то похожее на понимание.       — От отца, говоришь? — она хмыкнула, поправляя серьгу. — Ну, что ж. Забирай. Всё равно я собиралась пустить её на растопку в особо холодный вечер.       — Спасибо, — выдохнул я, чувствуя, как в кармане куртки книга кажется необычайно тяжелой и… теплой. — Я буду осторожен. Обещаю.

***

      — Гермиона, детка! Помоги, пожалуйста, накрыть на стол!       В доме Грейнджеров с тех пор, как Гермиона начала учиться в Хогвартсе, зародилась негласная, но священная традиция: на большую часть лета родители брали отпуск, чтобы провести это время вместе. Они дорожили каждой минутой, словно пытались компенсировать те долгие месяцы разлуки, когда их дочь находилась в непонятном, пугающем и совершенно чужом для них мире.       Утренняя кухня была залита нежным рассветным светом. Пахло свежезаваренным чаем и поджаренным хлебом. На столе уже лежали разложенные брошюры с видами французской Ривьеры — мистер Грейнджер мечтал свозить жену и дочь к морю в этом году.       — Иду, мам! — донесся приглушенный голос сверху.       — Милый, ты не видел салфетки? — Джин Грейнджер, сияя от предвкушения семейного завтрака, ловко раскладывала по тарелкам ломтики румяного бекона.       — Одну секунду, любимая! — отозвался её муж, поправляя запонки перед зеркалом в прихожей.       Он вошел в кухню, на ходу приглаживая волосы, и нежно поцеловал жену в щеку, прежде чем занять свое место. Это было идеальное, «нормальное» утро. Утро, в котором не было места совам, палочкам и странным именам.       — Доброе утро всем, — Джин снова обернулась к лестнице. — Гермиона! Мы ждем только тебя!       — Да-да… мам… иду, — голос дочери прозвучал странно — глухо и как-то потерянно.       Она медленно спустилась по узкой лестнице. Но вместо того, чтобы радостно обсуждать маршрут поездки, Гермиона замерла на пороге кухни. В одной руке она судорожно сжимала пергаментный конверт. Те самые письма, которые они так ненавидели: без марок, пахнущие старой кожей и принесенные птицами.       Джин Грейнджер почувствовала, как внутри всё сжалось. Она до сих пор не могла привыкнуть к тому, что у этих людей нет телефонов, нет почты, нет элементарной логики.       — Что-то случилось? — голос матери дрогнул. — Опять плохие новости? Что-то с оценками?       — Нет… — Гермиона подняла глаза, в которых читалась смесь вины и странного воодушевления. — Мне написал профессор Дамблдор, наш директор. Он просит меня собрать вещи. Сказал, что придет за мной сегодня вечером. Что-то по поводу… обеспечения безопасности.       Тишина, воцарившаяся в кухне, была почти физически болезненной. Слышно было только, как шкварчит лишний жир на сковородке.       — Безопасности? — мистер Грейнджер медленно отложил вилку. Его лицо стремительно бледнело. — Гермиона, мы обсуждали это. У нас отпуск. Мы забронировали билеты во Францию. Мы не видели тебя почти весь год…       — Папа, ты не понимаешь, если сам директор пишет…       — Нет, это ты не понимаешь! — Джин резко поставила чайник на подставку, едва не расплескав воду. — Они просто забирают тебя, когда им вздумается! Как какую-то собственность! Без объяснений, без звонка. «Придет вечером»? Мы для него вообще существуем?       — Мам, в магическом мире сейчас неспокойно, Дамблдор хочет, чтобы я была под защитой…       — А здесь ты не под защитой?! — удивленно восклинул отец и махнул рукой. Брошюры с видами моря веером посыпались на пол. — Мы — твои родители, Гермиона! Мы имеем право провести с дочерью ее летние каникулы! Почему эти люди решают всё за нас? И что значит «не спокойно»? — Ему совершенно не улыбалось то, что его дочь кажется вообще не воспринимает их.       — Потому что вы ничего не знаете о том мире! — выкрикнула Гермиона, и в её глазах заблестели слезы. — Вы не понимаете, насколько всё серьезно! Я не могу просто сказать «нет» величайшему волшебнику современности из-за поездки на пляж!       — Конечно, — горько прошептала Джин, отворачиваясь к окну и до боли кусая губы, чтобы не разрыдаться на глазах у дочери. — Ведь мы — просто обычные люди. Наши планы, наша любовь, наш отпуск — всё это «просто пляж» по сравнению с твоими великими делами. Где мы со своей скучной жизнью, и где твои… фокусы.       Слово «фокусы» больно резануло Гермиону. Она почувствовала, как к горлу подкатывает комок обиды.       — Это не фокусы! — воскликнула она, и её голос дрогнул от негодования. — Ты же понимаешь, мам, это совсем другое! Я не могу вам всего объяснить не потому, что не хочу, а потому что не имею права. Колдовать вне школы запрещено, любое проявление волшебства на магловской территории строго контролируется Министерством, и я…       — Садись завтракать, Гермиона.       Голос матери прозвучал сухо и бесцветно, не терпя возражений. Джин резко отодвинула стул и села за стол, нарочито громко звякнув столовыми приборами. Аппетит пропал у всех, но в этом доме правила приличия были последним оплотом порядка, который стремительно рушился.       Мистер Грейнджер поднял взгляд на дочь. Его глаза, обычно добрые и смешливые, сейчас светились холодным упрямством.       — Ты никуда не пойдешь с этим Дамблдором, — отчеканил он.       — Папа! Но это же директор! Это всё равно что… — Гермиона запнулась, подбирая сравнение, — всё равно что приказ министра!       — Рад, что ты всё же вспомнила, что я всё ещё твой отец, а не просто сосед по столу, — мистер Грейнджер медленно сцепил пальцы в замок, подавшись вперед. — Тебе пятнадцать лет. Пятнадцать. И я официально запрещаю тебе уходить из дома вечером неизвестно куда с человеком, которого ни я, ни твоя мама в глаза не видели. Тем более — в какое-то «безопасное место».       — Но он — величайший волшебник! Он защищает меня!       — От чего, Гермиона?! — рявкнул отец, и посуда на столе жалобно звякнула. — От чего тебя нужно защищать в нашем доме?       Гермиона поджала губы, её лицо побледнело. Она знала о возвращении Волан-де-Морта, знала о похищении Гарри, но как она могла сказать об этом родителям? Дамблдор рассказал им, да и газеты приходили. Гермиона верила Дамблдору, даже если Гарри молчал об увиденном. Рассказать им о возрождении темного мага — значит навсегда лишить их сна.       — Никаких «но», — продолжал отец, его голос вибрировал от сдерживаемого страха, который он маскировал под гнев. — Мы всё еще твои родители, хочешь ты того или нет. И пока ты живешь под нашей крышей, мы отвечаем за твою жизнь. Как так вообще получилось, что тебе вдруг потребовалось «укрытие»? Ты влипла в неприятности, Гермиона? В школе что-то произошло, о чем ты нам «забыла» рассказать в своих коротких письмах?       Напряжение в кухне стало почти осязаемым, густым и душным. Солнечные лучи, еще недавно казавшиеся нежными, теперь безжалостно высвечивали каждую пылинку в воздухе и каждую трещину в их некогда идеальных отношениях. Гермиона смотрела на отца и видела в его глазах не только ярость, но и жгучую, беспомощную тоску человека, который чувствует, что теряет своего ребенка.       — Из-за Гарри… — тихо произнесла Гермиона, не поднимая глаз от своей тарелки. — Я же рассказывала вам о нём. Много раз. О том, что происходит вокруг него.       — Тот знаменитый мальчик? — Джин скрестила руки на груди, её голос стал острым, как скальпель. — «Мальчик-Который-Выжил»? Тот самый, чьи родители погибли, когда он был маленьким?       — Да, — выдохнула Гермиона.       — Так это из-за него? — отец подался вперёд, его тень накрыла край стола, скрывая солнечные блики. — Он тоже будет в этом твоём «безопасном месте»?       — Нет. — Гермиона медленно покачала головой, и её густые волосы рассыпались по плечам, закрывая лицо. — Его там не будет. По крайней мере, сейчас.       В кухне повисла тишина, настолько тяжёлая, что, казалось, её можно было потрогать руками. Слышно было только мерное тиканье настенных часов, которое теперь напоминало отсчёт перед взрывом. Мистер Грейнджер медленно поднялся со своего места. Его лицо, обычно спокойное и сосредоточенное, сейчас превратилось в маску сурового судьи.       — То есть, давай проясним ситуацию, — его голос упал до зловещего, вибрирующего шёпота. — Твоего друга, которому якобы грозит опасность, там не будет. Но тебя — пятнадцатилетнюю девочку из нормальной семьи — забирают из собственного дома, чтобы спрятать? Без внятных причин? Без нас? Просто потому, что какому-то старику в мантии так удобнее?       — Папа, ты не понимаешь! — Гермиона тоже вскочила, и её стул с грохотом повалился на пол. — Директор старается защитить Гарри и защищает тех, кто дорог ему!       — Значит, ты теперь «приложение» к Гарри Поттеру? — Джин сорвалась на крик, и слёзы всё-таки брызнули из её глаз. — Мы растили тебя не для того, чтобы ты была живым щитом для какого-то «избранного» мальчика! Ты хоть понимаешь, как это звучит для нас?! Мы стоматологи, Гермиона! Мы живём в реальном мире, где родители защищают детей, а не отдают их в руки сектантов с палочками!       — Это не сектанты! — в отчаянии выкрикнула Гермиона. — В мире магии начинается война! Настоящая война! И если я останусь здесь, я подставлю под удар вас! Вы — моя слабость, понимаете?!       Она замолчала, тяжело дыша. Слова сорвались с губ раньше, чем она успела их обдумать. Джин побледнела так, что стала похожа на привидение, а мистер Грейнджер замер, его рука, сжимавшая край стола, побелела в суставах.       — Подставишь нас под удар? — переспросил отец, и в его голосе впервые прорезался настоящий, первобытный ужас. — Ты хочешь сказать, что к нам в дом могут прийти убийцы из-за твоих школьных друзей? И давай-ка проясним моменты с войной…       Гермиона смотрела на них и видела, как рушится их уютный, понятный мир. Она хотела броситься к ним, объяснить, что Дамблдор просто хочет как лучше, но в этот момент в углу кухни с резким, сухим треском лопнула стеклянная ваза с цветами. Осколки разлетелись по кафелю, вода разлилась, а цветочная композиция рассыпалась.       Это был выброс стихийной магии — то, чего с Гермионой не случалось с одиннадцати лет. Все трое замерли, глядя на разбитое стекло.

***

      Я едва успел расставить последние книги на полках, когда тишину лавки разорвал чудовищный, вибрирующий звук. Он шел откуда-то из глубины земли, низкий и тягучий, от которого зубы заныли, а внутренности сжались в тугой узел.       Горн.       Даже окна задрожали.       Сигнал тревоги.       Мы с миссис Дарси на мгновение замерли, обмениваясь коротким, полным ледяного понимания взглядом, и бросились к выходу. Стоило нам выскочить на крыльцо и захлопнуть за собой тяжелые дубовые двери, как хозяйка резко вскинула руку. Ее пальцы начертили в воздухе стремительную руну, и по фасаду здания, словно по поверхности воды, пробежала ослепительная золотая рябь. Люди на улице стремительно закрывали лавочки, разбегались и прятались. Женщины подхватывали детей и убегали с ними на руках. Мужчины бежали в сторону горы, откуда исходил сигнал тревоги.       Моё сердце сжалось от дурного предчувствия. Воздух в одно мгновение стал холодным и колючим, словно перед грозой.       — Что… что происходит? — голос предательски дрогнул, но я покрепче перехватил палочку.       Миссис Дарси обернулась. Ее лицо, обычно мягкое и приветливое, превратилось в суровую маску из камня. На лбу пролегла глубокая складка.       — Тебе стоит вернуться домой, Гарри. Немедленно. Снаружи сейчас не просто опасно, а смертельно опасно, — отрезала она, и в ее тоне не было места для возражений.       — Я могу помочь! — я упрямо выставил подбородок, стараясь казаться выше и старше. В моих глазах, должно быть, читалась та самая безрассудная решимость, которая так часто пугала учителей в Хогвартсе.       Миссис Дарси замерла, оглядывая меня с головы до ног. Она явно колебалась, раздумывая, не затащить ли меня в убежище силой, словно непослушного котенка, но второй сигнал горна пресек все споры. Звук был настолько мощным, что почва под ногами ощутимо вздрогнула.       Небо, еще мгновение назад безупречно лазурное, стремительно затягивало иссиня-черными, рваными тучами.       — Скорее всего, это тролли, — быстро проговорила она, сорвавшись с места. — Ты даже не представляешь…       — О, это не сложно! — я бросился следом, перепрыгивая через упавшую корзину. — Мы с друзьями завалили горного тролля еще на первом курсе. В школьном туалете.       Миссис Дарси на бегу одарила меня таким скептическим взглядом, что мне на секунду стало неловко, но она лишь качнула головой, прибавляя скорость. Она явно мне не поверила. Конечно я не убивал тролля, мы всего лишь вырубили его, но кого волнуют детали.       Мы прибежали к окраине деревни, где уже вовсю кипела лихорадочная работа. Здесь собрались все, кто был способен держать палочку. Воздух гудел от напряжения и низкого рокота магических разрядов. Группа мужчин в мантиях окружила массивные защитные столбы — древние гранитные монолиты, испещренные символами. Под их пассами руны на камнях вспыхивали ослепительным, болезненно-белым светом, и от них, словно круги по воде, расходились полупрозрачные волны защитного барьера.       Но барьер дрожал. С той стороны, из лесной чащи, доносился оглушительный треск ломаемых веток и тяжелый ритмичный топот, от которого подпрыгивали камни на дороге. До нас долетали обломки камней, которые кидали тролли.       — Аккуратно! — крикнул кто-то.       Несколько волшебников, взобравшись на метлы, кружили над кромкой леса. Они казались крошечными мухами по сравнению с огромными глыбами, которые внезапно спускались с горы. Тролли. Огромные, смердящие сырой землей и гнилью, существа начали выходить на открытое пространство. Те, кто остался на земле, вскинули палочки. Заклинания — алые, синие, зеленые — расчерчивали сумрак, разбиваясь о толстую, как броня, шкуру тварей.       Мир вокруг превратился в хаос из криков, вспышек заклинаний и первобытного рева монстров, которые методично, удар за ударом, обрушивали свою ярость на дрожащий щит деревни.       — Пригнись!       Мимо пролетело вырванное с корнями дерево, ударившееся об вспыхнувший барьер. На меня упала сырая земля.       — Целься в глаза! — выкрикнула миссис Дарси, вскидывая палочку. Ее голос, обычно мелодичный, теперь звучал как резкая команда офицера. — Обычный «Ступефай» их не возьмет, кожа слишком толстая!       Бах!       Я вскинул палочку, выискивая цель в наступающих сумерках. Из леса у подножья горы, ломая вековые сосны как сухие спички, показался первый гигант. Это был не тот неповоротливый дуралей, которого мы с Роном заперли в туалете. Этот тролль был огромен, футов двенадцать ростом, а его кожа походила на грубо обработанный гранит, поросший лишайником. В лапищах он сжимал не дубину, а вырванный с корнем ствол дерева, утыканный острыми обломками камней.       — Ступефай!       Яркий алый луч ударил монстра прямо в грудь, но лишь рассыпался снопом искр, не оставив даже царапины. Тролль лишь глухо рыкнул и, замахнувшись своим импровизированным оружием, обрушил его на мерцающий купол барьера. Удар был такой силы, что меня подбросило в воздух, а защитники у столбов едва удержались на ногах.       — Гарри, влево! — рявкнула миссис Дарси.       Я едва успел отпрянуть, когда огромный валун, брошенный троллем, пробил ослабевший щит и с грохотом вмялся в землю там, где я стоял секунду назад. Ударная волна сбила с ног, в лицо ударило облако едкой пыли и гранитной крошки.       — Блядь! — вырвалось у меня вместе с кашлем. Горло саднило от гари, а в ушах стоял невыносимый, тонкий звон.       Мир вокруг превращался в кровавое месиво. Взгляд лихорадочно метался по сторонам, пока не зацепился за валявшуюся неподалеку метлу — старую, обшарпанную, с обломанными прутьями, но целым древком. Дальше я не думал. Инстинкты, выработанные годами игры в Квиддич, взяли верх.       Я рванулся вперед, буквально вцепился в нее пальцами и с силой оттолкнулся от земли. Метла взбрыкнула, завибрировала под натиском магических возмущений, но послушно взмыла вверх.       С высоты картина выглядела еще страшнее. Огромные тени троллей в свете магических вспышек казались живыми горами. Они с ревом размахивали вырванными с корнем соснами, круша дома и сминая защитников, как тряпичных кукол. Я слышал, как ломались кости некоторых волшебников.       — Конфринго! — выкрикнул я, направив палочку в голову ближайшего великана.       Луч заклинания прорезал сумрак. Я метил в глаза — единственное уязвимое место, где магия могла пробить их природную броню. Взрыв! Тварь взревела, хватаясь лапищами за дымящуюся глазницу, из которой брызнула густая, темная жижа. Тролль пошатнулся и, издав предсмертный хрип, рухнул замертво, подняв тучу пыли.       Я бил снова и снова. Конфринго! Конфринго! Огненные вспышки расцветали в глазницах монстров, превращая их черепа в пылающие факелы. Гиганты падали, их массивные туши перегораживали дорогу остальным. Наступающие тролли, ведомые слепой яростью, неуклюже спотыкались о тела собственных товарищей, создавая заторы и давая магам на земле драгоценные секунды для атаки.       Когда в одного из троллей что-то прилетело, кажется это была колба с зельем, я интуитивно кинул заклинание в него, и тролль вспыхнул, как рождественская ель. Вопль раздался по все округе.       Увидев эту картину, другие тролли испугались. Зарычали что-то на своем языке и жалкими остатками бросились бежать.       — Гарри!       Я обернулся и еле увернулся от кинутого на последок дерева, но его густая крона все же зацепила меня, и я почувствовал, как метла вылетела куда-то прочь, а меня потянуло вниз.       Желудок скрутило от страха.