О пользе веника для драконьей спины

Чжун Ли смотрел на дверь. Скрип снега за порогом — удаляющийся, неровный, слишком быстрый для босых ног. В парной клубился пар, на камнях шипела пролитая вода. В груди, там, где когда-то пульсировал яркий свет, было пусто и холодно. Он поднялся. Движение вышло резким, почти слепым. Чжун Ли не стал накидывать шубу, не искал сапоги. Схватил с лавки чью-то грубую холщовую рубаху, забытую кем-то из братьев. Натянул через голову, застревая в мокрых рукавах, и рванул дверь. Мороз ударил в лицо, выжигая лёгкие. Под босыми ногами — ледяная корка, режущая, как битое стекло. Впереди, метрах в двадцати, по едва видной тропе уходила в темноту белая фигура. Тарталья не оборачивался, парень просто шёл — прямо, не разбирая дороги, туда, где за семейным огородам темнел снежный лес. — Аякс! Голос сорвался, прозвучал хрипло, даже незнакомо. Тарталья вздрогнул, но не остановился. Даже ускорил шаг. Чжун Ли побежал. Холод обжигал ступни, рубаха на груди мгновенно промёрзла, превратившись в ледяной панцирь. Он догнал парня на краю двора, там, где начинались непроходимые сугробы, и схватил за локоть, разворачивая к себе. Тарталья обернулся — мокрое лицо, явно не от пота, застывшие ресницы, слипшиеся иглами, алые щёки, тронутые ледяной коркой, готовые треснуть от каждого движения, и глаза — пустые и дикие. — Отпусти, — голос был хриплым. — Иди в баню. Замёрзнешь. — Ты босой. — А мне плевать. — А мне нет. Чжун Ли шагнул вперёд и прижался лбом ко лбу Тартальи. Их дыхание смешалось в морозном воздухе, превращаясь в пар. Кожа Аякса была ледяной. Губы посинели. — Я дурак, — выдохнул тихо Чжун Ли. Тарталья дёрнулся, пытаясь отстраниться, но мужчина держал крепко, не давая разорвать этот жалкий, тесный контакт. — Пусти, — прошептал Тарталья. — Всё уже. Иди. Я сам дойду. Или не дойду — какая разница. — Куда дойдешь? — НАХУЙ. — Не говори так. — А как говорить? — Тарталья дёрнул плечом, безуспешно пытаясь высвободиться. — Ты всё решил. Ты всегда всё решаешь. Правильно, мудро, на шесть тысяч лет вперёд. А я просто иду за тобой и делаю вид, что это мой выбор. Чжун Ли молчал. Лёд под босыми ногами жег нестерпимо, но он стоял неподвижно. — Я не хотел, чтобы ты узнал так, — сказал наконец мужчина. Голос звучал глухо. — Нелепо вышло. Я… не умею об этом говорить. Никогда не умел. — О чём? — Тарталья поднял наконец глаза. В них всё ещё стояла влага, но сквозь них проступило что-то похожее на прежний, колючий огонь. — О том, что ты собрался вычеркнуть себя ради... меня? Это ты называешь «нелепо»? Чжун Ли, это… это чудовищно. — Чудовищно? — Ты… — Тарталья запнулся, сглатывая — Ты правда думал, что я обрадуюсь? Скажу: «О, спасибо, дорогой, теперь мы будем стареть вместе, как два блядских голубка»? Да? Чжун Ли молчал. Мороз пощипывал щёки, ресницы начали слипаться от инея. — Я не собирался тебе рассказывать, — произнёс он тихо. — Думал, сделаю — и всё. Ты даже не узнаешь. Будешь жить дальше, а я… просто буду рядом. Как человек. Тарталья смотрел на него, и в глазах его мелькнуло что-то странное. — Ты идиот? Чжун Ли не ответил. Просто смотрел куда-то мимо, в темноту, на остывающие следы на снегу. — Ты идиот, — выдохнул Тарталья, и в голосе его вдруг проступило что-то, похожее на смех. — Я не… — Да ладно. — Тарталья мотнул головой, и с ресниц его слетели ледяные крошки. — Я же тебя знаю. Ты всегда просчитываешь. Всегда. Даже когда кажешься спонтанным. Но что это сейчас было? Чжун Ли молчал. Долго. Потом медленно кивнул. — Прости, — выдавил мужчина. Тарталья смотрел на него, и вдруг его губы дрогнули — не то в улыбке, не то в приступе новой судороги. — За что ты просишь прощения? За то, что хотел стать смертным? Или за то, что устроил этот дурацкий спектакль? — За всё, — Чжун Ли наконец поднял глаза. В них не было привычной каменной уверенности — только усталость и что-то, похожее на страх. — За то, что опять решал за нас. За то, что… — он запнулся, подбирая слова. — Я не хотел казаться тебе… занудным. Скучным стариком, который только и умеет, что поучать. Думал, если скажу это так — будет… романтичнее, что ли. Тарталья слушал, и по мере того как Чжун Ли говорил, его лицо менялось. Ледяная маска отчаяния трескалась, пропуская тепло — сначала робкое, потом всё более явное. — Ты… — выдохнул он. — Ты решил, что стать смертным — это романтично? — Я не знаю, что романтично, — голос Чжун Ли звучал глухо. — Я шесть тысяч лет наблюдал за людьми, но так и не понял. Думал… если я откажусь от вечности ради тебя, это будет похоже на те глупые книжки, которые ты иногда читаешь. Где герои жертвуют всем ради любви. Тарталья смотрел на него — и вдруг хрипло рассмеялся. — Ты… ты придурок. Серьёзно? Ты решил, что я захочу, чтобы ты стал человеком, потому что в любовных романах так пишут? — Я не знал, как иначе, — Чжун Ли говорил тихо, почти виновато. — Ты боишься моей вечности. Я вижу. Каждую ночь, когда ты засыпаешь и прижимаешься ко мне так, будто хочешь удержать. Я слышу, как ты дышишь, и знаю, что ты думаешь: «Он останется, а я уйду». Я хотел… я хотел убрать этот страх. Любым способом. Где-то на краю сознания, сквозь пелену холода и усталости, Тарталья уловил что-то странное. Едва заметная фальшивая нота в голосе Чжун Ли, слишком гладкая формулировка, слишком правильные слова. Будто тот сам в них не до конца верил. Будто за ними пряталось что-то ещё — что-то, о чем древний бог умалчивал. Но Тарталья просто решил поверить. Потому что верить было легче. Потому что Чжун Ли стоял перед ним босой в снегу. Потому что замерзшие пальцы всё ещё сжимали его локоть. Потому что иногда правда — в действиях, а не в словах. Парень молчал. Снег падал на его рыжие волосы, таял, превращался в капли, стекал по лицу. — Ты дурак, — повторил он, но теперь это слово звучало иначе. — Но… спасибо. За то, что сказал. Чжун Ли продолжал молчать, только сильнее сжал пальцы на его локте. — Почему мы превратились в двух супругов на грани развода?! — выдохнул Тарталья, и в голосе его прорезалось знакомое, почти привычное раздражение. — Как только приехали в Снежную — просто пиздец. Ссоримся, молчим, разбегаемся по сугробам... Мы же нормальные люди! Ну, почти. Чжун Ли поднял на него глаза. В них мелькнуло что-то похожее на растерянность. — А из-за кого мы начали ссориться? — спросил он тихо, улыбаясь. — Действительно, сука! — Тарталья дёрнулся, но вырываться не стал. — Из-за кого? Может, ты мне расскажешь? Потому что я, знаешь, немного запутался. Весело ему, блять! — Так обычно бывает, — начал Чжун Ли, и в его голосе проступили знакомые нотки — спокойные, чуть отстранённые, словно он читал лекцию в ритуальном бюро. — Когда двое приезжают в гости к семье одного из партнёров, возникает перманентный фоновый стресс. Ты беспокоишься о том, как я впишусь, как отреагируют родители. Плюс наложение культурных кодов. В Ли Юэ мы были в привычной для меня среде, здесь — на твоей территории. Это вызывает у тебя тревогу, которая проецируется на меня. Миру ничего не угрожает, нет эпических конфликтов, но бытовые... — Серьёзно?! — перебил Тарталья, и его голос взлетел почти до визга. — Ты сейчас серьёзно? Ты стоишь босой на снегу, в дурацкой рубахе, я голый под полотенцем, мы только что разыграли сцену из дешёвой драмы, а ты мне зачитываешь лекцию по психологии отношений?! Ты... ты... — он задохнулся, не в силах подобрать слова. Чжун Ли моргнул. На его лице впервые за весь вечер проступило выражение, которое трудно было назвать иначе, чем "осознание собственной глупости". — Я не подумал, — сказал он. — Ты не подумал?! — Тарталья рассмеялся — зло, надрывно. — Ты всегда всё продумываешь! Шесть тысяч лет, мать твою, стратег, Властелин Камня, который горы двигал, а тут — "не подумал"? Да кому ты пиздишь?! Ты наверняка уже проанализировал сотни вариантов! Ну так давай, колись! Что сказала Хранительница Облаков? Хочу раз и навсегда закрыть вопрос о наших бренных телах. Чжун Ли замер. Лёд под ногами, казалось, стал ещё холоднее. — Откуда ты знаешь, что я ходил к... — начал он медленно. — Очевидно! — Тарталья тряхнул головой, и снег посыпался с его волос. — Ты думаешь, я поверю в эту хунту про романтические баллады? Про то, что ты решил стать смертным, потому что в книжках так красиво? Чжун Ли, блять, ты... ты... Он замолчал, тяжело дыша. В его глазах горело что-то среднее между яростью и торжеством — он оказался не таким уж слепым. Чжун Ли стоял молча. Очень долго. Потом медленно, словно через силу, разжал пальцы, державшие локоть Тартальи, и устало провёл рукой по лицу. — Да, — сказал он тихо. — Я ходил к Хранительнице Облаков, и к Творцу Гор, и даже к старушке Пин. — И? — Тарталья смотрел на него в упор. — И они подтвердили, что это невозможно, — Поэтому ты решил стать смертным, — сказал он негромко. — Раз меня нельзя поднять до себя — опуститься до меня. — Да. — Ну тогда и иди нахуй, — выдохнул Тарталья, попытавшись отстраниться, выдернуть локоть из ослабевших пальцев Чжун Ли. — Аякс... — Да, я ебаная истеричка, да. — Тарталья мотнул головой, и с мокрых волос полетели ледяные брызги. — Имею право, сука. Имею! — Ты заболеешь, — Чжун Ли не повышал голос, просто констатировал факт, глядя на посиневшие губы и крупную волну пробегающей по телу дрожи. — Пошли в дом. — Ничего, — Тарталья криво усмехнулся, обводя рукой себя — голого, в мокром полотенце, стоящего босиком в сугробе. — Смотри, что тебя ждёт. Харк, пук, кашль — и пизда. Романтика, блять. Шесть тысяч лет мудрости — и ради чего? — Я прекрасно знаю о бремени смертного, — тихо сказал Чжун Ли. — Не знаешь, — отрезал Тарталья. — Знаю. — Нет. — Аякс, я работаю в ритуальном бюро. — И? — Я видел, — Чжун Ли смотрел ему прямо в глаза. — Тысячи раз. Я хоронил друзей, Аякс. Я держал за руки умирающих. Я смотрел, как гаснут глаза тех, кто был мне дорог, и ничего не мог сделать. Я знаю. Лучше, чем ты думаешь. Тарталья замер. Открыл рот — и закрыл. В горле у него что-то булькнуло. Они смотрели друг на друга в упор — два замерзающих идиота посреди ночного неба. — Чжун Ли, — начал парень, и в голосе его проступило что-то новое — не злость или обида, а что то похожее на мольбу. — Ты правда хочешь... Дверь бани позади них с грохотом распахнулась, ударившись о стену. — Батюшки! — голос матери Тартальи взвился над ночной тишиной, режущий, как банный веник. — Вы чего с голыми жопами стоите на морозе?! Виновники замерли. Из дверей, в облаке пара, появилась Стефана — в валенках на босу ногу, в накинутом тулупе поверх ночной рубахи и с самым что ни на есть материнским ужасом. За её спиной маячила встревоженная физиономия Якима. — Аякс! — она метнулась к сыну, на ходу снимая с себя тулуп. — Ты с ума сошёл?! Температура минус сорок, а дитё в полотенце! И вы, — она ткнула пальцем в Чжун Ли. Властелин Камня, древнейший из Архонтов, отчего-то поежился под этим взглядом, — хорош тоже! Где шуба?! Сапоги?! В одной рубахе! Черти вас огрели, ти што. — Мам, мы... — начал Тарталья, но она уже накинула ему тулуп на плечи и принялась яростно растирать руки, будто он был пятилетним Тевкром, искупавшимся в луже. — Молчи! — рявкнула женщина. — Завтра же оба будете наказаны. И никаких возражений! Яким! — Чего? — отозвался брат. — Тащи их в дом! Быстро! И баню закрой, тепло выстудили, ироды! Чжун Ли перехватил взгляд Тартальи. В глазах парня плескалось что-то невероятное — смесь ужаса, неловкости и дикого, почти истерического веселья. — Пошли, — буркнул Тарталья, хватая Чжун Ли за руку. — А то она сейчас и тебя растирать начнёт. — Я не против, — серьёзно ответил Чжун Ли, и Тарталья фыркнул, зажимая рот свободной рукой. — В дом! — прикрикнула Стефана, подталкивая их в спины. В хибаре их встретил Николай. Отец Тартальи стоял посреди кухни — босиком, в исподних портках и нательной рубахе, с огромным топором в руках. Видимо, когда начался переполох, он первым делом схватился за оружие. — Аякс, — голос Николая звучал подозрительно спокойно. — Что за визги? И почему вы оба голые? Тарталья открыл рот, но Стефана его опередила: — Я тебе сейчас всё расскажу! — женщина ткнула пальцем в сторону сына. — Этот идиот голышом на морозе стоял! В сугробе! А этот, — палец переместился на Чжун Ли, — за ним побежал! В одной рубахе! Босиком! Я им полотенце понесла, думала, может, пар перегрели, вышли охладиться, а они — в снегу стоят и орут друг на друга! Или целуются! Я уж не разобрала! Но то, что они оба синие, как лещи, — это я точно разобрала! Она перевела дыхание и вдруг прищурилась, вглядываясь в лицо сына: — А это чего у тебя с губами, Аякс? Вон, распухшие какие! Небось, пока мы тут спали, вы там не только ссорились, а? Целовались на морозе, как ненормальные? Языки, небось, приморозили друг к другу, пришлось отдирать? Ох, молодёжь... Тарталья, и без того синий от холода, залился краской так, что стал практически фиолетовым. Парень открыл рот, закрыл, снова открыл, но выдавить из себя не смог ничего, кроме нечленораздельного писка. Чжун Ли, стоявший рядом, сохранял каменное выражение лица, но кончики его ушей предательственно порозовели. — Мам! — наконец выдавил Тарталья. — Ну мам! — Что "мам"! — отрезала Стефана. — Я ж не слепая! И не глупая! Всё я понимаю! Но можно было это дело в тепле делать, а не на морозе? Ладно бы просто целовались, так вы ещё и переругались вдобавок! "Иди нахуй", "ты идиот" — это я хорошо разобрала, Аяксушка! Николай, который всё это время слушал жену с нарастающим изумлением, наконец обрёл дар речи: — Стефана, погоди... Ты хочешь сказать, что они... ну... — он замялся, подбирая слова, — ...проявляли чувства, а потом поссорились и разбежались по сугробам? — Именно! Сына своего не узнаешь? Сам воспитывал! — Всплеснула руками мать. — Целовались, потом поругались, потом он, — кивок на Аякса, — в снег ушёл, а этот, — кивок на Чжун Ли, — за ним босиком! Идиоты! Оба! Николай перевёл взгляд с жены на сына, с сына — на Чжун Ли, с Чжун Ли — обратно на топор в своих руках. На секунду показалось, что он сейчас взвешивает, кого рубить первым. — Господин Чжун Ли, — начал мужчина неожиданно вежливо, даже с каким-то деревенским церемониалом, — я, конечно, понимаю, что вы человек... то есть существо... в общем, древнее и мудрое. И я, как отец, очень ценю, что вы так трепетно относитесь к моему сыну. Правда, ценю. — Он сделал паузу, набирая воздух в грудь. — Но, бога ради, скажите мне, какого чёрта вы не надели сапоги?! Чжун Ли, явно не ожидавший такого поворота, моргнул. — Я... поспешил. — Поспешил он! — Николай всплеснул руками, копируя жену. — Шесть тысяч лет мудрости — и ни капли здравого смысла! Вы хоть понимаете, что могли ноги отморозить? Навсегда! Каменный, безногий бог. — Пап, ну зачем ты так... — начал Тарталья. — А ты молчи! — рявкнул отец, но тут же снова повернулся к Чжун Ли и продолжил всё тем же подчёркнуто вежливым тоном: — Господин Чжун Ли, я к вам, как к старшему, обращаюсь. Нельзя ли как-то повлиять на моего сына, чтобы он перестал устраивать истерики на морозе? Чжун Ли открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент на лестнице раздался грохот, и в кухню влетел Яким — взлохмаченный, в длинной ночной рубахе, заправленной в валенки. Его глаза горели живым огнем. — Я пропустил самое интересное?! — выпалил парень, окидывая взглядом живописную картину: синий брат в полотенце, босой древний бог в чужой рубахе, мать с полотенцем, отец с топором. — О, ни фига себе у вас тут движуха! А меня в баню послали? — Яким, спать иди! — рявкнул Николай. — Яким! — взвился Тарталья. — Чего сразу Яким? — беззлобно огрызнулся тот. — Я просто интересуюсь. А то вы тут скандалите на всю деревню, а мне, между прочим, завтра людям в глаза смотреть. Николай, слушавший эту перепалку, вдруг тяжело вздохнул и опустил топор. — Всё, — сказал он устало. — Сдаюсь. Яким, замолчи. Стефанушка, дорогая, неси чай. А вы двое, — он обвёл взглядом Чжун Ли и Тарталью, — садитесь за стол. Сейчас будете пить горячее и молчать. Потому что если я ещё хоть слово услышу про сугробы, голые жопы и распухшие губы — я вас обоих лично выведу во двор и привяжу к забору. Пусть местные посмотрят. Якиму, вон, не придется оправдываться. Он там распереживался весь. — Пап, ну зачем ты так... — пискнул Тарталья. — Затем! — отрезал отец. — Садитесь уже. Чай стынет. Стефана засуетилась вокруг стола, пододвигая кружки, мёд, варенье. Яким плюхнулся на лавку рядом с братом и толкнул его локтем: — Ну ты даёшь, братец. Бога довёл до того, что он босиком за тобой побежал. Гордиться должен, а не истерить. — Заткнись, — беззлобно огрызнулся Аякс. — Такое чувство, что с каждым днём ты все дурнее и дурнее, а какое впечатление было! — Ты! Тарталья сидел, прижимаясь плечом к плечу Чжун Ли, грел руки о горячую кружку и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и спокойное. То ли от чая, то ли от того, что Чжун Ли рядом. То ли от того, что отец, мать и даже этот придурок Яким — все здесь, все рядом, и никто никуда не уходит. — Спасибо, — шепнул он одними губами. Чжун Ли, не поворачивая головы, чуть толкнул его плечо своим. Из-за стола донёсся голос Николая: — Я всё вижу! — А мы ничего и не скрываем! — крикнул в ответ Тарталья и, кажется, впервые за весь вечер улыбнулся. — Яким! — рявкнул Николай так, что половицы заскрипели. — Тащи остатки перцовки! Самой крепкой, что у деда Прохора взяли! Яким аж подпрыгнул на лавке, сверкнул глазами и метнулся в погреб с такой скоростью, будто за ним гнались гончие Бездны. Вернулся через минуту, торжественно неся перед собой запылившуюся бутыль, в которой плескалась жидкость, подозрительно похожая на чистый спирт. — Держите, — поставил он бутыль перед Чжун Ли и Тартальей. — Это вам. Отец сказал — разбираться. Стефана, взглянув на бутыль, ахнула и схватилась за сердце: — Николай! Это же чистейший спирт! Они умрут! — Не умрут, — отрезал отец. — Один вон шесть тысяч лет прожил, второй даже с головой своей бедовой как то функционирует. Спирт переживут. А теперь — все спать! Он обвёл взглядом присутствующих и добавил тоном, не терпящим возражений: — Всем. Кроме этих двоих. Им есть о чём поговорить. Яким, который уже пристраивался на лавке с явным намерением остаться и посмотреть, чем кончится дело, получил увесистый подзатыльник и был схвачен за шкирку. — Тебя тем более касается! — рявкнул Николай, волоча старшего сына к лестнице. — Нечего тут делать! Я потом перед Дарьюшкой оправдываться за твой синюшный вид не собираюсь! — Пап, — возмущался Яким, цепляясь за перила. — Я за ними просто присмотрю. — За спальней своей присмотри! — Николай был неумолим. — И чтоб я ни звука оттуда не слышал! Всем спать! Стефана, душенька, идём. Стефана, бросив последний взгляд на бутыль и на посиневших, но уже начинающих отходить в тепле детей, перекрестилась и поплелась за мужем, обернувшись на пороге: — Вы это... не всё сразу пейте. Закусывайте вон, пироги на столе. И... — Мам! — простонал Тарталья. — Всё, всё, ухожу... Дверь в комнату закрылась. Лестница заскрипела под удаляющимися шагами. Где-то наверху хлопнула ещё одна дверь, и наконец в доме воцарилась гробовая тишина. Они остались вдвоём. Посреди кухни, залитой тёплым светом керосиновой лампы. На столе — бутыль с прозрачной жидкостью, миска с соленьями, остатки пирогов и две кружки. За окном — морозная ночь, тишина, только ветер иногда бросает пригоршни снега в стёкла. Тарталья сидел, вцепившись в кружку с уже остывшим чаем, и смотрел в одну точку. Чжун Ли — рядом, плечо к плечу, также молча. — Ну, — сказал наконец Тарталья хрипло. — Доигрались. Мужчина повернул голову, взглянув на бутыль. — Это мы должны выпить? Всё? — Ага. Отец считает, что спирт решает все проблемы. — Тарталья криво усмехнулся. — Когда Яким с Дарьей ссорится — они тоже вот так сидят и... ну, разбираются. Только у них самогон, а тут... — он покосился на бутыль. — Тут, кажется, концентрированная смерть. Чжун Ли осторожно взял бутыль, повертел в руках, понюхал. Даже его каменное лицо слегка дрогнуло. — В Ли Юэ такое не пьют. — А в Снежной пьют. — Тарталья потянулся за бутылью, открутил крышку. Запахло так, что у него самого глаза на лоб полезли. — Ну что, давай поближе знакомиться с человеческой долей? Чжун Ли посмотрел на него долгим взглядом. — Ты предлагаешь нам напиться? — Я предлагаю нам поговорить. Он пододвинул одну кружку Чжун Ли, вторую взял сам. — Давай так. Мы играем в игру. Я задаю вопрос — ты отвечаешь честно. Или пьёшь, если не хочешь отвечать, потом меняемся, и так, пока не кончится эта... отрава, или пока мы не сдохнем. Идёт? Чжун Ли задумался. — Это похоже на допрос. — Это просто игра. — Тарталья усмехнулся. — Только с бонусом в виде алкогольного отравления. Ну что, слабо? Чжун Ли взял кружку. Посмотрел на неё так, будто это был не спирт, а чаша с концентрированной цикутой, но бодро кивнул. — Нет проблем. — Тогда для начала — просто выпьем. Для профилактики. — В подтверждение своих слов парень залпом опрокинул в себя половину. — Пиздец, — выдавил он сипло, проморгавшись. — Это точно не перцовка. Отец решил нас просто прикончить и не мучиться. Чжун Ли спокойно поднёс кружку к губам, сделав глоток и элегантным движением поставил обратно. Тарталья уставился на него с уважением и ужасом одновременно. — Ты вообще что-нибудь чувствуешь? — Да, — серьёзно ответил Чжун Ли. — Тепло. — Тепло, — повторил Тарталья. — Ладно. Значит, так. Вопрос первый. Он открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Почесал затылок. Потёр переносицу. Взял кружку, отхлебнул ещё — видимо, для храбрости. Поморщился. — Блять, — сказал он наконец. — Я даже не знаю, о чём спрашивать. Мы это всё уже сто раз обсосали! В прямом и переносном смысле! Чжун Ли поднял бровь. — В Снежной вообще апогей откровений случился, — продолжил Тарталья, размахивая рукой с кружкой. — Я тебе про Гуй Чжун всё высказал, потом сугроб, потом мать и отец с топором... Мы как старая семейная пара, честное слово. — Так и есть, — спокойно сказал Чжун Ли. Тарталья замер с кружкой пойла у губ. — Что? — Мы семейная пара, — спокойно повторил Чжун Ли. — Да. — Бляяяяяяя, — выдохнул Тарталья и уронил голову на стол. Чжун Ли осторожно погладил его по рыжему затылку. — Это проблема? — Не знаю, — глухо донеслось из-под локтей. — Я просто... не думал об этом так. Семейная пара. Звучит... очень по-взрослому. — Мы взрослые. — Я иногда сомневаюсь. — Ты первый назвал меня муженьком. — Я не... это... да бляяя. Чжун Ли усмехнулся — едва заметно, но Тарталья, кажется, почувствовал это спиной. — Ладно, — парень поднял голову. В глазах его плескалось что-то среднее между паникой и смехом. — Раз мы семейная пара, значит, у нас есть законное право ругаться, мириться и разводить всю эту сопливую драму? — Вне всяких сомнений. — И ты не сбежишь? — Никуда. — И я не сбегу? — Постарайся. Тарталья посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом вдруг улыбнулся — устало, но тепло, и тихо, почти неслышно, начал напевать. Голос его, охрипший от спирта звучал низко, чуть надтреснуто, но в нём проступало что-то такое нежное и родное, от чего у Чжун Ли сжалось сердце. — Баю-бай, за окном снегопад, Скалы дремлют в объятьях метели. Ни к чему нам бояться преград — Мы с тобой эту вечность узрели... Мужчина замер, боясь дышать. Он никогда не слышал, чтобы Аякс пел. Ни разу за все годы. — Спи, мой милый, укрою теплом, Замету все тревоги метелью. Мы построим с тобою дом Там, где звёзды висят над ущельем... Тарталья смотрел куда-то в стену, но видел явно не её, а затем улыбка юноши стала мягче, спокойнее, парень перевёл взгляд на Чжун Ли — каменное сердце бывшего бога пропустило удар. — И когда-нибудь лунной зимой Ты коснёшься меня, как впервые... И в этот момент за окном жутко завыло. Звук был низким, вибрирующим, он пробирал до костей сильнее, чем любой мороз. Не вой — скорее стон самой земли, смешанный с клацающим, чавкающим хором чего-то, чему не место в этом мире. Чжун Ли замер. Его рука, мгновение назад лежавшая на столе, сжалась в кулак. — Что это? — голос его звучал ровно, но в глазах уже загорался знакомый Тарталье боевой холод. — А? — Тарталья моргнул, пытаясь сфокусироваться. — А, это... Бездна... — Он неопределённо махнул рукой в сторону окна и чуть не свалился с лавки. — Ничего страшного, бывает. Наш край... он всегда самыми страшными нападками славился... нечести... — слова путались, язык заплетался. — Мои предки, когда ушли со службы при царском дворе... ну, понимаешь, поэтому и выбрали эту глушь. Чтобы... эээ... чтобы сражаться, и... сдерживать там. Он говорил сбивчиво, противоречиво, путая причины и следствия, но суть была ясна: здесь, на этом отшибе мира, Бездна — не редкость. И местные находятся в большой опасности. Чжун Ли поднялся. Ровным, спокойным шагом он направился к двери. — Э... — Тарталья моргнул, не успевая осознать. — Ты куда? — Я быстро. — Чжун Ли уже нашаривал на вешалке первую попавшуюся шубу. — Нужно защитить твою семью и ближайшее поселение. — Э, но... — Тарталья попытался встать, но ноги слушались плохо, и он снова плюхнулся на лавку. — Да стой ты, тут же... Чжун Ли обернулся на пороге и мельком взглянул на него: тёплый, живой, сидит за столом, щурится на лампу и... Чжун Ли вдруг понял, что не может сейчас смотреть парню в глаза. Не потому, что зол. Потому что знает, что Тарталья от него ждет. Но Чжун Ли не передумает. Он не мог. Не мог отступиться, но и ссориться снова — тоже был не в силах. Поэтому мужчина просто вышел. Шуба оказалась великовата — чужая, тяжёлая, пахнущая табаком и смолой. Кажется, Николая. Чжун Ли запахнул её плотнее, шагнул за порог — и мороз ударил в лицо, выстужая лёгкие. Он пошёл на звук. Скрип снега под ногами, тьма, редкие звёзды сквозь рваные тучи. Вой становился всё громче, и в нём теперь явственно различались отдельные голоса — хриплые, клацающие, полные голодной злобы. Чжун Ли ускорил шаг. То, что он увидел за околицей, заставило бы обычного человека замереть от ужаса, но Чжун Ли просто остановился и стал смотреть. Снег почернел от тварей. Они лезли из разрывов, пульсирующих багровым в морозном воздухе — зловонные, склизкие, с горящими глазами и пастями, полными оскаленных зубов. Псы Бездны. Десятки. Сотни? В темноте было не разобрать. А в центре этого ада, как две скалы посреди шторма, стояли отец и сын. Николай с двумя топорами творил нечто невообразимое. Он двигался с такой скоростью, которую невозможно было ожидать от человека его возраста. Топоры свистели в воздухе, разрубая тварей пополам, четвертуя, превращая в кровавые ошмётки. Глаза мужчины горели холодным, расчётливым бешенством — одержимостью человека, который делал это сотни раз и будет повторять ещё столько же. — Яким, не бахвалься! — рявкнул он, не прекращая рубку. — Не целься в глаза, сколько говорил! Яким, стоявший чуть поодаль с луком, только фыркнул, отправляя очередную стрелу точно в глаз очередному псу. Голова твари взорвалась фонтаном чёрной жижи. — А чего сразу я?! — огрызнулся парень, тут же натягивая следующую стрелу. — Вы на себя посмотрите,! Сами с ног до головы в этих... ошмётках! Николай мельком глянул на себя — действительно, с ног до головы залитый чёрной кровью, с кусками плоти на тулупе, он походил на мясника с того света. — Это другое! — отрезал он, снося очередную тварь яростным ударом с двух рук. — Я топорами, тут не забрызгаешься! А ты стреляешь — и всё летит к чертям собачьим! — Да какая разница! — А ты о матери подумал?! — Николай рубанул пса, подкравшегося слева. — Ей потом это всё отскребать! — Так поможем! — Поможет он! Дарье своей помоги, мужа два дня дома как не сыщешь! — Рыкнул отец, но в голосе его проскользнуло что-то, подозрительно похожее на смешок. — Лучше стреляй точнее! Звери всё наступали. Разрывы сияли в темноте, выбрасывая всё новых и новых тварей. Казалось, этому не будет конца. А эти двое только больше распалялись, подстёгивая друг друга бравой перепалкой. В какой-то момент из очередного разрыва выпоозло нечто особенно жуткое, огромное и бесформенное, но с одной чётко различимой деформированной конечностью — тяжёлой, как окоченевшее мясо. Оно двигалось странно, будто не видя, но чуя — и вышло прямо за спину Якима. Парень не видел, он был слишком увлечён стрельбой по тварям, слоняющим спереди. Николай что-то крикнул, но было поздно. Чудовище занесло свою лапищу для удара, целясь прямо в голову старшего сына. Однако Яким, закалённый сотней боёв, почувствовал угрозу — дёрнулся, уходя из-под прямого удара, но полностью увернуться не успел. Лапища летела в плечо. Удар раздробил бы кости, превратив руку в кровавое месиво... но натолкнулся в золотистый щит. Вспышка гео-энергии озарила ночь. Тысячи искр брызнули в стороны, осыпая снег золотым дождём. Тварь заверещала, отдёргивая обожжённую конечность, а Яким обернулся с круглыми от изумления глазами. Из тени вышел Чжун Ли. Шуба Николая была ему великовата, полы волочились по снегу, но это не делало его смешным. В руке материализовалось копьё — не то, чем Властелин Камня орудовал в Ли Юэ, а что-то новое, рождённое из снега и камня этой земли. Глаза светились золотом, и в этом свете не было ничего человеческого. Николай на мгновение замер, глядя на мужчину, а затем оскалился в дикой, одобрительной усмешке: — О, а бог-то наш умеет не только по сугробам бегать! Чжун Ли не ответил. Он просто шагнул в гущу тварей. И началось. Это было не сражение — резня. Чжун Ли двигался так, будто не стоял пять минут назад босиком в снегу, не пил спирт, не сидел на кухне с красными от невысказанных слов глазами. Он двигался как Властелин Камня — шесть тысяч лет войны, шесть тысяч лет побед, шесть тысяч лет, вбитых в каждое движение. Копьё его пело. Твари разлетались ошмётками, даже не успевая коснуться его. Чёрная кровь заливала снег, но ни одна капля не падала на шубу — Чжун Ли был быстрее. Николай хмыкнул и удвоил усилия, работая топорами с новой силой. — Яким, не отставай! — крикнул он. — Не каждый день с богами в одной упряжке ходим! Яким, уже пришедший в себя от шока, только рассмеялся — зло, весело — и снова вскинул лук. — А я ничего, я привычный! — крикнул он, и стрела его нашла очередную цель. — У нас в роду все с чертями пляшут! Они сражались втроём, и это была жуткая, кровавая, но какая-то невероятно живая картина. Николай — с топорами, весь в чёрной жиже, похожий на древнего берсерка. Яким — с луком, точный, быстрый, не прекращающий подкалывать отца даже в бою. И Чжун Ли — золотой призрак среди лиловых разрывов, молчаливый и смертоносный. Твари напирали, но их становилось меньше. Разрывы начинали схлопываться, не в силах держать проход под напором гео-энергии. Николай рубанул последнюю тварь, попавшуюся под руку, и выпрямился, тяжело дыша. Оглядел поле боя, усеянное чёрными ошмётками, и перевёл взгляд на Чжун Ли. — Неплохо, — сказал он, вытирая лицо рукавом и размазывая чёрную жижу ещё сильнее. — Совсем неплохо для бога, который полчаса назад босиком по снегу бегал. Чжун Ли опустил копьё. Золотое свечение в глазах погасло, и он снова стал просто Чжун Ли — усталым, замёрзшим, в чужой, но идеально чистой шубе. — Ваши земли беззащитны, — сказал мужчина негромко. — Почему вы не просите помощи? Николай посмотрел на него долгим взглядом. — А зачем? — спросил он просто. — Мы справляемся. Всегда справлялись. Он хлопнул Чжун Ли по плечу — тяжело, по-свойски, оставляя на шубе багровый отпечаток. — Пойдём в дом. Замёрзнешь ведь опять. А там этот... идиот наш рыжий, небось, уже с ума сходит. Чжун Ли перевел взгляд на кровавую руку, вздохнул, а затем неспешно кивнул. И только сейчас, когда напряжение боя отпустило, он понял, что и правда замёрз. Руки дрожали от холода, и... от чего-то ещё, по коже бежали мурашки, кажется, не связанные с морозом. Там, в доме, за столом, остался Аякс. А он ушёл. Опять. Чжун Ли неподвижно стоял, вглядываясь в темноту глухого леса. Николай перехватил его взгляд и хмыкнул. — Иди уже, — сказал он. — Я с Якимом тут приберусь, а ты беги. Вероятно дом стоит, но это ещё проверить нужно, зная Аякса... Чжун Ли быстро кивнул и быстрым шагом направился к дому. Оставляя за спиной чёрный снег, дымящиеся разрывы и двоих мужчин, которые уже привычно брались за лопаты, чтобы закопать то, что осталось от тварей. *** Мужчина аккуратно зашёл в сени, попытавшись бесшумно стряхнуть с шубы налипший снег. Чёрная жижа, оставленная ласковым похлопывантем Николая, уже впиталась в ткань, оставив тёмные разводы — "мать" утром точно устроит разнос. На кухне горела всё та же лампа, вычерчивая тёплый круг на столе, кидая блики на пару недопитых чарок настойки и... на Тарталью. Тот сидел, уронив голову на сложенные руки, и спал. Рыжие волосы рассыпались по столу, плечи мерно вздымались, а на щеке виднелся красный след от кружки, и от этого он казался таким... домашним и живым. Чжун Ли замер на пороге, боясь спугнуть тишину. Потом тихо, стараясь не скрипеть половицами, подошёл к столу, сев рядом и сторожно, будто прикасаясь к величайшей драгоценности, запустил руку в рыжие волосы. В печи мягко прогорал кедр. Тарталья вздохнул, чуть повернул голову, подставляясь под ласку — и затих, улыбнувшись чему-то во сне, его дыхание будто стало чуточку ровнее. Чжун Ли сидел так минуту. Пять. Десять. Время текло мимо — он давно перестал его замечать. Были только пальцы, перебирающие мягкие пряди и тёплое дыхание спящего. Часы на стене отстукивали свой неспешный ритм, лампа коптила, а где-то за окном выл лютый ветер. Он смотрел на Аякса и думал. Раньше всё было просто. Эпическая сага о двух воинах, встретившихся в водовороте интриг и сражений. Древний бог, уставший от вечности и молодой предвестник, горящий жаждой битвы. Они сходились в схватках, расходились, снова встречались, из раза в раз творя события, достойное баллад. А потом баллада кончилась и началась жизнь. И вот он сидит на кухне в чужой, перепачканной шубе, гладит по голове спящего возлюбленного и думает о том, что почистить снег во дворе иногда сложнее, чем победа над древним божеством. Что выбрать подарок на день рождения — настоящая пытка, потому что вечность на самом деле лишь разучила его понимать сердца людей. Что говорить о своих чувствах вслух — страшнее, чем сражаться с драконами. Он бежал от этого шесть тысяч лет. От быта, от привязанности, от необходимости быть рядом каждый день, а не только в моменты великих битв. Ему казалось, что это слишком сложно и больно. А теперь он здесь и не хочет никуда бежать. Тарталья вздохнул, пошевелился и вдруг открыл глаза. Мутный от сна, с остатками хмеля на губах, он посмотрел на Чжун Ли — и улыбнулся. Просто, открыто, будто не было этих дней постоянных ссор, голых жоп на морозе, будто не кричали друг на друга так, что Якиму с пирогами приходилось по соседям ходить. — М-м-м... — промычал довольно парень, щурясь. — Ты здесь. — Я здесь, — тихо ответил Чжун Ли, продолжая гладить его по голове. — Хорошо, — выдохнул Тарталья, снова закрывая глаза. И почти сразу провалился обратно в сон, только улыбка ещё долго не сходила с его губ. Чжун Ли смотрел на него и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое и тягучее, похожее на мёд, или на ту перцовку, только без острого жжения. Он всё так и сидел. Минуты складывались в часы. Лампа начала коптить, и ему пришлось прикрутить фитиль, погружая комнату в полумрак. Лишь в печи продолжали прогорать дрова. Чжун Ли встал и тихо подбросил новых. Шуба на плечах высохла и стала твёрдой от въевшейся чёрной крови, но он не замечал неудобства, спокойно вернулся за стол, не отрывая взгляда от спящего Аякса и думал о том, что, наверное, впервые за шесть тысяч лет устал просчитывать варианты. Чжун Ли вновь запустил пальцы в рыжие волосы, и смотрел, как тихо вздымается и опадает грудь спящего. За окном начинал заниматься бледный рассвет, а он всё никак не мог остановиться — гладил, перебирал пряди, будто впервые видел. Его движения становились все резче, а руки будто закоченели. И вдруг мужчина заговорил. Тихо, ровно, глядя куда-то сквозь стену. — Знаешь... я иногда думаю, что моя память — это проклятие. Я помню всё. Каждый камень, который коснулся моей руки. Каждое лицо, ушедшее в землю. Каждый контракт, заключённый и исполненный. — Он помолчал, пальцы на мгновение замерли. — Люди думают, что бессмертие — это дар. Возможность увидеть всё, познать всё, стать мудрее. В комнате было тихо, лишь в камине было слышно потрескивание дров. — Увидеть все... так и есть. Ты смотришь, как уходят те, кого ты любил. Как тускнеют их глаза, как холодеют руки. А ты остаёшься. Всегда. Вечность — это... знаешь, это как пить из одного источника тысячи лет. Вода всё та же, а жажды уже нет. Просто привычка. Просто бесконечное «сегодня», которое никогда не кончится. Чжун Ли усмехнулся. — Я пытался уйти. Не раз. А когда понял, что не могу... начал надеяться на эрозию. Смешно, да? То, чего боятся все бессмертные, для меня стало единственной надеждой на покой. Я думал: пусть сотрёт память. Пусть я забуду лица, имена, все. Пусть останется пустота — но это будет конец. А она не брала меня. Совсем. Я смотрел на Аждаху — он тонул в ней, захлёбывался, а я... я просто стоял рядом и не мог даже разделить его ношу. Он перевёл взгляд на спящего Тарталью. — Раньше я думал, что этот мир не принял меня, что я в нём навсегда чужой. Можно вжиться в роль, выучить язык, полюбить его людей, его горы... но однажды ты просыпаешься и понимаешь: ты не отсюда. Ты никогда не был отсюда. Ты просто... пришёл. Очень давно. И вписал себя так глубоко, что уже не отделить. Голос его стал ещё тише, к юноше был обращён уже шепот. — Я смотрел на звёзды и не узнавал их. Я слушал ветер и не понимал, о чём он поёт. Я создавал искусства, которым никто не учил меня, потому что их просто не было в этом мире. Я давал имена — и эти имена приходили из снов, из обрывков чего-то, что было до. Сяо. Ты знаешь, что это имя из легенд, которых здесь никто не рассказывал? Даже Алиса тогда ещё не родилась, чтобы принести вам очередной стаканчик Баб...бл... молочного чая. А я уже знал. Сяо. Знал и ждал, когда придёт тот, кто сможет носить это имя. Чжун Ли надолго замолчал. Молчал так надолго, что кедровые поленья уже поглотил огонь, и комнату залил серый предрассветный свет. — Я хотел умереть, — сказал он вдруг просто. — Уже был готов. Нашел тот самый способ. Думал, что передам дела, заключу последний контракт с самим собой и просто... уйду. Растворюсь. Или стану частью тех гор, что создал. Его пальцы снова замерли в рыжих волосах, нервно подрагивая. — А потом появился ты. Ворвался в мою контору с вопросами о местном ценообразовании. И я... я забыл, что хотел умереть. Не потому что ты был таким уж особенным. Просто впервые за тысячи лет мне стало интересно, что будет завтра. Шли дни и я думал: а может, я потому и помнил всё, что ждал тебя? Тысячи лет, десятки тысяч лиц — а я всё ждал одно: рыжее и шумное. Он чуть наклонился, осторожно касаясь губами макушки спящего. — Я принял твои чувства. Долго, трудно, недоверчиво — но принял. И во мне тоже начало что-то расти. Что-то, чего я не чувствовал уже давно. Не благоговение, не долг, не привязанность — а что-то тёплое, живое и пульсирующее. Как кровь. Как дыхание. Как... Он не договорил. — Но тогда я всё ещё хотел умереть. Понимаешь? Это не ушло. Просто рядом с этим желанием появилось другое — быть с тобой. И я думал... я думал, что могу совместить. Прожить с тобой одну, всего одну человеческую жизнь — и уйти. Красиво. Достойно. Уйти вместе. Я никогда не обманывал тебя. Я видел в этом решении выход для нас обоих, но... Ты не хочешь, чтобы я становился смертным. Я вижу. Боишься, что я пожалею. Проснусь однажды утром и пойму, что разменял вечность на несколько десятилетий с рыжим дураком. — Он покачал головой. — Глупый. Самый глупый из всех, кого я встречал. Комната наполнилась тишиной и тусклым светом наступающего дня. — Но... за эти пару жалких лет ты... стал... — Чжун Ли повернул голову к окну, откашлявшись, и, собравшись с мыслями, продолжил. — Ты даже не представляешь, каким... свежим воздухом ты стал. После тысяч лет застывшей вечности. Как изменил меня. Он замолчал и вновь неподвижно застыл. — Я так долго искал способ уйти из этого мира, а нашёл способ в нём остаться. Ирония. Через некоторое время мужчина внезапно встал, стараясь не потревожить спящего и подошёл к окну. За ним почти поднялся морозный рассвет, а метели бесноватым вихрем вступили в свой дозор. Снег искрился в первых лучах серого солнца, и где-то вдалеке уже запели первые птицы — удивительно, как они вообще выживали в этом леденящем холоде. Чжун Ли слегка поёжился — раньше он и не замечал как здесь прохладно. Ветер за окном усилился, завыл по-волчьи. Мужчина поднял руку — и вспыхнул свет — не золотой, а какой-то иной, холодный, похожий на блеск далёких звёзд, которых, возможно уже не существует. Из хаотичных искр соткался длинный, изящный нож — орудие явно предназначенное для чего-то иного, чем битва. Он завёл руку за голову, взял прядь длинных тёмных волос, и резанул. Волосы упали на пол, свернувшись тёмной змеёй. Чжун Ли поднял их, сжав в кулаке — пряди рассыпались золотым светом, мерцающими искрами, растаяли в воздухе, не оставив и следа. Он стоял у окна — с короткими, неровно обрезанными волосами, в чужой шубе, с усталым, но каким-то умиротворенным лицом. — Аякс, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Прости. Я снова принял решение за нас двоих. Он помолчал, глядя, как за окном разгорается заря. — Потому что... мне начинает казаться, что жизнь слишком прекрасна, чтобы уходить. Он повернулся, посмотрев на мирно спящего Тарталью, и улыбнулся — впервые за эту долгую ночь — светло и почти молодо. *** Ли Юэ изменился. Неузнаваемо, разительно — и в то же время остался собой. Высотные здания из стекла и стали соседствовали с отреставрированными пагодами, неоновые вывески мерцали рядом с бумажными фонариками, а в воздухе пахло одновременно морем, дорожной пылью и цветущей глицинией — последней, которую ещё берегли в городских парках. Гавань стала центром мировой торговли. Сюда приезжали из Фонтейна, Сумеру, даже из далёкой Снежной — теперь уже не враги, а партнёры. Время меняло всё. Но в одном уголке старого города, у причала, где ещё сохранились дома с черепичными крышами, всё оставалось по-прежнему. Маленькая чайная, которую держали несколько поколений одной семьи. Каждый вечер здесь собирались люди — послушать одного странного сказителя. Старик сидел на привычном месте, в углу, у тёплой печи. Лицо его избороздили морщины, длинные седые волосы были собраны в небрежный хвост, а руки, когда-то сильные и быстрые, теперь слегка подрагивали, помешивая чай. Но глаза... глаза его оставались молодыми, удивительно яркими, с искоркой, которая не тускнела с годами. — ...и вот, — начал старик негромко, его голос, чуть хриплый от возраста, разнёсся по притихшей чайной. — Когда-то давно, когда Ли Юэ был совсем другим, правили этими землями боги. И главный из них — Бог Камня, Моракс. Властелин Контрактов. Древнейший из семи Архонтов. Старик отхлебнул чай, собираясь с мыслями. — Вы, поди, и не верите уже во всё это, — сказал он наконец с лёгкой усмешкой. — Время сейчас другое. Боги... кто в них верит? Так, байки для туристов. Кто-то в зале хмыкнул, кто-то заёрзал. Старик кивнул, будто соглашаясь сам с собой. — И правильно. Я и сам бы не поверил...— он запнулся, махнул рукой. — Ладно. Сказка не про то. Слушатели зашевелились, пододвигаясь ближе. Старик улыбнулся — одними уголками губ. — Оказалось, что наш Властелин Камня был не совсем отсюда. Не из этого мира. Странник, занесённый ветрами неведомо откуда. Он вписал себя в нашу реальность так глубоко, что стал её частью — но корни его уходили в другие земли, к другим звёздам. Туда, куда нам хода нет. Он помолчал, помешивая чай. — И вот однажды этот древний, мудрый и совершенно вечный — встретил юношу. Имя его история умалчивает. Простой смертный, каких тысячи. Рыжий, как осенние листья, отчаянный, как все дураки в его возрасте. И юноша полюбил. Так сильно, как только может любить человек, не знающий, что такое вечность. В чайной стало совсем тихо, лишь дрова потрескивали в печи. — А Моракс... он тоже полюбил, — продолжил он тише. — Впервые за тысячи лет. И тут такое дело... — старик покрутил в пальцах крышку от чайника. — С одной стороны — вечность. С другой — несколько десятков лет и потом пустота. И ведь, казалось бы, для бога выбор очевиден, правда? Он хмыкнул, глядя в кружку. — Но Чжун Ли выбрал третье. — сипло проговорил старец, и добавил уже совсем тихо, почти про себя: — Вот старый дурак. Решил всё за двоих. Опять. Кто-то в зале хихикнул, приняв это за часть представления. Сказитель остановился на минуту, долил горького чаю, а затем спокойно продолжил. — Выбрал третье и отсек последние капли своей небесной сущности, той самой, что связывала его с далёкими звёздами, и передал их своему спутнику, продлив его жизнь. На годы, или десятилетия... сам не зная, на сколько хватит этой силы. И умолчал об этом, потому что никому не было известно, что станет с горой, если забрать у неё последний осколок неба. Никто не знал, прорастёт ли она чем-то новым, останется стоять, или, может, рассыплется в пыль... В голосе старика проскользнула едва заметная горчинка, но тут же погасла, сменившись тихим вздохом, он покачал головой и продолжил: — Моракс стал простым божеством этого мира. Он подчинился законам времени и эрозии, от которых раньше был защищён. Отсек все пути назад, к своей звезде, обрёкая себя на страдания и постепенное забвение. Но... Старик поднял глаза. — Но, как пишут легенды, Моракс даже на пороге смерти, когда эрозия уже почти съела его память, — голос сказителя дрогнул, но он справился, откашлявшись в кулак, — когда он почти полностью утратил воспоминания, не помня ни близких друзей, ни названия гор, которые сам создал, ни даже своего имени... он помнил одно. Сказитель замолчал. В чайной стало так тихо, что было слышно, как потрескивает фитиль в старой лампе. — Лицо. Простое лицо с рыжими волосами, некозистые веснушки, глаза, в которых всегда горел какой-то дурацкий огонь. Он смотрел на него и улыбался. Понимаете? Чжун Ли ничего не помнил — ни кто он, ни где он, ни зачем живёт — но он помнил, что этого человека надо держать за руку. И держал. До самого конца. Кто-то из посетителей тихо всхлипнул в углу у входа. — И впервые за тысячи лет, за всю свою бесконечную жизнь, он ушёл первым. Не он провожал — отпускали его, и Чжун Ли ушёл с улыбкой. Будто наконец-то сделал всё правильно. Старик поднял глаза к потолку, будто видел там что-то. — А потом... потом в Ли Юэ долго не было дождей. Неделя, вторая, месяц. Небо было чистым, прозрачным, будто вымерзшим. Горы молчали. Ни камнепадов, ни эха, ни даже ветра в ущельях. Всё замерло. Он перевёл дыхание. — А когда пришла весна — расцвело то, чего никто никогда не видел. Каменные цветы. Прямо на скалах, на отвесных стенах, на валунах у моря. Тонкие, прозрачные, с прожилками светящегося изнутри золота. Они не вяли, не осыпались. Просто росли и светились ярким пламенем. Говорят, если прикоснуться к такому цветку — чувствуешь тепло, будто кто-то нежно гладит тебя по голове. Старик усмехнулся. — Вот так. Камень, который шесть тысяч лет учился чувствовать, после смерти научил цвести даже скалы. Он помолчал, глядя в почти опустевшую кружку, и добавил совсем тихо: — Его возлюбленный тоже скоро уйдёт. Когда последние капли того дара, той самой инородной силы, растворятся в нём. Говорят, это случится, когда горы Ли Юэ перестанут помнить своего создателя. Сказитель допил остывший чай, поставил кружку на стол и медленно поднялся, опираясь на трость. — Ладно. Поздно уже. Старикам пора. Слушатели зашевелились, засобирались. Кто-то благодарил, кто-то просто кивал на прощание. Старик вышел на улицу, в вечерний Ли Юэ, в неоновые огни и запах моря. Только одна девушка, та самая, что сидела у входа, проводила его долгим взглядом. И возможно ей не показалось — когда старик поравнялся с фонарём, свет упал как-то иначе. Его тень на мгновение дёрнулась, вытянулась, и вместо сгорбленной фигуры с тростью, на стене проступил совсем иной силуэт: молодой, стремительный, с хищной грацией бойца, привыкшего к схваткам, и — отчётливо яркие рыжие вихры, торчащие в разные стороны, будто языки пламени, которые не погасили даже столетия. Девушка моргнула, тряхнув головой. Всё стало как прежде: старик, трость, усталая походка. — Чушь какая, — прошептала она. — Совсем голову потеряла с этими сказками. А старик шёл по вечернему Ли Юэ, вдоль стеклянных небоскрёбов и древних пагод, мимо спешащих куда-то людей и медленно загорающихся фонарей. Шёл и тихо напевал что-то себе под нос. Старую снежную мелодию. Ту самую, которую когда-то пела ему мама в деревянном доме у заснеженного озера. Ту самую, под которую они с Чжун Ли пили спирт на кухне и мирились после ссоры. Ту самую, которую он напевал ему в самые последние минуты, когда тот уже не слышал, но всё ещё улыбался. Дома больше не было. И той деревни тоже — только ветер гулял по заросшим бурьяном пустырям. Озеро затянулось тиной, снежные кабаны, которых Тарталья когда-то мечтал показать Чжун Ли, давно исчезли из этих лесов. Все стерло время. Но мелодия осталась. И пока она звучала — он был не один. Старик всё шёл и шёл, растворяясь в огнях большого города, и только ветер доносил обрывки старой песни: Баю-бай, за окном снегопад, Скалы дремлют в объятьях метели. Ни к чему нам бояться преград — Мы с тобой эту вечность узрели. Спи, мой милый, укрою теплом, Замету все тревоги метелью. Мы построим с тобою дом Там, где звёзды висят над ущельем. И когда-нибудь лунной зимой Ты коснёшься меня, как впервые. И прошепчешь: «Я вечно с тобой, Даже смерть нам с тобой не преграда». Никто не оборачивался. Никто больше не вслушивался. Но где-то далеко, в горах, на отвесных скалах, тихо светились каменные цветы, согревая ночь. Согревая память, и того, кто всё ещё продолжал идти. Где-то на границе тишины и тихого шороха страниц раздался женский смех. — Ну надо же, — прозвучал игривый голос Алисы где-то совсем рядом. — А я уж думала, ты заставишь меня плакать. Книга захлопнулась. Где-то сзади, в кресле у окна, мирно попивая чай, с короткими, чуть отросшими волосами, сидел Чжун Ли. — Зачем ты нас позвала? — спросил он негромко. — Опять что-то стряслось на границе? Женщина только открыла рот, чтобы ответить, но не успела. — АЛИСА! Топот ног, грохот — и в комнату влетел Тарталья. В руках его была та самая книга, раскрытая на последних страницах. Лицо пылало, рыжие волосы стояли дыбом, а в глазах горел такой огонь, что хоть прикуривай. — ЭТО ЧТО ЗА ХУЙНЯ?! — заорал он, размахивая книгой. — АЛИСА, МАТЬ ТВОЮ, ЧТО ЗА ДРАМУ ТЫ РАЗВЕЛА НА СТРАНИЦАХ?! Я ТУТ УМИРАЮ, ОН ТУТ УМИРАЕТ, КАМЕННЫЕ ЦВЕТЫ, ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ, А Я ПО СТАРОСТИ ПЕСНИ ПОЮ?! Алиса невозмутимо поправила причёску. — Зато книга расходится как горячие пирожки. Третий тираж за полгода, между прочим. — ДА ПЛЕВАТЬ Я ХОТЕЛ НА ТИРАЖ! — Тарталья подлетел к его креслу и ткнул книгу прямо в лицо. — Чжун Ли, глянь, что ведьма творит! Ты тут помираешь, я тут вдовцом хожу, слёзы, разлука, драма на пустом месте! Про нас, блять, целый роман написала! И я тут... — он заглянул в текст и скривился, — ...«прижался щекой к его плечу»? Серьёзно? Я?! Чжун Ли медленно поднял глаза от чашки, мельком взглянул на страницу и вернулся к чаю. — Действительно, ужасно, — спокойно сказал он. — Тебя изобразили почти нежным. — А волосы! — Тарталья вдруг схватился за голову Чжун Ли, взлохматив и без того короткие пряди. — Ты глянь, что она с тобой сделала! Ты тут у неё в финале и «сияющий нож» призвал и «звёздный свет». А на самом деле ты ж их сам обкорнал! Сам, блин! Без всякой драмы! Просто взял и отрезал! Не всем нравится эти мышиные хвосты, и вообще... — он запнулся, покосился на хмурого Чжун Ли и вдруг добавил уже тише, почти себе под нос: — И вообще... ты молодец. Имидж дело такое. Важное... Алиса фыркнула, пряча улыбку за кружкой. — Художественное преувеличение, мальчик мой. — Какое, нахер, преувеличение?! Ты тут ещё написала, что я шел и «тихо напевал колыбельную»! Я вообще НЕ бухим петь НЕ умею! — Вот видишь, — кивнула Алиса, — а в книге ты поёшь. И это красиво. Читатели плачут. — Чжун Ли! — взмолился Тарталья, дёргая его за рукав. — Ну скажи ей! Она нас в посмешище превратила! Там же все наши ссоры, все эти сугробы, спирт этот дурацкий... Это же личное! Срам какой! Мужчина поставил чашку на столик, медленно повернулся и, прежде чем Тарталья успел возмутиться дальше, притянул его за ворот рубахи и поцеловал. — Не шуми, — сказал он, отпуская. — И сядь уже. Чай остывает. Тарталья замер, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег. Краска залила его щёки до самых веснушек. Парень поспешно направился к выходу, на ходу пряча книгу в бездонную сумку. — Кстати, — Алиса обратилась к Чжун Ли, когда за Тартальей захлопнулась дверь. — Та сцена, где ты режешь волосы... ты правда так и не сказал ему тогда, что передумал умирать? Просто сидел и гладил его макушку? Чжун Ли открыл глаза. — А ты как думаешь? Алиса усмехнулась и исчезла в золотой вспышке, оставив после себя только лёгкий запах серы и удаляющийся смех. В комнате повисла тишина. А потом в дверь заглянул Тарталья. — Ушла? — спросил он подозрительно. — Злая ведьма точно ушла? Чжун Ли кивнул. Тарталья выдохнул, ввалился обратно в комнату и, недолго думая, ткнулся лбом в его плечо. Чжун Ли обнял его свободной рукой, прижимая ближе. И тут откуда-то сверху, из пустоты, донёсся насмешливый голос Алисы: — И жили они долго и счастливо. Конец. Тарталья дёрнулся, едва не свалившись с кресла. — АЛИСА, БЛЯТЬ! Но в ответ — только тихий, удаляющийся смех и хлопок исчезающей магии.