Дневник Повелителя

      — А?       Слова застряли в горле прежде, чем я успел обернуться. Не было ни предупреждения, ни тени угрозы, лишь внезапный сокрушительный удар в спину, отбросивший меня вперед. Казалось, воздух мгновенно выбили из легких, оставив меня безмолвным и беспомощным.       — Гарри!       Лишь в последний момент мне удалось обернуться и увидеть, как Эван кинулся ко мне, оттолкнув монаха с пути. Но я, к сожалению, уже летел спиной вниз Не успел ни вдохнуть воздуха, ни понять, что произошло.       Знакомое чувство невесомости.       Я опять падаю с огромной высоты.       Когда же я уже разобьюсь?

***

      Эван стоял рядом, словно высеченный из камня, его взгляд безмолвно скользил по изувеченным, едва различимым фрескам и обрушенным колоннам. На его всегда невозмутимом лице не отразилось ни тени сомнения, ни проблеска той липкой тревоги, что уже обвилась вокруг моего сердца холодной змеей. Воздух, до сих пор тяжелый от недавнего потрясения, дрогнул от приближающихся шаркающих шагов.       Надтреснутые стены хранили странный гнетущий покой. Журчание фонтана казалось, не освежало, а лишь вязко смешивалось с заунывным воем ветра, что просачивался сквозь зияющие проемы, и с тем самым неестественно громким мерным шарканьем, эхом доносящимся из глубины дальнего, черного как провал, туннеля. Каждая минута тянулась мучительно долго, звуки наслаивались друг на друга и вот, наконец, из темноты медленно выплыла фигура. Старик, сгорбленный почти до земли и закутанный в выцветшую, почти сливающуюся с тенью коричневую рясу, возник словно призрак.       — Добро пожаловать в Ашрам Молчания. — Голос его был сухим, как шуршащий пергамент, и до странности монотонным, едва пробивающимся сквозь общий фон гнетущей тишины. — Меня зовут Кальцифер. Пойдемте за мной. Мы долго ждали вас. Признаться честно, по нашим расчетам, вы должны были появиться еще вчера, но видимо судьба решила иначе.       Я бросил на Эвана быстрый ищущий взгляд, пытаясь ухватить хоть какую-то подсказку в его невозмутимом лице. Но он лишь безмолвно смотрел на Кальцифера, словно принимая все как должное. «Ждали нас?» — этот вопрос пульсировал в висках, ледяным уколом пронзая мозг. Интуиция кричала о лжи, об опасности, о необходимости бежать, но слова застряли в горле, намертво перехваченные страхом и недоумением. Выбора, казалось, не было. С тяжелым сердцем, на каждом шаге отдававшимся глухим тревожным стуком в груди, я с усилием двинулся за стариком, чувствуя как меня начинали переполнять сомнения.       Надо было дома оставаться, а не идти на поводу у Эвана.

***

1975 год, Гриммо 12       — И долго ты будешь разыгрывать из себя страдальца?       Высокая фигура младшего брата застыла в дверном проеме, а потом, с шумным вздохом, села на диван сзади.       — О чем это ты?       Сигаретный дым расползся завитком вверх. Регулус спокойно вытащил еще одну сигарету из пачки и зажег ее щелчком указательного пальца.       — Мать уже рассказала за ужином о намерении заключить помолвку с Кэрроу.       Сириус поморщился и сделал затяжку. Сидя на полу перед диваном, он откинул голову назад и выдохнул дым в сторону брата. Регулус отвернулся и брезгливо замахал рукой, словно отгоняя назойливое насекомое.       — Ты ведь планируешь сбежать, я прав?       — Думаешь, знаешь меня? — прорычал Сириус.       — Ты мой брат, Сириус. Хоть, с недавних пор, ты так не считаешь, — в голосе Регулуса прозвучала ледяная усмешка.       — Кажется, с тех пор как ты стал интересоваться Волан-де-Мортом и решил стать Пожирателем в будущем! — вспылил Сириус, резко дернув головой.       — Не-а. Кажется, с тех пор как ты познакомился с Поттером, — Регулус выплюнул последнее слово с неприкрытым отвращением, его губы скривились.       Сириус разозлено сузил глаза, но всего лишь сделал еще одну затяжку, пытаясь сдержать подступающий гнев.       — Как давно ты вообще куришь, неужели отец с матерью не заметили? — Сириус бросил на младшего брата колючий взгляд.       — Они были слишком заняты твоими выходками, чтобы обращать внимание на меня, — Регулус сделал глубокую затяжку, выпуская дым тонкой струйкой, его тон был абсолютно ровным, но в нем сквозила скрытая обида и холодное презрение.       Старший закатил глаза.       — Меня тут все равно ничего не держит. Эта помолвка… последняя капля.       Регулус помолчал и сделал пару затяжек, прежде чем его голос, ставший еще более отстраненным, прорезал тишину.       — Я, конечно, поражен. — Произнес Регулус, выдыхая дым кольцами, которые медленно таяли в воздухе. — Ты смешон, если думаешь, что отличаешься. Ты копия матери в своей истеричности. Она это прекрасно видит. И твоя реакция была куда более предсказуемой, чем ее поступок. Ещё один скандал, ещё один твой бунт.       — Я не похож на нее! — практически рыкнул Сириус, вскакивая на ноги, его глаза вспыхнули.       — О нет, брат, — Регулус неспешно стряхнул пепел с сигареты, даже не глянув на Сириуса. — Ты абсолютно такой же. Каждая истерика, каждое отторжение. Ты Блэк до мозга костей, как бы ты ни корчился от отвращения. Это — факт. Твои ребяческие протесты ничего не изменят.       — Она выжгла меня с гобелена! — выдохнул Сириус, в его голосе слышалась неприкрытая боль, смешанная с яростью.       — И что? — Регулус, наконец, повернул голову, и его взгляд был холоден и пуст. — Ты действительно придаешь значение этой пыльной ветоши? Меня, честно говоря, удивляет твой выбор.       — Почему?! — выплюнул Сириус, стиснув зубы.       — Ты был наследником. Ты мог стать Лордом Блэком. Мог изменить эту семью, если она тебя коробила до тошноты. Но ты… — Регулус выпустил длинную струю дыма, а затем произнес, растягивая слова, каждое из которых было пропитано ядом. — Ты выбрал трусливо бежать. Как всегда.       Сириус отошел к окну. С раздражением он отдернул штору, скрипнул зубами и открыл форточку, чтобы выдыхать дым на улицу.       — Это не трусость, Регулус. Это… прозрение.       — О, прозрение? — В голосе Регулуса звенел лёд, холодный и острый. — А я-то думал, это просто удобный способ оправдать собственное малодушие. Странно, ведь до встречи с этим Поттером, тебя вполне устраивал статус-кво. Наши древние традиции, наше положение, даже наши «мерзкие» родственники, как ты их любишь называть. Но стоило только этому золотому мальчику взмахнуть своей волшебной палочкой, как вдруг мир обернулся черно-белой картиной: Блэки — исчадия ада, а ты, конечно, — страдалец за правду, пытающийся «быть собой». Скучная драма, Сириус. Предсказуемая до тошноты.       — А что по-твоему я должен был делать?! — прорычал Сириус, резко обернувшись, его глаза потемнели от гнева. — Восхищаться нашей милой семейкой, которая торгует дочерьми, как скотом, и задирает носы будто все остальные просто падаль?! Или тебе просто льстит, что ты теперь тот самый «истинный» Блэк, который будет верно служить своему Лорду-грязнокровке, пока я стою по ту сторону баррикад?       — По-моему, ты должен был перестать изображать из себя жертву обстоятельств. — Регулус неспешно стряхнул пепел с сигареты, его взгляд был ледяным и абсолютно безразличным. — И, уж поверь, твои Поттеры со всей их показной «светлостью» ничуть не меньше соблюдают свои собственные ритуалы. И они уж точно не станут обниматься с грязнокровками, если это не сулит им политической выгоды. Наивность тебе не идет, Сириус.       — Так вот в чем дело! — Сириус шагнул вперед, его голос дрожал от ярости. — Ты просто не можешь поверить, что кто-то может быть искренне порядочным, верно? Потому что сам погряз в этом болоте интриг и мерзости, в которое вас всех затянул ваш кумир! Ты меришь всех по своей гнилой душонке!       — О, искренность. — Регулус издал короткий сухой смешок, лишенный всякой теплоты. — Какое редкое, какое неуместное слово в нашем мире, брат. Особенно когда речь идет о власти. Твоя «порядочность» — это просто другое название для отсутствия амбиций, для неспособности принять реальность. Ты предпочитаешь жить в иллюзии, созданной тобой и твоими друзьями, потому что она удобнее. Но реальность… она куда жестче твоих розовых фантазий, Сириус. И ты сам скоро в этом убедишься.       — Ты этого так и ждешь, да? — голос Сириуса отчего-то стал разачарованным.       — … Нет. — Все же ответил Регулус, немного погодя. — Я никогда не желал тебе подобного, но ты решил бросить эту семью и меня. Ты сделал свой выбор и мне пришлось сделать свой.

***

      Место, которое мы искали, оказалось храмом внутри горы. Мы вышли на просторную площадку, с которой нам открылся великолепный вид на горы, покрытые густым лесом. По обеим сторонам площадки, словно выточенные из самой скалы, зияли входы в узкие коридоры. Их полы были вымощены гладкой, теплой на вид песчаной плиткой, которая, казалось, поглощала малейший звук, окутывая нас глубокой, звенящей тишиной. Вдали я заметил каменную лестницу вниз. Стены были исписаны узорами, но символ солнца проглядывался везде: на полу, на колоннах уходящих вверх, на стенах, на перилах и самое главное — на рясах монахов. Подолы их мантий были украшены узорами солнечных лучей. В темноте я не заметил это сразу.       — Вау… — Как только свет перестал резать глаза, выдохнул я.       — Вид действительно очень красивый, — согласился со мной Эван.       — Ашрам высечен из горы тысячелетия назад монахами, чьи имена, к сожалению, не сохранились до наших дней. Некоторое время мы не принимали никого в наших стенах, но относительно недавно решили отойти от этой традиции. — Страческий голос Кальцифера имел непривычную медлительность, будто бы он с трудом двигал губами и выговаривал слова.       — Почему?       — Вы наверняка не заметили, но в этих горах время движется иначе. Чем выше вы поднимаетесь, тем медленнее его поток. Сейчас мы находимся на той высоте, где двое суток равняются обычным суткам за пределами этих гор. Мы жили в уединении, пока к нам не забрел один человек.       И я и Эван напряглись. Игры со временем невероятно опасны.       — Он что-то сделал? — спросил Эван.       Кальцифер развернулся к нам лицом и сложил руки перед собой на уровне груди так, что рукава мантии сомкнулись.       — Этот удивительный юноша пришел к нам в плачевном состоянии. Кто-то проклял его, из-за чего магическое ядро было на грани разрушения. Мы укрыли его в наших стенах и спрятали от преследователей, но он умер через месяц. Тогда мы решили открыть наши двери для всех, кто будет нуждаться в нашей помощи.       — Нам действительно нужна ваша помощь. — Голос Эвана прозвучал до странного напряженно, почти сухо. Будто он не столько просил, сколько констатировал факт, и при этом не испытывал никаких иллюзий по поводу легкой помощи. От его тона веяло недоверием, которое он даже не пытался скрывать.       Кальцифер лишь спокойно кивнул, его старые глаза казались слишком проницательными.       — Иначе вы бы не смогли найти это место. Наверняка ваш путь был долгим, почему бы вам не отдохнуть? Встретимся вечером за чайной церемонией, и вы расскажете свою просьбу.       Меня кольнула мысль: «Чайная церемония? Мы в храме посреди гор, а он предлагает чай?» Впрочем, это было не так странно, как все остальное. Я чувствовал себя выжатым, словно я еще раз поучаствовал в Турнире Трёх Волшебников.       Эван молча кивнул, его лицо было непроницаемо, но я чувствовал, как его бдительность подскочила. Он явно не расслабился ни на йоту.       Кальцифер не стал ждать ответа, а плавно развернулся, указывая рукой в один из коридоров, вымощенных песчаной плиткой. Оттуда, словно из ниоткуда, появились двое монахов в таких же, испещренных солнечными символами, мантиях. Они были почти бесшумны, их шаги не нарушали звенящей тишины. Один из них жестом пригласил нас следовать за ним.       Я покосился на Эвана. Он поймал мой взгляд, и, на мгновение, мне показалось, что в его глазах мелькнуло что-то похожее на предупреждение. Что-то в том, с каким выражением лица, и в том, как он стоял, меня напрягало. Мы двинулись за монахом, ступая по плитке, которая действительно поглощала любой звук. Каждый шаг отдавался ощущением нереальности. Коридоры были узкими, с высокими потолками, создавая ощущение тоннеля, уходящего в неизвестность.       Наконец, мы оказались перед двумя массивными деревянными дверями, украшенными теми же соларными знаками. Монах молча указал на них.       — Здесь вы сможете отдохнуть до вечера. Еда и вода будут доставлены.       Его голос был таким же мягким и безмятежным, как и у Кальцифера, но за этой безмятежностью скрывалась некая непоколебимая решимость, которая казалась почти … хищной. По моей спине пробежал холодок.       Я бросил еще один взгляд на Эвана. Его лицо оставалось маской, но рука едва заметно скользнула к рукаву, где он обычно носил свою палочку. Мы были далеко от дома, в месте, где время текло иначе и это напрягало.       Как только за нами закрылись тяжелые створки дверей, отрезая нас от остального мира, я не выдержал и, тяжело прислонившись спиной к двери, спросил:       — Что за… — Я чувствовал себя так, будто пробежал марафон, хотя мы прошли всего пару сотен шагов. Дыхание сбилось, в висках неприятно пульсировало. — Тебе тоже все это кажется… неправильным?       — Да, — кивнул Эван, не оборачиваясь. Он внимательно осматривал комнату, будто искал скрытые следящие чары или ловушки. — Но я пока не могу уловить суть. Слишком много нестыковок.       Я впервые видел Эвана таким… Растерянным. В этот миг мне показалось, будто я наконец протер свои очки, которые до этого были заляпаны грязью. Эван был… человеком. Обычным уязвимым человеком. Этот простой факт, раньше как-то ускользавший от внимания, вдруг ударил меня под дых. Я присмотрелся к нему: темные круги под глазами, глубокие тени усталости, вечно безупречные волосы сегодня были растрепаны, а на рукаве рубашки, которую он обычно заклинанием содержал в идеальном порядке, я заметил въевшееся пятно пыли.       Он не был всемогущим. И всезнающим тоже.       Он проделал этот колоссальный путь, чтобы спасти тех, кто был ему дорог, даже не будучи уверенным, что в этом ашраме есть хоть что-то, кроме легенд и пыльных камней. Он отчаянно цеплялся за эту тоненькую соломинку. До этого я все гадал, зачем ему понадобилось брать меня с собой. Но сейчас, глядя на его напряженные плечи, я вдруг понял: дело не в моей полезности.       Вдруг, ему просто страшно?       И он потащил меня — возможно, даже не осознавая этого — просто чтобы не оставаться один на один с этой давящей тишиной и грузом ответственности.       До этого момента я никогда не рассматривал Эвана в таком ключе. Он всегда казался мне монолитом, самодостаточным и неуязвимым. Он был не из тех, кто нуждается в чьем-то присутствии, понимаете? Но… все же я был здесь. Рядом с ним.       — Может, не будем торопиться? — тихо спросил я, чувствуя, как в комнате сгущается воздух. — Тот монах сказал ждать вечера, но… мне здесь не нравится. У меня дурное предчувствие с того самого момента, как мы переступили порог храма.       Эван замер, медленно повернулся ко мне, и в его глазах, лишенных привычного холодного блеска, я увидел отражение собственного страха.