О пользе веника для драконьей спины

В маленькой горнице (а по сути — старой детской Аякса), пахнущей сосновой смолой и сушёной мятой, было темно и тихо. Тарталья, отлежав бока на слишком узкой для двоих кровати и убедившись, что за стеной всё стихло, наконец расслабился. Тяжёлое стеганное одеяло приятно давило на грудь, успокаивая. Не выдержав тишины спокойствия, юноша вытянул руку, чтобы притянуть своего бога ближе, провести ладонью по прохладной шёлковой рубашке, и немного... расслабится, но его пальцы встретили лишь воздух — Чжун Ли бесшумно отодвинулся, приподнявшись на локте. В слабом свете, пробивающемся из-за заиндевевшего окна, Тарталья увидел золочёные глаза, смотрящие на него с мягким, но непреклонным укором. — Снова? — прошептал Тарталья с обидой. — Опять твои «педагогические меры»? Я же извинился! — Извинение принято, — тихо ответил Чжун Ли, голос мужчины был ровным. — Но последствия необдуманных слов и бегства от конструктивного диалога всё ещё имеют силу. Месяц без секса. Почти как твой срыв на переговорах с купцами из Сумеру, но здесь… здесь я добавлю ещё неделю. За «отстань» и лежание в сугробе. Это деструктивно, к тому же... опасно для почек. Тарталья аж подпрыгнул на кровати. — Месяц и неделю?! Да ты с ума… — он почти крикнул, но тут же понизил голос до свистящего шёпота. — Это же пытка! Садист ты гребанный! И какие ещё почки?! У меня гены отличные! Во! Яким свои почки за месяц без просыхания не угробил, а я что, хуже?! — Печень, — спокойно поправил Чжун Ли, уже стоя у кровати. — Ты имеешь в виду печень. И это плохой пример для подражания. Длительное переохлаждение поясничной области... — Ладно, ладно, доктор Моракс! — перебил его Тарталья, снова плюхаясь на подушку. — Значит, полтора месяца тотального воздержания. Прекрасно. Просто праздник какой-то. — Дисциплина, — поправил его Чжун Ли без тени злорадства. Он откинул одеяло и встал с кровати, силуэт мужчины в темноте казался ещё выше и величественнее. Моракс подошёл к старому комоду, на котором в беспорядке лежали детские сокровища Аякса: вырезанная из дерева грубая фигурка воина, коллекция особо блестящих камушков с берега, пожелтевший лист с неумелыми каракулями, имеющими смутные очертания пышногрудой русалки — попытка нарисовать озерную красавицу из местных сказок. Его пальцы, точные и бережные, коснулись одного из тихо лежащих камушков. — Когда-то ты приносил эти камни матери, потому что они были «самыми крепкими и самыми храбрыми, как папа», — сказал Чжун Ли задумчиво. — А теперь ты, взрослый и сильный, решаешь проблемы, ложась в крепкий и храбрый сугроб, вместо того чтобы держаться за руку того, кто рядом. — Ты... запомнил? — Тарталья, секунду назад собиравшийся огрызнуться, замер. Слова, сказанные без упрёка, а с какой-то странной, древней печалью, ударили его глубже, чем любая ярость. Юноша смотрел на широкую спину Чжун Ли, освещённую лунным светом улицы, и на эти жалкие, глупые сокровища в его руках. — Я не… — начал парень и снова замолчал, не зная, что сказать. Чжун Ли аккуратно положил камень на место. — Полтора месяца. Это не пытка. — В комнате послышался тихий вздох. — Это время, чтобы твои эмоции, которые сейчас носятся, как вихрь в замкнутом пространстве, утихли и нашли своё русло. Чтобы в следующий раз, когда тебе будет страшно или стыдно, твоей первой мыслью было не «отстань», а «помоги». Тарталья молчал, первые за весь вечер не вступая в спор. Чжун Ли, видя, что буря внутри парня наконец начала утихать, переменил тему, взгляд мужчины вновь скользнул по игрушкам. — Странно, — заметил он, поворачивая в пальцах деревянный меч со сколотой рукоятью. — Комната сохранилась почти в неприкосновенности. Почему её не отдали младшим? Для такой большой семьи это расточительно. Напряжение в плечах Одиннадцатого предвестника сменилось другой, более знакомой энергией — уголки его губ игриво дрогнули. — А, это… — Он провёл рукой по затылку. — Я им… ну, объяснил. Что эта комната… особенная. — Особенная? — Чжун Ли поднял бровь, ставя меч на место. — Да! — Тарталья оживился, его глаза загорелись тем самым огнём рассказчика, который заставлял поверить в любую ахинею. Он присел на корточки, понизив голос до драматического шёпота, будто делился великой тайной. — Видишь ту трещину на потолке, в углу? Не просто так она. Там живёт призрак старого рыбака дяди Власа. Говорят, утонул в озере ещё при Белом Короле. И теперь каждую ночь он вылезает из щели и ищет себе… пару. Чтобы забрать с собой на дно. Особенно тех, кто плохо моет за собой тарелки. Чжун Ли слушал с непроницаемым лицом, но в его глазах заплясали искорки. — Понятно. А под кроватью, полагаю, тоже не пусто? — Под кроватью? — Тарталья сделал глаза ещё шире. — Там, брат, целое логово! Оттуда по ночам выползают тенистые гончие Бездны. Шуршат, скребутся… Ищут непослушных детей, которые поздно ложатся. Хватают за пятки и утаскивают в свою нору, где только и есть что старые носки и невыученные уроки! А в самом тёмном углу шкафа, — он таинственно указал пальцем, — живёт Морозный Шептун. Если ночью услышишь шёпот и почувствуешь ледяное дыхание на шее — значит, он выбрал тебя. И тогда к утру ты проснёшься с седыми волосами и с желанием есть одну лишь манную кашу. На всю жизнь! Он закончил и сиял, довольный собой, как мальчишка, только что сочинивший лучшую страшилку на свете. Весь его прежний ужас и стыд казались далёкими. Чжун Ли смотрел на него несколько секунд. Потом медленно, очень медленно, он приложил ладонь ко лбу и тихо, но отчётливо рассмеялся. — И… они поверили? Твоим младшим братьям и сестре? — А как же! — Тарталья расправил плечи. — Тоне я ещё показывал царапины на полу — говорил, это когти гончих. Антону обещал, что если он будет совать нос в мой ящик, Шептун заберёт все его винтики и шестерёнки. Работало безотказно. Комната моя была священной территорией. Защищённой древними проклятиями и… ну, моим личным авторитетом. — Твоё воображение, Аякс... — Произнёс Чжун Ли, качая головой, но в его глазах на секунду что-то вспыхнуло. — Достойно восхищения. Но, знаешь, в Ли Юэ верят, что слова обладают определенной... силой. Тарталья насторожился. — Чего? — Призывать сущности, — пояснил Чжун Ли, его голос стал низким, размеренным, как у уличного сказителя, начинающего самую захватывающую часть повести. Он медленно обвёл рукой комнату. — Ты создал пустоту, чистую территорию, а природа, как и энергия, не терпит пустотности. Кто сказал, что сюда не пришли другие? Более… древние сущности. Те, о ком рассказывают не детям у печки, а шёпотом в храмах, крепко держа в руках обереги. Мужчина сделал паузу, давая словам просочиться в сознание парня. — Видишь тень от ветки за окном? Она падает ровно в тот угол, где по твоим рассказам жил рыбак-призрак. В Ли Юэ говорят, что такие длинные, острые тени особенно любят Гуйин — ночные-проводники. Они не ищут пару. Духи преследуют тень, чтобы съесть и занять её место в мире живых. Сначала человек замечает, что его собственное отражение стало слишком тонким, затем оно начинает отставать на шаг, пока однажды утром просто… не встаёт с тобой из постели. Тарталья, слушавший сначала со скептической усмешкой, непроизвольно бросил взгляд на растянувшуюся по полу тень от подсвечника — она действительно казалась неестественно длинной. — А под кроватью, — продолжил Чжун Ли, присев на корточки и заглянув в темноту, — твои «гончие Бездны» могли привлечь внимание Ди-ю. Подземных червей, сбежавших из судилища, что питаются не пропавшими носками, а теплом человеческой души. Они не таскают за пятки. Ди-ю вползают в ухо, пока спишь, и откладывают яйца в твоих самых тёплых воспоминаниях. Просыпаешься — и не можешь вспомнить лицо матери. Запах родного дома. Пустота. Холод. И тихое шевеление где-то в затылке. Тарталья почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он машинально потер ухо. — Это… ты это выдумываешь. — И шёпот из шкафа, — Чжун Ли встал и подошёл к старому стеллажу, положив ладонь на резную дверцу. — Это классика. Цзянши. Окоченевший труп из плоти и дерева, оживлённый обиженной оскверненной душой. Цзянши настолько твёрдые, что не могут сгибать свои конечности и тело, а потому должны передвигаться прыжками. Его не интересует манная каша, им нужна лишь жизненная сила. Он приходит по ночам и дышит на тебя трупным смрадом, смешанным с растущим на гнилых телах запахом грибов и плесени. Так цзянши высасывают годы жизни. Седина — лишь первый признак, затем — глубокие морщины, хруст в костях, усталость. Он может состарить юношу до старика за одну ночь, если тот... провинился. Мужчина обернулся. Лицо, окутанное полумраком, выглядело серьёзным. — Так что, возможно, Аякс, твоя комната никогда и не была пустой. Ты просто сменил одних незваных гостей на других. Тарталья замер и пристально уставился на Чжун Ли, пока в глубине золочёных глаз не мелькнуло... драконье веселье. Первоначальный страх парня постепенно сменялся знакомым, яростным возмущением. — Ты… ты делаешь это специально! Я же заснуть не смогу! — Кто знает? — Чжун Ли развел руками, тень мужчины на стене взметнулась, приняв на мгновение форму чего-то огромного и рогатого. — Может, я просто делюсь местным фольклором. Как ты делился своим. Спокойной ночи, Аякс. Постарайся не шевелить ногами под одеялом. Это привлекает Ди-ю. Сказитель погасил свечу и невозмутимо лёг, укрывшись одеялом. Тарталья пролежал в темноте ещё минут двадцать, прислушиваясь к каждому шороху. Старый дом скрипел, ветер завывал в трубе, и каждому звуку его воспалённое воображение тут же рисовало жуткие сцены. В конце концов юноша с проклятием шмыгнул под то же одеяло и прижался спиной к тёплой, недвижимой спине Чжун Ли. Это было стыдно, детски, но чертовски успокаивающе. «Завтра я ему всё щи вылью на голову», — последняя связная мысль перед тем, как сон, усиленный эмоциональным истощением, наконец сморил его. Морозное утро в доме семейства Аякса встретило их не бодрящей свежестью, а картиной, достойной кисти какого-нибудь печального жанрового живописца Снежной. В главной комнате царил беспорядок. На столе красовались две пустые бутылки из-под перцовки и тарелка с обглоданными огурцами. Под столом, раскинувшись как павший витязь, храпел Яким. Его длинные рыжие волосы были раскиданы по грязному полу, а в руке сжималась пустая стопка. Рядом, на лавке, восседал Николай. Он был одет в свой лучший, тесный пиджак, надетый, видимо, в попытке вернуть себе утраченное достоинство, но эффект складывался обратный. Пиджак был застёгнут на неправильную пуговицу, а сам хозяин, опираясь локтями о стол, держал голову, словно боясь, что она отвалится. Глаза были закрыты, а лицо уже начало приобретать зеленоватый оттенок. Мужчина свесил голову и уставился в одну точку помутневшими глазами, пытаясь закурить трубку, но никак не попадая кончиком в огонёк измученной свечи. Над всем этим царила Стефана. Женщина сидела за столом, идеально прямая, со скрещенными на груди руками, а на лице читалась буря, по сравнению с которой вчерашний гнев отца казался лёгким бризом. Она выглядела выспавшейся, а значит, как рассудил Аякс, полной сил для праведного гнева. Увидев их, она обрушила на них весь этот гнев: — Вы оба! Что за безобразие устроили в моём доме?! От таких новостей и в запой уйти недолго, вы посмотрите на них! — Женщина ткнула пальцем в мужа и старшего сына. — Пол-ночи про «Войну богов» орали, кто кого копьём проткнул, кто из земли города возводил! А потом как пошли «а помнишь, он же ещё и мору придумал» да «давай проверим, не фальшивая ли»! Весь запас выпито-закусано! Чжун Ли, не моргнув глазом, сделал шаг вперёд. Его безупречная выправка и свежий вид болезненно контрастировали с окружающим разгромом. — Госпожа Стефана, приношу глубочайшие извинения за непредвиденные последствия. Позвольте мне помочь исправить последствия. Яким из-под стола выдал новый, душераздирающий стон. Николай просто крякнул, не открывая глаз. — Последствия — это опустевшая полка со стратегическими запасами и два мужика, неспособных вбить гвоздь. Яким, — она обратилась под стол, резкл повысив голос, — если ТЫ, сын, сейчас же не вылезешь и не сядешь за стол как человек, я вылью на тебя остатки рассола. Движение под столом стало судорожным. С трудом, цепляясь за ножки, Яким выкатился наружу, чтобы через секунду вновь оказаться под деревянным брусом. Тогда Чжун Ли подошёл к столу, ловко увернувшись от пытающегося встать и немедленно оседающего обратно Якима, и жестом пригласил Тарталью. Тот, покраснев от увиденного цирка, молча подтащил дорожную сумку. Бывший Архонт начал доставать аккуратно упакованные подарки. — Я и забыл, — тихо пробормотал Аякс, обращаясь к Чжун Ли. — Возможно, небольшой дар поможет смягчить… последствия вчерашнего интеллектуального напряжения. Он достал уже знакомые свёртки для Стефаны и Николая. Потом задержал взгляд на Якиме. Для старшего брата Аякса подарка не было. Чжун Ли на секунду задумался, затем протянул руку. В воздухе над его ладонью снова вспыхнули золотистые частицы, сплетаясь в небольшой, гладкий камень тёплого медового оттенка, испещрённый естественными узорами, напоминающими древесные кольца. — Оберег для господина Якима, — пояснил он, протягивая камень юноше. — Он поможет стабилизировать… внутренний ландшафт. Яким, услышав своё имя, с трудом высунул голову из-под стола. Увидев парящий в воздухе камень, он ахнул, сделал героическую попытку встать ровно (потерпев неудачу), и с благоговением принял дар, зажав его в потной ладони. — С-спасибо… ваше… э-э… бывшее величество… Тарталье стало так стыдно, что он готов был тут же выкопать тоннель в Фонтейн. Как они умудрились так быстро и качественно дойти до состояния «еле лыко вяжут», пока все спали? — Подарки для детей мы передадим позже, — продолжал свой монолог Чжун Ли, обращаясь к Стефане. — А где, кстати, дети? — спросил Тарталья, оглядываясь по углам. Любимые «хвостики» отсутствовали. Отец, Николай, не отрывая взгляда от свечи, прохрипел: — Мать… утром отвела к Дарьюшке. С объяснением, что… и... где её муж. Тарталья повернулся к Чжун Ли: — Дарьюшка — это жена Якима. В золочёных глазах Чжун Ли мелькнула целая генеалогическая схема. Он почти физически ощущал, как в древнем, упорядоченном уме Архонта выстраивается родословное древо с ветвями «Аякс» — возлюбленный идиот, и его «благополучная» семья: «Яким да Дарьюшка», «старшая сестра-близнец Янина в отъезде» и отдельной, особой ветвью «отец Николай в состоянии алко-геологического шока». Мать, получив подарки и видя, что Чжун Ли явно не собирается никого превращать в камень, немного оттаяла. Но видеть, как её старший сын ползает по полу, а муж еле соображает, ей было невыносимо. — Ладно, — рявкнула она, указывая на дверь. — Чтобы вас тут не было полдня! Идите снег чисть! От сарая до калитки! И погреб откопать! Давать лопату в руки бывшему Гео Архонту, сдвигавшему когда-то целые горы, было действием сюрреалистическим. Но Чжун Ли лишь вежливо кивнул. — Разумно. Физический труд способствует ясности ума. Через пять минут два «молодца-удальца», Одиннадцатый Предвестник Фатуи и отшедший Гео Архонт, стояли перед сугробом, метра полтора высотой. Тарталье выдали старую, ржавую лопату. Чжун Ли получил более новую, но всё равно обычную, человеческую лопату. Они молча смотрели на снег. — Знаешь, — сказал Тарталья, воткнув лопату в сугроб. — Когда ты выдал свою увлекательную биографию, я примерно такого конца и ожидал. Но чтобы так быстро… Позорище... Я же говорил, не надо было про архонтов! — Ты говорил «пиздец», — невозмутимо поправил Чжун Ли, осматривая лопату с видом знатока, оценивающего древний артефакт. — «Позорище» — это твоя текущая интерпретация. Он плавным, почти небрежным движением поддел лопатой огромную глыбу снега и отбросил её за забор. — Инструмент примитивный, но функциональный. Снег лёг идеально ровным валом, будто его уложили по линейке. — Эй, не так! — возмутился Тарталья, принявшись копать с яростной, но хаотичной энергией, разбрасывая снег во все стороны, включая себя и Чжун Ли. — Ты ж как экскаватор! Так неинтересно! — Эффективность превыше всего, — заметил Чжун Ли, сметая с плеча ком снега, запущенный «напарником». — Хотя твой метод… безусловно, создаёт атмосферу динамичного труда. — Заткнись, — буркнул Тарталья со знакомой игривой досадой. — Лучше подумай, как объяснить детям, почему братец Яким сегодня ходит, как сомнамбула, а отче Никола смотрит в стену. — Я полагаю, можно сослаться на… суровые зимние сквозняки, повлиявшие на самочувствие, — предложил Чжун Ли, вырезая лопатой идеальную дугу вокруг колодца. — Или на интенсивное ночное изучение местной… нумизматики. Они же пол ночи проверяли мору на подлинность. Они работали ещё несколько минут в тишине, пока по округе не раздался ропот Тартальи. — Мог бы, кстати, шевельнуть пальцем и всё бы само в землю ушло. — Мог, — согласился Чжун Ли, не прекращая работ. Его движения были удивительно эффективными. — Но твоя мать дала конкретное указание: «чистить снег», она не сказала «убрать как можно скорее». Нарушать прямой приказ человека, который накормил тебя ужином и постелил постель, невежливо. Кроме того, — он бросил на Тарталью косой взгляд, — физический труд полезен для ума, перегруженного переживаниями. — Ага, особенно после того, как тебя лишили всего самого интересного на ночь, — проворчал Тарталья, яростно атакуя сугроб. — Это часть наказания? Каторжные работы? — Это часть семейной жизни, Аякс, — ответил Чжун Ли, и в его голосе послышалась улыбка. — Иногда она состоит из объяснений с родителями, иногда — из уборки снега. Я, признаться, нахожу в этом своё очарование. Простота процесса. Предсказуемый результат. — Он бросил лопату снега в сторону. — В отличие от некоторых твоих поступков. — Очень смешно... Ладно, хватит лить мне в уши мудрость. Тарталья фыркнул и решил действовать по-своему. Он отбросил лопату, сконцентрировался, и в его руках материализовались водные клинки. — Эх, разгуляться бы как следует! — парень взмахнул оружием, и струя воды под огромным давлением вырвалась наружу, срезая верхушку сугроба и отправляя кучу снега в сторону леса. Работа пошла вдесятеро быстрее. Чжун Ли наблюдал за этим с выражением глубокого укоренившегося разочарования. — Аякс. Это чистка снега. Не штурм крепости. И ты заливаешь дорогу... Она же превратится в каток... — Зато быстро! — парировал Тарталья, уже вырезая в сугробе замысловатые узоры. — Быстро, неэффективно и с последствиями, — Чжун Ли вздохнул и легонько ткнул лопатой в землю перед собой. Из-под снега с тихим скрежетом поднялась аккуратная невысокая каменная стеночка, ограждающая будущий каток. — Ладно. Делай по-своему. Но только на этом участке. Из окна кухни за ними украдкой наблюдала Стефана. Она видела, как её сорванец-сын, смеясь, пытается закидать снегом невозмутимого гостя, а тот, даже не оборачиваясь, возводит за спиной маленький каменный щит, защищаясь от снежных стрел. Видела, как Чжун Ли, закончив свой участок, подошёл к Аяксу, взял его за запястье, остановив водяной ураган, и что-то тихо сказал. Аякс покраснел, но перестал буянить и взялся за лопату, работая теперь рядом, плечом к плечу. И странное дело — глядя на эту сцену, на эту невозможную пару, чистящую снег у её дома, последние остатки гнева и недоумения в её сердце растаяли быстрее, чем снег под водными клинками её любимого сына. Двор был почти очищен, если не считать причудливых ледяных скульптур, оставленных водными клинками Тартальи, и идеально ровных каменных бордюрчиков Чжун Ли. В этот момент из дома, с тенью былого величия, как у потрёпанного медведя после зимней спячки, вышел отец Николай. Он выглядел… другим. Похмельным, да. Но в его глазах уже не было ярости или отчуждения, скорее тяжёлое, муторное принятие. Мужчина постоял, наблюдая, как бывший бог скидывает с лопаты последний ком снега с грацией, достойной церемоний в Небесном чертоге. — Э-э… — крякнул Николай, поправив шапку. — Парни. Работу сладили. Благодарствуем. Тарталья и Чжун Ли обернулись. Аякс насторожился — тон отца был подозрительно мирным. — Теперь… баньку для вас надо. Гостя не по-людски то приняли. Исправляться будем. — Николай махнул рукой в сторону маленькой бревенчатой пристройки за домом, из трубы которой уже валил густой, душистый дым. — Яким там уже во всю дрова подбрасывает, натопим знатно. С дороги отмыться надо, да и… всё нутро прочухать. Тарталья обменялся с Чжун Ли быстрым взглядом. В глазах парня читался немой вопрос: «Ты в курсе, что такое наша баня?» Чжун Ли ответил едва заметным кивком: «Я теоретически подготовился. Включая раздел про веники». — Отец, — начал Тарталья осторожно, — ты уверен? Может, не стоит… Чжун Ли он… — Что «он»? — Николай нахмурился. — Архонт он там, не архонт — в бане все равны. Марш собираться. Через полчаса чтоб парились! И он, решительно развернувшись, побрёл обратно в дом, видимо, чтобы принять свои личные похмельные меры. В бане. Полчаса спустя. Жара стояла такая, что воздух дрожал, как над раскалённой сковородой. Яким, покрасневший, как рак, и уже слегка отойдя от утреннего состояния, лил воду на раскалённые камни печи-каменки. Шипение было оглушительным. — Вот, господин Чжун Ли, — выкрикивал Яким поверх гула пара, — наш главный закон: первый пар — самый ядрёный! Кто выдержит — тот молодец! — Он с силой плеснул очередной ковш, выпустив в маленькое помещение волну обжигающего влажного жара. Чжун Ли, сидевший на нижней полке в простом домотканом полотенце, даже не моргнул. Капли пота стекали по его идеально неподвижной спине, но дыхание мужчины оставалось ровным. — Поистине, интенсивная процедура, — заметил он, голос, казалось, не дрогнул ни на йоту. Тарталья, сидевший рядом уже красный, как варёный омар, фыркал и отмахивался. — Яким, да ты нас сейчас зажаришь! Чжун Ли, не слушай его, он после вчерашнего сам не свой! В этот момент дверь скрипнула, и внутрь, в полотенце да с увесистым веником в руке, вошёл отец Николай. Он выглядел серьёзно, почти торжественно. — Ну что, гость дорогой, — произнёс мужчина, садясь на лавку. — Приношу извинения ещё раз… Не по-хозяйски вышло. Баня всё искупит. А теперь… — он схватил огромный веник из дубовых веток и хлестко похлопал им по своей ладони. — Пора настоящим делом заняться. Веничком пройтись. Для начала по спине. Кто первый? Он посмотрел на Чжун Ли. Во взгляде мужчины читался банный вызов. Чжун Ли медленно кивнул. — Я готов принять эту… оздоровительную процедуру. Прошу, — он повернулся, подставив спину. Тарталья замер в ужасе. Николай славился силой своих хлестких ударов. Он мог загнать пар в самые глубокие мышцы, но и отшлёпать так, что потом неделю сидеть больно. Николай, сосредоточенно нахмурившись, замочил веник в тазу с горячей водой, стряхнул и… начал. Но не яростными ударами, а удивительно аккуратными, ритмичными похлопываниями. Он водил веником по спине Чжун Ли, как мастер по драгоценному мрамору, загоняя пар, но не причиняя боли. — Вот так… Пар — он лекарь. Проймёт всё нутро, — бормотал мужчина, и в его голосе звучало почти что… удовлетворение. — Камни, говоришь, в Ли Юэ любите… Наша баня — тоже каменное дело, во печь-каменка какая ладная! Чжун Ли сидел недвижимо, лишь иногда слегка вздрагивая от особенно горячей волны. — Исключительно глубокое восприятие, — произнёс он. — Я чувствую, как поры открываются, а ум… проясняется. Спасибо, Николай. Это ценный опыт. Яким, наблюдавший за этой сценой, тихо ржал в полотенце. Его младший брат привёл домой бога, и теперь их отец, вчерашний бузотёр, с почти религиозным рвением парит это божество веником в семейной бане. А тот ещё и благодарит! Это было сюрреалистичнее любой пьяной беседы. — Ладно, Аякс, твоя очередь! — вдруг рявкнул Николай, оборачиваясь к сыну, в его тоне снова зазвучали привычные нотки. — Раз уж такого гостя привёл, покажи, как сам-то париться умеешь! А то вечно из парной с визгом выскакиваешь! И прежде чем Тарталья успел возразить, на него обрушился уже не ритуальный, а самый что ни на есть отцовский, мощный удар веником. — АЙ! Пап, полегче! Я же… я же Предвестник! — В бане ты мой сын, и веник мой закон! — гремел Николай, гоняя Аякса по полку под хохот Якима и сдержанную улыбку Чжун Ли. — Вот так принимают гостей по-нашему! Жар в бане стоял такой, что воздух гудел, как раскалённая струна. Атмосфера из оздоровительной стремительно превращалась в экзекуционную. — Пап, да ладно! Я же всё! Кончай! АЙ! — Тарталья, красный как сигнальный фонарь, метался по нижней полке, пытаясь уклониться от дубового веника в руках отца. Николай, вошедший во вкус и окончательно прогнавший похмелье банным делом, методично наступал. Шлёп-шлёп-шлёп! Каждый удар оставлял на покрасневшей спине Аякса чёткий красноватый узор из листьев и звонкое сочное эхо. — Вот так принимают гостей по-нашему! Чтоб знал, как мать расстраивать! Яким, сидя на полке у каменки, с диким удовольствием лил на раскалённые булыжники ковши воды. Шшшшш! Обжигающий пар валом накатывал на Тарталью, заставляя его ещё громче визжать. — Гони жар, Яким, гони! — поощрял отец, замахиваясь для очередного, особенно размашистого удара. — Надо его, сорванца, как следует пропарить, раз уж такой случай выдался! Юноша пыхтел не столько от боли (терпеть он умел), сколько от дичайшего стыда и абсурдности ситуации. Перед Чжун Ли! Его, одиннадцатого Предвестника, покорителя бездны, порют веником, как мальчишку! Яким залился хохотом так, что начал захлёбывается паром. — Яся, ты там держись! В этот момент Николай, размахнувшись для особенно сочного, заключительного удара, всей своей богатырской силой опустил веник. ТХАК! Глухой, сочный звук удара дубовых веток по обнажённой плоти прокатился по парной. Яким замер с ковшом. Удар не достиг цели. Между спиной Тартальи и дубовыми прутьями спокойно, будто случайно, оказалась изящная ладонь Чжун Ли. Он не делал резких движений, просто подставил руку. Наступила тишина, нарушаемая лишь шипением камней. Николай замер, округлив глаза. Мужчина поочередно смотрел на руку гостя, затем на свой веник, словно впервые видя и то, и другое. Удар, способный оставить алую полосу даже на задубевшей спине бывалого рыбака, пришёлся в полную силу, но на светлой, гладкой коже ладони Чжун Ли не было ни малейшей отметины: ни красной полосы, ни царапины. Кожа даже не покраснела. Тарталья, зажмурившийся в ожидании финального аккорда своей унизительной симфонии, медленно обернулся. Юноша увидел застывшего отца, свой веник, замерший в воздухе, и руку Чжун Ли, лежавшую между ним и возмездием. Его собственные глаза стали круглыми, как блюдца. Чжун Ли аккуратно отвёл ладонь и, глядя прямо на ошеломлённого Николая, произнёс своим бархатным не допускающим возражений тоном: — Николай. Будьте, пожалуйста, помягче. Он и так сегодня многое пережил. — Его взгляд скользнул к пунцовому, дымящемуся от пара и стыда Тарталье. — И, в конце концов, он уже взрослый. Хотя… — в его глазах мелькнула знакомая искорка, — …иногда это действительно сложно заметить. Николай медленно опустил веник. Он крякнул, сглотнул и несколько раз моргнул, переводя взгляд с ладони Чжун Ли на его абсолютно спокойное лицо. — Э-э… — начал он и запнулся. — Аякс… он крепкий малый. — Это было всё, что мужчина смог выдавить. — Очень, — сухо согласился Чжун Ли, снова поворачиваясь к стене, как будто ничего не произошло. — Продолжим? Только, пожалуйста, без экзекуций. Николай молча кивнул, сдувшийся, как проколотая бурдючка с квасом. Он больше не поднимал веник для удара. Мужчина лишь робко, почти церемонно, начал погонять им пар вокруг Чжун Ли, а потом и вокруг Аякса, но уже без былого энтузиазма. Тарталья сидел, прижавшись плечом к плечу Чжун Ли, чувствуя, как жар от его кожи смешивается с жаром парной. Его щёки горели, но теперь не только от пара. Внутри бушевала смесь дикого облегчения, остаточного стыда и той самой, глупой, всепоглощающей нежности к этому невозможному человеку, который только что подставил божественную ладонь под отцовский веник, чтобы его не отлупили как последнего щенка. Пар после инцидента с веником стал чуть менее густым, но напряжение витало в воздухе, сменив свою природу. Отец Николай, успевший остыть и физически, и эмоционально, сел на лавку напротив Чжун Ли. Он вытер лицо шапкой из листьев и посмотрел на гостя тяжёлым, проницательным взглядом рыбака. — Ладно, — хрипло начал он. — Человек, э-э… Архонт… ты хороший, мы уже поняли. Крепкий. Вежливый. — Он сделал паузу, выбирая слова. — А теперь самый главный вопрос. Зачем тебе наш Яся? — Он... иногда похож на дорогую, но проблемную игрушку, — тихо добавил брат, глядя на своего покрасневшего младшего брата. — Яркий, шумный, блестящий… и вечно ломается. Легко им увлечься. А потом — бросить, когда надоест чинить или когда найдётся что-то… попроще этого вихря. Тарталья сидел, сгорбившись, не поднимая глаз. Это был самый страшный вопрос, ответ на который парень одновременно хотел и не хотел знать. Чжун Ли не ответил сразу. Он поднял ладонь, и на ней из мельчайших капель пара и пыли, кружащихся в воздухе, начал формироваться маленький, примитивный камешек. Потом второй. Они кружились, сталкивались, сливались во что-то большее, рассыпались и снова собирались. — Вы правы, — наконец сказал он. — Аякс — вихрь. Неуправляемый, разрушительный, ослепительный. И да, поначалу это завораживает. — Камни на его ладони замерли, образуя хрупкое, неустойчивое равновесие. — Но если смотреть дольше, понимаешь: вихрь не существует сам по себе. Он — это реакция: на холод, жару, давление или препятствия. Он — ответ мира на его собственные противоречия. Мужчина сжал ладонь, и камни рассыпались в пыль, исчезнув. — Зачем мне он… — Чжун Ли повторил за отцом, и в его голосе зазвучала лёгкая, почти шутливая задумчивость. — Хороший вопрос. Возможно, потому что с тех пор, как он появился, мои счета за ремонт городских стен, мостовых и случайных исторических памятников выросли в геометрической прогрессии. Все они, к слову, теперь приходят на имя Чжун Ли. — Он посмотрел на Тарталью, и в его глазах вспыхнули знакомые искорки. — Возможно, потому что он единственный, кто способен за полчаса до официального приёма у Цисин найти способ испачкать мой лучший парадный ханьфу соевым соусом. Или потому что он пытается учить древний язык Ли Юэ, коверкая иероглифы так, что они начинают означать что-то неприличное. Яким фыркнул, а уголки губ Николая дрогнули. Тарталья продолжал смотреть в пол, но его плечи немного расслабились. — Если серьёзно, — голос Чжун Ли потерял шутливый оттенок, став низким и тёплым, как пар, — Аякс для меня — противоположность вечности. Не бесполезная мимолётность, как кому-то может казаться, а… необходимость. Он напоминает мне, что камень тоже может меняться: быть тёплым под солнцем, скользким под дождём, об него можно споткнуться, а его форма может меняться, пусть и медленно, под упорным напором воды. — Мужчина сделал паузу, а затем взялнул прямо в глаза Тартальи. — Я прожил так долго, что забыл, как это — спотыкаться. Ты научил меня снова это делать. И подниматься. Тарталья сидел, застыв. Пар, казалось, застрял у него в горле. Он попытался что-то сказать — отшутиться, огрызнуться, сделать вид, что его не трогают эти дурацкие слова, но все, что вырвалось наружу, было тихим и хриплым: — Боже... Заткнись. Он опустил взгляд, уставившись на свои красные от жары колени, сжимая и разжимая кулаки. В груди кажется что-то защемило. Чжун Ли снова перевел взгляд и посмотрел прямо на Николая, а затем и на Якима. — Так что, нет. Я не играю. — Его голос приобрёл ту самую, каменную твёрдость. — Я заключаю с Аяксом договор. Каждый день заново. Договор — быть рядом, даже когда он кричит «отстань». И каждый день этот договор стоит мне всего моего внимания. Он повернулся и вновь посмотрел на Тарталью, который широко раскрыв глаза, уже давно не сводил с него взгляда, забыв про стыд. — И он, — добавил Чжун Ли с лёгкой, но твёрдой улыбкой, — платит ту же цену. Даже когда норовит её сжульничать. В парной воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием каменки. Тарталья сидел, красный как рак от нахлынувшего чувства, с которым он не мог справиться. Его глаза блестели. Отец Николай смотрел на Чжун Ли долгим, пристальным взглядом. Потом его суровое лицо медленно расплылось в широкой, одобрительной ухмылке. Он тяжело поднялся, подошёл к Чжун Ли и хлестко хлопнул его по спине. — Ну что ж… — прохрипел мужчина. — Значит, договор. — Затем Николай обернулся к сыну. — Поздравляю, Ясь. Нашёл себе не мужа, а целого контрактодержателя с вечным стажем. Держись. И, словно с него свалилась последняя тяжесть, направился к выходу. — Ладно, мне тут с вами париться нечего, ещё детей на базар вести, они там с утра клянчат, чтобы блинов им купили. Вот негодники, — он бурчал, уже отворяя двери. — Чем им матери блины не угодили? Вы тоже не засиживайтесь, выходите, чтобы кости не спеклись. Дверь захлопнулась, оставив в парной троих человек. Яким покачал головой, улыбаясь. — Ну, Аякс, свезло тебя знатно. Ладно, мама там пельменей передала, в предбаннике, на лавочке под полотенцем. Ешьте на здоровье. — Он потянулся, встал и на прощание кивнул Чжун Ли. — Договор, говоришь… Смотрю, вы нашли, как с нашим сорванцом договориться. Сильно. Двое мужчин остались одни. Гул печи, шипение остаточной влаги на полке и собственное неровное дыхание. Пар начал редеть. Тарталья не двигался, глядя на то место, где только что сидел отец. Потом медленно перевёл взгляд на Чжун Ли. — Договор каждый день, а? — его голос прозвучал сипло. — Самый важный из всех, — подтвердил Чжун Ли, откидывая мокрые волосы со лба. — И самый хлопотный. — А цена… «всего твоего внимания»? Это не многовато? — Для вечности может и многовато... — Чжун Ли наконец обернулся к нему, в его глазах светилось тепло. — Однако это единственная цена, которая имеет значение. И я получаю сдачи с лихвой. Тарталья фыркнул, но уголки его губ бойко поползли вверх. — Ха-ха... Единственное, что имеет значение... Быть рядом, даже когда он кричит «отстань», — передразнил юноша, качая головой и вытирая несуществующую слезу. — Ох, старина, ты бы книжки писал, ей-богу. «Противоположность вечности»… «Напор воды, меняющий камень»… — Он говорил всё быстрее, пытаясь шутками заткнуть ту щемящую нежность, что разлилась у него внутри после слов Чжун Ли. — Это надо же так закрутить! Прямо поэма какая-то про эрозию почв и метафизику булыжников! А про то, что камень может быть скользким… — Тарталья фыркнул, уже практически визжал от смущения. — Это я так понимаю, тонкий намёк на мои «грязные навыки»? На то, что я могу пролезть куда угодно и затопить всё, что попадётся? Спасибо, польщён! «Вечность, споткнувшаяся о лужу» — вот твой новый титул! Он тараторил, не в силах остановиться, боясь, что если он замолчит, то сделает что-нибудь глупое — заплачет или, что ещё хуже, признается, что эти дурацкие слова проникли ему под кожу глубже любого клинка. Чжун Ли слушал его, не перебивая, лишь один уголок его губ медленно пополз вверх. В его золотистых глазах, отражавших тусклый свет из окошка парной, читалось не раздражение, а какое-то бездонное, спокойное веселье. — …и «спотыкаться», да-да, научил! Ты вообще представляешь, как это звучит? Вечный Моракс, и тут такой — бух! — споткнулся! Наверное, о мою изящную ножку! — Тарталья размахивал руками, и в этом движении, в его оживлённом, раскрасневшемся от пара и эмоций лице было что-то ослепительное. Рыжие волосы, тёмные от влаги, липли ко лбу и скулам. Капли пота, словно роса, скатывались по шее, теряясь в углублении ключиц. Его кожа под жарким светом, пробивавшимся сквозь пар, казалось, светилась изнутри — персиковым, живым румянцем, таким далёким от каменной бледности Чжун Ли. Он был воплощением мимолётной, дерзкой, невероятно живой красоты. И в этот момент Чжун Ли не выдержал. Он не стал ничего говорить. Просто плавно двинулся вперёд. Его ладонь легла на затылок юноши, пальцы вцепились в мокрые рыжие пряди, и мужчина притянул Тарталью к себе, без церемоний заглушив поток слов поцелуем. Глаза юноши расширились, а затем медленно закрылись. На секунду он замер, а потом ответил с удвоенной силой, с тем самым «напором воды», над которым только что издевался. Его руки вцепились в мокрые плечи Чжун Ли, притягивая того ближе. Шутки, бравада, смущение — всё это сгорело в одно мгновение, оставив только чистый, жгучий голод. В порыве страсти, не отрываясь друг от друга, они отшатнулись и Чайлд упёрся спиной в горячую деревянную дверь парной. Створы жалобно скрипнули. — Аякс… мы должны… — Чжун Ли прошептал у его мочки, обводя раковину горячими губами. — Ах! А пошли они нахуй, эти твои «должны», — хрипло выдохнул парень, в его движениях появилась знакомая, хищная уверенность. Он ловко перевернул их, прижав удивленного мужчину к той же раскалённой двери. Его колено уверенно втиснулось между ног Чжун Ли, создавая жгучее давление. Чжун Ли, застигнутый врасплох этой внезапной сменой ролей, лишь приподнял бровь. Его золочёные глаза, затемнённые страстью, с интересом изучали лицо Аякса, его раздувающиеся ноздри, влажные губы. — Вот как… — медленно, с одобрением в голосе, выдохнул Чжун Ли. В этих двух словах читалось: «Ну что ж, посмотрим, на что ты способен». Тарталья оскалился в дикой, торжествующей ухмылке. — Ага. Вот так, говоришь? — Он наклонился, чтобы снова поймать губы возлюбленного, но на этот раз его движение было медленным, нарочито-дразнящим. Руки Тартальи скользнули вниз, чтобы схватить запястья Чжун Ли, чьи пальцы уже начали развязывать узел на полотенце Аякса. Он прижал эти сильные, умелые руки к раскалённой деревянной двери над головой их владельца. Идея была восхитительно дерзкой: пригвоздить бывшего бога к двери и опуститься перед ним на колени, чтобы наконец стянуть это дурацкое полотенце зубами и увидеть, как тот самый невозмутимый контроль наконец даст трещину. Но мысли запнулись: «Минуточку. Я сейчас держу его руки. Чтобы опуститься, мне нужно их отпустить. Или как-то извернуться...» Эта секунда замешательства, крошечная брешь в его напоре стала роковой. Чжун Ли, чьё спокойствие было обманчивым, как тихая гладь перед бурей, быстро почувствовал момент: запястья, которые, казалось, покорно лежали в захвате, вдруг развернулись с неотвратимой силой, высвобождаясь одним плавным движением. Прежде чем Тарталья успел сообразить, что происходит, инициатива была уже перехвачена. Мягкий стук колен о деревянный пол парной прозвучал для Тартальи громче зимней грозы. Он застыл, глядя сверху вниз на тёмные волосы, на широкие плечи, на спину, с которой скатывались капли пара и пота. Ловкие пальцы сорвали с него мокрое полотенце, отбросив тряпку в сторону. Перед Чжун Ли предстал его набухший, дышащий жаром член, уже давно готовый и жаждущий внимания. Моракс поднял глаза. Его золочёный взгляд скользнул от возбуждённой плоти к растерянному, пунцовому лицу Тартальи. И он тихо рассмеялся — низкий, бархатный, полный тёмного торжества звук. Тарталья сгорел от смущения, но отступать было не в его правилах. — Д-деда… — выдавил он, пытаясь вернуть себе хоть крупицу контроля. — Ты в этой баньке уже полчаса торчишь… Давление не подскочит? Парень инстинктивно потянулся, чтобы поднять Чжун Ли за плечи, но было поздно. Его попытка превратилась в неуклюжий жест, когда его плоть внезапно, полностью была охвачена влажным, обжигающим жаром чужих губ. Мысль остановилась. Дыхание перехватило. Всё его тело вздрогнуло, ударившись лопатками о дверь. Он выдавил бессвязный, хриплый звук, и его пальцы впились в тёмные, влажные волосы у него между ног уже не для того, чтобы оттолкнуть, а притянуть ближе, глубже, потеряв последние остатки стыда в этом оглушительном, безжалостном блаженстве. Чжун Ли отстранился, позволив горячему воздуху на секунду обжечь влажную кожу, и посмотрел вверх своими пронзительными глазами. Его губы блестели. — Младшее поколение, по моим наблюдениям, куда более подвержено резким перепадам температур и… давления, — вежливо парировал он, его голос был лишь слегка хриплым. И, не отрывая взгляда от потерянного лица Тартальи, он медленно, нарочито обольстительно провёл тыльной стороной ладони по своим влажным губам, стирая каплю. А в следующее мгновение снова наклонился, на этот раз он принимая ещё глубже, заставляя Аякса выгнуться дугой и вцепиться пальцами в его мокрые, распущенные волосы, уже не пытаясь что-либо контролировать. В лихорадочном бреду наслаждения, пока мир сужался до точки пылающего соприкосновения, в сознании Тартальи всплыла, как обжигающий осколок, недавняя фраза. Голос Чжун Ли в парной, тихий и ясный: «Для вечности может и многовато...» Он попытался выговорить, слова рвались сквозь прерывистое дыхание: — Ты… тогда сказал… для вечности… многовато… — он заглотил стон, когда язык Чжун Ли совершил особенно искусный вираж. — Э-это… как…? Чжун Ли ненадолго отстранился, чтобы перевести дыхание, его губы блестели, а руки крепко держали Тарталью за бёдра, не давая тому потерять опору. В его взгляде, поднявшемся на встречу с помутневшими голубыми глазами, была абсолютная серьёзность. — Правда, — его голос прозвучал низко и немного размыто. — Я уже сказал Царице... если нет возможности сделать тебя вечным... то смертным стану я. Время остановилось. Слова, как тяжёлые камни, упали в кипящее море ощущений и какое-то время просто лежали на дне, и лишь спустя минуту тишины начали всплывать. Обретать смысл. Страшный, немыслимый, оглушительный смысл. «Смертным стану я». Тарталья буквально отскочил, как ошпаренный. Его спина с грохотом ударилась о противоположную стену узкой бани. Парень оттолкнул Чжун Ли, вырвался из его хватки, глаза его были дикими, полными шока и непонимания. — ЧТО?! — голос сорвался на крик, эхом отразившийся в маленькой парной. — Ты что, блять, только что сказал? Повтори! «Смертным стану я»?! Это как, прости?! Ты, Моракс, Гео Архонт, Скала, Вечность-ёбанная-в-плоти, собрался УМЕРЕТЬ?! ИЗ-ЗА МЕНЯ?! Он стоял, тяжело дыша, совершенно голый, весь дрожа от яростного, животного ужаса. Вся страсть моментально испарилась, сменённая леденящим душу осознанием. Чжун Ли медленно поднялся с колен. На его лице не было ни смущения, ни раскаяния, лишь непробиваемая серьёзность. Капля влаги скатилась с его подбородка. Он не пытался приблизиться. — Я сказал именно то, что ты услышал. Если единственный способ быть с тобой до конца — это встретить конец вместе, то я принимаю эти условия. — Ты, блять, охуел совсем, старый ублюдок?! — Взревел Тарталья. — Ты боишься своей мимолётности. Я боюсь вечности без тебя. — Спокойно продолжил Чжун Ли. — Это простая арифметика, Аякс. Если нельзя изменить одно слагаемое, меняют другое. Тарталья не ответил, просто стоял, прижавшись к стене, и смотрел на Чжун Ли. Его лицо исказилось гримасой из смеси ярости, непонимания и животного ужаса. Губы дрожали, глаза сверлили бывшего бога, будто пытаясь найти в его каменном спокойствии хоть намёк на шутку или блеф — в глубине золочёных глаз, в малейшей дрожи губ, в напряжении плеч. Искал хоть тень сомнения, иронии, игры. Хоть что-то, что позволило бы счесть эти слова чудовищной, несвоевременной шуткой. Но не нашёл. Взгляд Чжун Ли был таким же ясным и незыблемым, как скала в ясный день. И затем всё слетело. Ярость. Ужас. Лицо стало пустым, гладким, как замёрзшее озеро. В его глазах не осталось ничего, кроме ледяной, бездонной пустоты. Тарталья оттолкнулся от стены, не сказав и слова. Просто наклонился, схватил с лавки первое попавшееся полотенце, механическим движением обмотав его вокруг бёдер, и вышел. Резко толкнул дверь из тамбура прямо на мороз. Дерево с глухим стуком ударилось о косяк, пропуская в парную ледяной воздух и одинокую фигуру в мокром полотенце, растворяющуюся в зимней темноте. Мороз ударил в лицо, в грудь, оплел голую кожу, ещё пылающую банным жаром. Воздух обжинал лёгкие, как лезвие. Парень не замедлил шаг. Пошёл по снегу босыми ногами, не чувствуя холода, только резкую, обжигающую боль. Дверь бани осталась распахнутой, выпуская в ночь клубы пара и тяжёлую тишину.