Дневник Повелителя

      Как и любая история, моя начиналась на легких и беззаботных нотах, когда я, еще ничего не подозревающий, думал, что мои импульсивные поступки никогда мне не аукнутся. Даже уход от Дурслей обернулся большими проблемами, хотя я, конечно же, ни о чем поначалу не подозревал. В тесной ванной на втором этаже висело старое круглое зеркало. Из его мутной глубины на меня смотрело отражение побитого маглами подростка. Лицо «украшали» наливающиеся фиолетовым синяки, рука пугающе опухла, а ребра отзывались резкой, колющей болью при каждом вдохе.       На самом деле, чем больше я бывал в домах волшебников, тем отчетливее замечал различия с домами простых людей. Конечно же, внешнее сходство имелось, но что отличает дом мага от жилища человека, не имеющего ни малейшего представления о магии? Первое, что приходит на ум — камины для перемещения. Каково же было мое удивление, когда я впервые узнал об этом! В волшебных домах такие камины были не у всех: чаще всего они находятся в гостиной, но это удовольствие достаточно дорогое. На его обслуживание, а также подключение к Сети летучего пороха уходит приличная сумма галеонов.       Не все могут себе такое позволить.       В ванной дома Эвана я заметил еще одну вещь: кран. В доме Дурслей их было два — один для холодной воды, другой для горячей. У Эвана же он был один, и я с некоторым недоумением смотрел на него несколько секунд, прежде чем с некоторой опаской им воспользоваться. Ванная комната была совсем крошечной, и сама ванна едва в ней помещалась. Под ногами вместо привычного ковролина лежал мягкий пушистый коврик. Я покрутил кистью руки и поморщился от боли. На полу эльф оставил несколько полотенец и сложенную одежду, не задерживаясь ни на секунду. Впрочем, я едва ли заметил это крошечное существо, сидя в ванной с поджатыми коленями под горячими струями воды.       Все болело и ныло.       Я и раньше убегал от Дурслей, но никогда — навсегда. «А если мне придется вернуться? Мне нельзя тут оставаться, как бы ни хотелось. Наверное, нужно снять комнату в «Дырявом Котле», — думал я, сидя под струями воды, наблюдая, как прозрачные капли, смешиваясь с грязью и едва заметными разводами крови, медленно скатываются по ноге к сливу. Сама мысль о возвращении к маглам — вызывала удушливую волну тошноты, смешанную с ядовитой злостью.       Не имей я другого выхода, наверное, пришлось бы остаться у них, и Дадли, наверняка, вдоволь потешился бы за мой счет. Я буквально видел его поросячьи глазки, сияющие от злорадства при виде моего возвращения.       Вздохнув, я откинул голову назад, подставляя лицо под обжигающие струи воды. Дыхание перехватило.       «Нужно написать Рону и Гермионе, — подумал я, и эта мысль принесла слабую, болезненную надежду. — Я просто не мог больше это терпеть. Еще чуть-чуть дело дошло бы до выброса и тогда меня бы наверняка исключили из школы, а теперь… теперь всё кончено».       Я представил лицо Гермионы: она наверняка придет в ужас от того, что я сбежал. Она тут же бросится листать Конституцию в поисках оправдательного прецедента и закона позволившего бы мне жить здесь, в волшебном мире, а не у маглов. Рон же, скорее всего, пришел бы в восторг от моего поступка и устроил бы вечеринку…       «Они поймут, — упрямо повторил я про себя, смывая остатки липкого страха. — Рон знает, кажется, он ненавидит Дурслей больше чем я, а Гермиона… она просто знает всё на свете. Они не оставят меня одного, даже если Министерство магии решит вернуть меня обратно».       Одежда принесенная эльфом оказалась мне велика. Рукава рубашки болтались, я попробовал закатать их, но от малейшего движения они снова возвращались в исходное положение. Штаны тоже спадали, но у них были удобные завязки. Я немного растерянно уставился на пустое место где раньше лежала моя одежда: грязная, явно поношенная, сильно растянутая, порванная в нескольких местах футболка и такие же джинсы.       Наверное, эльф забрал.       Спустившись вниз, постоянно поправляя сползающие рукава, я нашел Эвана в гостиной. От смущения щеки покрылись румянцем. И я весь будто бы съежился от неловкой обстановки. Эван сидел на том же самом кресле, где я видел его в последний раз, расслабленно откинувшись на спинку, с бокалом алкоголя в правой руке. Его намокшие волосы растрепались, а на рубашке остались мокрые следы от капель дождя.       Уставившись куда-то в стену, Эван казалось глубоко задумался и не особо обратил внимание на моё присутствие.       — Спасибо… — пробормотал я.       — Тебе нельзя здесь оставаться.       — Да.       — Но идти тебе больше некуда.       — Да.       — И из всех вариантов ты пришел именно ко мне. Поттер, ради Цирцеи, почему я?!       — Потому что ты - единственный вариант который у меня был. Я не умею аппарировать, тот портал был моей единственной надеждой, — тихо ответил я. — И ты единственный, кто не побежит докладывать Дамблдору.       Эван издал короткий, сухой смешок, больше похожий на кашель. Он медленно перевел взгляд на меня.       — Ты слишком высокого мнения о моей добродетели, Поттер. Или слишком низкого — о моём здравом смысле. Ты хоть понимаешь, что если авроры нагрянут сюда, я отправлюсь в Азкабан за похищение быстрее, чем ты успеешь вымолвить «Экспеллиармус»? Никто не поверит, что ты находишься здесь по собственной воле. Так почему я? — повторил он тише, и на этот раз в его голосе проскользнула странная, почти опасная нотка. — Неужели ты думаешь, что я настолько глуп, чтобы рисковать всем ради… тебя?       Я посмотрел ему прямо в глаза, не отводя взгляда.       — Я не знаю.       Эван долго молчал, всматриваясь в моё лицо, словно пытался отыскать в нём признаки безумия или, хотя бы, тени лжи.       — Что насчёт твоих поместий? — наконец спросил он, и в его голосе прозвучала холодная проницательность. — Ты хоть представляешь, какими активами владеешь, или твой горизонт ограничен школьными принадлежностями и сейфом в Гринготтсе?       Я почувствовал, как к горлу подкатывает комок.       — У меня нет других домов, — отрезал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.       Эван издал короткий, лишенный веселья смешок.       — Какое удручающее зрелище. Ты — последний из рода, и ты же — самый неосведомленный. Твои предки, Поттер, не просто копили золото. Раньше в их поместьях устраивали закрытые приёмы и выставки. Поттеры славились не только своими артефактами, но и уникальным «фарфором Поттеров» — особым сортом костяного фарфора. Его ценили коллекционеры по всему Соединенному Королевству. А ты, похоже, даже не держал в руках ничего дороже школьных приборов.       Я промолчал, чувствуя, как лицо обжигает стыд. Эта крупица информации о фарфоре — такая бытовая и, в то же время, аристократичная — ударила больнее, чем рассказы о приключениях моих родителей. Моя семья была живой, у них были вкусы, традиции, выставки… а я знал лишь их имена на надгробиях.       И то они ограничивались лишь именами моих родителей.       — Почему я не могу остаться здесь? — я поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза, отбросив гордость. — В сентябре я уеду в Хогвартс. Тебе нужно потерпеть меня всего чуть больше месяца, а потом я исчезну на целый год.       Эван замер. Он не сводил с меня глаз, и я видел, как в его голове крутятся шестеренки, просчитывая риски. Он смотрел на меня не как на «Мальчика-Который-Выжил», а как на досадную, но неизбежную переменную. Он медленно поднес бокал к губам, допил остатки обжигающей жидкости и с тяжелым вздохом опустил руку на подлокотник. Звук вышел окончательным, как приговор.       — Ладно, оставайся. К черту всё, Мордред с тобой, — сказал он, и в этих словах было больше усталости, чем злости. — Ты абсолютно, феноменально невыносим, Поттер. Иди с глаз моих, пока я не передумал.       Желудок громко заурчал.       Наши взгляды встретились.       Повисла неловкая пауза.

***

      Маглорождённых не принимали по нескольким причинам. Первой был страх — глубокий, пронизывающий, затаившийся в самых истоках магического сообщества. Это был страх за себя и свою семью. Ни одному волшебнику не пришло бы в голову пойти к маглам и раскрыть им тайну магии, а тем более — привести магла на свою территорию. В большинстве своём волшебники считали себя высшей формой жизни. И, хотя маглорождённые маги, попадая в этот мир, тоже постепенно проникались этим высокомерием, некоторым всё же хватало смелости попытаться рассказать своим старым друзьям о существовании волшебства. Таких смельчаков немедленно вычисляли сотрудники Министерства Магии. Нарушителям выносили первое из трёх предупреждений. Третье становилось роковым: после него осуждённому ломали палочку и полностью стирали все воспоминания о магическом мире.       Второй причиной являлось постоянное желание «новичков» изменить устоявшийся жизненный уклад волшебного общества. Не все чистокровные маги были закоренелыми консерваторами — многие стремились к открытиям и совершали их в самых разных областях. Магическое общество не стояло на месте, однако маглорождённым, привыкшим к стремительному развитию технологического мира, прогресс казался слишком медленным. Конечно, и среди «новеньких» находились те, кто не поддерживал радикальные реформы, но, чаще всего, именно выходцы из семей маглов становились катализаторами перемен. Они все больше пытались сделать их дом похожим на магловский мир, в котором практически не было магии.       Многие считают, что основная цель работы Министерства — не допустить, чтобы маглы узнали о существовании волшебников, но это далеко не так. Министерство исполняло роль правительства и охватывало все сферы жизни страны, чтобы та процветала, а жители были довольны. Как и в любом другом обществе, довольных всем никогда не было и не будет. Всегда найдется тот, кому все не по душе.       Альбус Дамблдор был таким человеком в какой-то степени.       Именно поэтому он оказался в самом сердце магического правосудия. Всё, что он делал, было продиктовано лишь стремлением исцелить этот мир, избавить его от вековой вражды.       Он видел, на какие жестокости способны маглы, когда ими правит страх перед неизведанным и слепое незнание. Он не питал к ним ненависти — лишь бесконечную жалость. В его мечтах не было места войне или господству; он грезил о дне, когда два мира смогут протянуть друг другу руки. Если бы он только мог сорвать пелену с их глаз и показать им величие магии не как угрозу, а как дар… всё могло бы пойти по другому пути.       Зал заседаний Визенгамота подавлял своим величием: это было круглое помещение колоссальных размеров, где каждый камень казался пропитанным вековой историей и тяжестью принимаемых решений. Высокие арки уходили прямиком вверх к стеклянному куполу.       Центральное место на полу занимала грандиозная мозаика — сияющая золотом буква «М», символ незыблемой власти Министерства. Стены были украшены барельефами, которые, казалось, оживали при свете. Каменная резьба плавно перетекала в невероятную фигуру Правосудия — безликую, беспристрастную богиню с повязкой на глазах. В одной руке она сжимала карающий меч, в другой — весы, замершие в идеальном равновесии.       Прямо под сенью этого изваяния находился массивный судейский стол из черного камня. Здесь, возвышаясь над остальными, сидели трое: Верховный Чародей и два его заместителя. Напротив них, амфитеатром, расходились ряды столов для остальных членов Визенгамота.       — Официально представлен к рассмотрению Манифест о введении новых налоговых стандартов, разработанный Кеннетом Ллойдом. Суть предлагаемых изменений заключается в установлении налогового обременения на наследство и предметы роскоши. Особое внимание в документе уделено введению специального сбора для категории граждан, чей ежегодный доход составляет свыше пяти тысяч галеонов. Копии Манифеста находятся перед вами, прошу ознакомиться. — Сказал Дамблдор, наблюдая за реакцией собравшихся.       Многие, особенно аристократы, покраснели от злости. Начались перешептывания. К счастью, громкий крик был запрещен в этом зале, как и любая другая форма агрессивного возражения.       — Решение будет принято путем голосования. На рассмотрение Манифеста и прилагающихся документов, для начала, отведем один месяц.       Стук молотка эхом раздался по всему залу.       — Следующее, чему мы уделим внимание…

***

      Вопреки распространенным убеждениям, дома волшебников вовсе не обладали собственным сознанием, как это часто описывают в сказках. В этом я убедился на собственном опыте, немного побродив по дому Эвана. В гостевой комнате, где я временно поселился, не оказалось книжного стеллажа, так что занять себя чтением было невозможно. Обстановка была предельно простой: кровать, прикроватная тумбочка и небольшой шкаф. Изнывая от скуки, я бесцельно слонялся по коридорам, пока не набрел на оранжерею. Именно там меня и нашел Эван.       Я сидел за столом, положив голову на скрещенные руки, и завороженно наблюдал за яркой бабочкой, чьи крылья казались слишком прекрасными для этого ужасного дня. За остеклением не прекращался дождь; тяжелые капли разбивались о прозрачную преграду, и этот монотонный звук медленно, но верно вводил меня в состояние вязкой меланхолии.       Эван появился внезапно, словно соткался из самого воздуха. Он сел напротив, не проронив ни слова. Легкий взмах рукой — и на столе материализовались две дымящиеся кружки, фарфоровый чайник и блюдце с тем самым печеньем, вкус которого, почему-то, показался мне знакомым в прошлый раз.       Мы молчали. Тишину нарушали лишь звон ложечки о край кружки и шум воды за окном. В этом молчании не было неловкости — только общая усталость.       — Так ты жил у маглов? — Эван поднял взгляд, в котором читалось странное любопытство, смешанное с жалостью.       — Ага, вроде того, — ответил я, глядя, как пар от чая растворяется в холодном воздухе оранжереи.       — И каково это?       — Ужасно.       Мне говорить не хотелось. Но Эван, наверное, считал иначе.       — Странно, что тебя не оставили здесь, в нашем мире, — он нахмурился, задумчиво потирая подбородок. — Ты, должно быть, не в курсе, но Дамблдор из кожи вон лезет, убеждая министерских, что Тот-Кого-Нельзя-Назвать вернулся. И откуда в нем такая непоколебимая уверенность?..       — Спросите Снейпа, — отрезал я, почувствовав знакомое раздражение при упоминании профессора зельеварения. — Он ведь из «бывших» Пожирателей. Наверняка, Дамблдор не спускает глаз с его предплечья. Когда Метка начинает жечь, это трудно игнорировать.       Эван приложился к кружке, а затем откинул голову на спинку стула, глядя куда-то в стеклянный потолок, по которому барабанил дождь. В тусклом свете он казался изможденным, почти прозрачным.       — Возможно, — пробормотал он. — И всё же… тебе стоило расти на Авалоне. Здесь магия в самой крови, в самом воздухе. Ты бы не просто знал о ней — ты бы дышал ею. Тебя бы готовили, тренировали…       — На Авалоне? — я запнулся на этом слове. Оно звучало как нечто из древних легенд, которые Петунья иногда читала Дадли.       — Ну да, — Эван небрежно обвел рукой оранжерею. — Магический мир. Мы называем его так между собой.       — Зачем меня тренировать? — я нахмурился. — Одиннадцать лет все твердили, что он исчез. Что я — причина его конца. Зачем тренировать ребенка против призрака?       Эван посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. В нем не было насмешки, скорее — глубокое, горькое сочувствие.       — Старые семьи никогда не верили в сказки о «случайной смерти», Гарри. Все слышали о Пророчестве. Хотя, судя по твоему лицу, Дамблдор снова решил поиграть в секреты и ничего тебе не сказал…       В груди у меня шевельнулось холодное предчувствие. Опять. Опять тайны, которые все знают, кроме меня.       — Какое еще пророчество? — мой голос прозвучал резче, чем я планировал.       — Никто не знает точных слов, — Эван качнул головой. — Кроме директора и самого Темного Лорда. Слухи ходили разные, многие считали это пьяным бредом какой-нибудь предсказательницы. Никто не знает, кто его изрек. Но я работаю в Отделе Тайн, Гарри. Я своими глазами видел стеклянную сферу, на которой выбито твое имя.       — И что внутри? Что там сказано? — я подался вперед, забыв о холодном чае.       Эван посмотрел на меня с таким выражением, будто я только что спросил, почему небо синее. Это был взгляд человека, уставшего объяснять очевидные вещи.       Слова Эвана ударили под дых сильнее любого заклятия. В ушах противно запищало. Я резко вскочил, ослепленный вспышкой гнева и обиды на Дамблдора, на пророчество, на весь этот мир… Острая, как раскаленная игла, боль прошила ребра, и я невольно согнулся, издав хриплый стон.       Эван не двинулся с места, но его глаза, только что сонные и ленивые, сузились, превратившись в две внимательные щели. Он изучал меня так, словно я был редким артефактом в его Отделе тайн. Я тут же выпрямился, стиснув зубы до хруста. Глупо было надеяться, что он не заметит.       — Целитель из меня так себе, — Эван не спеша поднялся, поправляя манжеты, — но в зельеварении я соображаю получше многих. Идем. Нужно привести тебя в порядок.       — Со мной всё в порядке, — через силу выдавил я, хотя перед глазами плыли темные пятна. — Просто неудачно повернулся.       — Хватит геройствовать, Поттер. На тебе лица нет, — Эван кивнул в сторону двери. — У тебя либо тяжелый ушиб, либо перелом. И если я не хочу, чтобы ты упал в обморок прямо в моей оранжерее, лучше мне вмешаться. Идем, пока я не передумал.       Лаборатория Эвана находилась в подвале, за неприметной дверью под лестницей — иронично, учитывая мое прошлое. Это была длинная комната, где пахло сыростью, жженой медью и горькими травами. В дальнем конце, прямо под узким застекленным лазом, заменявшим окно, стоял заваленный пергаментами стол. Вдоль стен выстроились полки: на одних тускло поблескивали флаконы с разноцветными субстанциями, на других громоздились пустые котлы, от крошечных, размером с чашку, до огромных, в которых можно было сварить целого барана.       — Садись и не дергайся, — приказал Эван, указывая на высокий табурет.       Он достал с полки увесистую книгу, обложка которой была покрыта странными, медленно меняющимися символами.       — Так-так, посмотрим… исцеляющие составы… «возьмите корень мандрагоры, добавьте слизь флоббер-червя»… это не то… это слишком долго варить, — он лениво пролистал несколько страниц назад. — А… «Диагностика внутренних повреждений и магических травм»…       Эван подготовил всё необходимое с методичностью опытного колдомедика. На краю стола замерло зачарованное перо, готовое впитывать чернила. Сверившись с тяжелым фолиантом, Эван поудобнее перехватил палочку — она казалась продолжением его длинных пальцев. Он очертил в воздухе сложную фигуру и отчетливо произнес формулу.       Я инстинктивно втянул голову в плечи и зажмурился. Слишком часто за последние годы взмах палочки в мою сторону означал только одно — боль.       — И это говорит человек, который, по слухам, сражался с василиском? — в голосе Эвана послышалась легкая насмешка. — Открой глаза, Гриффиндор. Это просто диагностика.       Перо на столе ожило. Оно заскрипело по пергаменту, выписывая длинный, пугающе подробный список моих травм — от свежих трещин в ребрах до старых, плохо заживших шрамов. Эван вчитался в написанное, и его лицо на мгновение окаменело. Он шумно выдохнул, потер переносицу и молча отправился в глубь лаборатории. Вернулся он уже с охапкой котлов, которые с лязгом выставил на чистый стол.       — Поттер, скажи мне, что у тебя стоит в табеле за Зельеварение?       — «Удовлетворительно», — огрызнулся я. — А что?       — Как можно было умудриться получить «удовлетворительно»? — Эван недоуменно вскинул бровь, доставая весы и набор серебряных ножей. — Зелья — это самая логичная и последовательная дисциплина из всех существующих. Тут сложно ошибиться, если ты не идиот.       — Я не идиот, — отрезал я, чувствуя, как уши начинают гореть. — Просто у нашего профессора… специфические методы обучения. Если ты не со Слизерина, ты уже виноват в том, что родился.       — Я и не говорил, что ты идиот, — Эван даже не обернулся, его руки уже привычно порхали над столом. — Но ты слишком зажат. Расслабься, Поттер. Тащи табурет и садись вон там. Будешь наблюдать и запоминать.       Он указал палочкой на угол стола и развернулся спиной, выставляя в ряд банки с сушеными златоглазками и какими-то корешками.       — Знаешь, почему я сейчас застрял здесь с котлами, а не отправился в аптеку или не достал готовые флаконы из шкафа?       — Потому что вы любите всё усложнять? — предположил я, усаживаясь на жесткое сиденье.       Эван негромко рассмеялся, и этот смех не был похож на холодное шипение Снейпа.       — Почти. Видишь ли, мазь от синяков и магических ушибов должна быть горячей, а еще лучше — свежесваренной. Так она впитывается в кожу мгновенно, не оставляя жирных следов и быстрее снимая отек. А у Костероста, если ты не знал, очень короткий срок максимальной активности. Через сутки он превращается в обычную горькую гадость, которая сращивает кости в два раза медленнее.       — Понятно, — я подался вперед, наблюдая, как он зажигает огонь под первым котлом. — А третий зачем?       — Для «Солнечного» зелья.       — «Солнечного»? — я нахмурился. — О таком я даже не слышал.       — Его не проходят в Хогвартсе, оно требует слишком много терпения, — Эван аккуратно нарезал корень мандрагоры. — Оно варится всю ночь на медленном огне и должно впитать в себя первые лучи солнца ровно в течение пятнадцати минут после рассвета. Довольно простое в плане состава, но нужно обладать адским терпением, чтобы поймать момент.       — И что оно дает?       — Оно укрепляет костную ткань, зубы и, что важнее, улучшает магическое кровообращение. Если выпьешь его утром, сразу после Костероста, оно поможет не только твоим новым трещинам, но и заставит старые, неправильно сросшиеся переломы перестать ныть на погоду. Тебе это не помешает, учитывая, сколько раз ты «падал с метлы».       Я отвел взгляд, рассматривая щербину на краю стола. Тишина в лаборатории стала давящей. Перо наверняка зафиксировало и плохо сросшиеся ребра после «игр» Дадли…       — И даже не вздумай воображать, что я делаю это по доброте душевной, Поттер, — голос Эвана прозвучал резко, прерывая мои мысли. — Ты будешь мне должен. Причем немало.       Я моментально подобрался, рука сама дернулась к карману, где лежала палочка. Напряжение, ставшее для меня привычным за последние годы, снова сковало плечи.       — Что именно я буду должен? — голос прозвучал суше, чем я ожидал.       Эван наконец оторвался от нарезки корней и посмотрел на меня. В его взгляде не было жалости — только холодная оценка профессионала.       — Расслабься, я не собираюсь требовать твою душу или подписывать контракт кровью. Я не Темный Лорд, — он усмехнулся, заметив мою позу. — Видишь ли в Ост-ин-Дане жители стараются держаться друг друга. Ты ведь видел горы, когда мы прибыли?       Я кивнул, вспоминая величественные, почти угрожающие пики, окружавшие долину.       — Три горы, которые местные некоторые называют «Стражами», охраняют Источник в центре. То самое место, где находится «твой» портал, — Эван снова вернулся к ингредиентам, его серебряный нож методично стучал по доске. — Но магия Источника привлекает не только порталы. Горные тролли, случайные лавины, магические аномалии… жители защищаются как могут. Я провожу слишком много времени в Отделе Тайн и не всегда успеваю помочь. Раз уж ты живешь под моей крышей и пользуешься моими зельями, будешь отрабатывать долг на благо деревни.       Он указал ножом в сторону окна, за которым сгущались сумерки.       — В центре, прямо у площади, живет миссис Дарси. Она объяснит тебе, что делать, и научит паре вещей, которые не преподают в твоей школе. Считай это трудотерапией, Поттер, и будь благодарен, что не сидишь на улице с голой жопой.       В тот вечер, несмотря на всю его колючую браваду, я всё же сумел разглядеть за словами скрытое беспокойство. Эван слишком долго жил в одиночестве и, явно, отвык о ком-то заботиться. Честно говоря, в то время я представлял собой жалкое зрелище: побитый, хрупкий, ничего не знающий и — что хуже всего — ничего не понимающий.       Позже Эван признался, что просто не смог закрыть глаза на моё вопиющее невежество в вещах, которые любой чистокровный ребенок впитывал с молоком матери. Я не знал элементарных правил магического этикета, не понимал законов наследования и даже не догадывался о том, какой вес имеет моя фамилия за пределами школьных учебников по истории.       Я был наследником своего рода. Последним из Поттеров.       И это было не просто строчкой в документах Гринготтса. Это было мишенью на моей спине. Слишком многие хотели воспользоваться моей неопытностью, чтобы прибрать к рукам то, что принадлежало мне по праву. Моя «слава» Мальчика-Который-Выжил была отличной ширмой для тех, кто жаждал власти или золота, скрытого в древних сейфах.       Эван видел во мне не героя и не легенду. Он видел необработанный алмаз, который бросили в грязь, или, вернее, птенца, которого вытолкнули из гнезда прямо в лапы к лисам. И его раздражение, которое я поначалу принял за неприязнь, на самом деле было яростью человека, видящего несправедливость. Он понимал: если я не научусь быть Поттером — настоящим лордом своего рода, а не просто знаменитым сиротой, — магический мир проглотит меня и не поморщится.       Не хочу хвастаться, но я довольно быстро понял что к чему. И хотя мне не стало от этого лучше — я увидел истинные лица близких мне людей. Все же хорошо, что это случилось тогда, а не сейчас.