Идиотсюда

Зло притаилось. Хенджина не было ни слышно, ни видно почти неделю. Сынмин даже не был уверен, прячется ли тот под шкафом, или съебался в неизвестном направлении (предположительно в уголовно наказуемом). В доме стало именно так, как Сынмин изначально мечтал: тихо, спокойно, полный порядок… и одиноко. Последнее Сынмин упрямо считал плюсом. В общем, дефицит хорька сказался самым положительным образом. Сынмину на почве хорошего настроения начало казаться, что надо было бы разыскать гандоныша и поговорить по-человечески, без угроз, ультиматумов и оскорблений – последнее опционально и маловероятно. Концу безмятежной недели психика Сынмина настолько пришла в норму, что он начал считать, что несправедливо обидел несчастного, заёбанного жизнью соседа. А после второго полноценного восьмичасового сна и вовсе начал себя корить за жестокий подбор слов и непрофессиональное поведение: когда ж такое последний раз было, чтобы капитан Ким швырялся обвинениями, не разобравшись в вопросе от и до? Ошибался. Что поделать. Все ошибаются. Сынмин моментально потерял обретенную гуманность, едва увидел на своей подушке пушистый знак тотального поражения — белую пушистую жопу, нагло размещенную там, где должна быть его голова. Прежде инстинкт самосохранения как-то огораживал Хенджина от крамольной мыслишки залезть в святое: кровать Сынмина. Сейчас эта граница разумного была пересечена маленькими белыми лапками. Понять? Сжалиться? И, упаси господь, попытаться помочь? Сынмин отказывался верить, что реально помыслил в отношении Хенджина о такой гадости, как милосердие и всепрощение. Это же абсолютно конченная мразь, которая всю неделю потратила не на осознание вины, а на поиск ультимативного оружия. Звук, вырвавшийся из Сынмина, был похож на лопнувшую стальную пружину, и он оформился в хриплый рёв: — ЗАДУШУ НАХУЙ! Можно было предположить, что Хенджин просто набрался смелости и лег спать в самом комфортном месте, наплевав на какие-то там правила. Хуй там плавал. Не спал. Не просто так лег. А целенаправлено разместил жопу и ждал реакции. Потому, когда Сынмин понесся исполнять ранее вынесенный приговор, Хенджин отреагировал, не как некто, засланный в расплох. Наоборот: отыграл охуенно, будто всю неделю репетировал. Глаза-блюдца, наполненные чистым, животным ужасом. Он сорвался с кровати с душераздирающим визгом, который заставил бы дрогнуть сердце у кого угодно. Он метнулся по тумбочке, сшибая всё на пути, не выбирая маршрута. И как апогей этого спектакля — влетел в приоткрытый платяной шкаф в прихожей и захлопнул дверцу изнутри. «Идиот, сам себя загнал в ловушку.» — решил Сынмин. Наивный. Ким, ведомый слепой яростью, в три шага настиг убежище. Он рванул дверцу на себя. И замер. Хёнджин стоял во весь свой уже человеческий рост, прижавшись к задней стенке шкафа спиной и руками, поднятыми в жесте «сдаюсь», хоть и в его бесстыдном исполнении выглядел не так однозначно, чтобы принять его за намерение признать поражение. Сынмин по инерции почти впечатался в эту скульптуру раскаяния между новых рубашек (да, их никто не озадачился сдать). Ладони проехались по обнаженной горячей коже... Голый. Хенджин был полностью голый. После оборота. Кожа сразу же покрылась мурашками от прохлады и, хотелось надеяться, страха. Глаза, всё ещё невероятно широкие, смотрели на Сынмина снизу вверх, в них блестела мольба о пощаде. Хенджин был похож на ангела, по ошибке застигнутого в чужом гардеробе, — трагичный, прекрасный и абсолютно беззащитный. Дыхание его сбивалось, губы слегка дрожали. Игра была настолько безупречна, что на секунду Сынмин, который секунду назад мечтал о удушении — почувствовал укол совершенно неуместного… чего-то. Но ярость была сильнее. Он вжал Хенджина в тесное пространство, заставленное плечиками, и вцепился одной рукой в шею. Не чтобы душить — пока нет. Зафиксировать, допросить, ещё раз зачитать правила или права — как уж сложится разговор. Протокол и порядок задержания скончались в муках, едва запястье упёрлось в тёплую, гладкую кожу над ключицей, а пальцы ощутили ускоренный пульс преступника. Тепло и запах, которые распространялось от кожи Хёнджина и, пора признать правду, уже давно не вызывали раздражение, заставляли Сынмина забыть, зачем он вообще сунулся в чертов шкаф. Хёнджин ахнул. Он не сопротивлялся. Наоборот, его тело, кажется, даже пода́лось навстречу захвату. Он запрокинул голову, обнажив длинную линию горла, и его веки дрогнули. А с вечно лгущих губ сорвался влажный выдох: — Ну давай же… Души. Сука. Злость Сынмина улетучилась от одной малюсенькой предательской искорки рассудка: “Чем ты, нахер занят?”. Тесный шкаф. Два разгорячённых тела. Запах своего кондиционера для белья, пота и чего-то дикого, мускусного — хорькового, что ли? — исходящего от кожи Хёнджина. Голой кожи Хенджина, прикрытой лишь висящими рубашками. В голове Сынмина что-то щёлкнуло. Он осознал сразу несколько вещей: 1. Схваченный за шею голый мужчина в его шкафу — это уже не арестованный на месте преступления хорек, а сюжет для совершенного другого фильма. 2. Шкаф оказался ловушкой. Плохая новость: ловушка была не для хорька. Разум Сынмина выдал ошибку. Рука, сжимавшая шею, ослабла на волосок. Взгляд, полный ярости, на миг потерял фокус, соскользнув вниз по телу, прижатому к стене, и стремительно вернулся обратно к лицу. Бля.. не надо было смотреть вниз. Потому что мысль о том, как это — прижать Хёнджина к стене не для того, чтобы задушить, зацепилась в голове и категорически тормозила воспитательный процесс. Нарушенные границы перестали казаться проблемой. Ну подумаешь залез в кровать.. пусть залезет ещё разок, раз уж ему так хочется. Сынмин сам ужаснулся от такой логике и разжал пальцы на горле, чувствуя, как угрозы, вертящиеся на языке становятся жалкими. Хёнджин уловил этот сбой — более того, он его ждал. Трагическая маска на его лице не дрогнула, но в глубине этих всё ещё испуганных глаз вспыхнул жёсткий, ликующий огонёк. Он чуть изогнулся вперёд, сократив и без того ничтожную дистанцию между ними. Его следующая фраза прозвучала как вызов, произнесённый почти губами к губам: — Ты клялся меня кастрировать, если я нарушу твои драгоценные правила, — Хенджин сделал нарочито неловкую паузу, закусив губу, — можешь начинать облизы… то есть откусывать. Отрывать яйца. Ты обещал. Он даже прикрыл глаза с видом святого, возносящегося на костёр. Но уголок его рта дрогнул в едва уловимой, наглой усмешке. Ким ещё не был уверен, что не приведет приговор в исполнение — а Хенджин уже знал, что снова ему все сойдет с рук. Сынмина будто окатили ледяной водой, смешанной со стыдом и бешенством. Он не просто проиграл этот раунд: был втянут в грязные махинации, унижен и выставлен на посмешище в самом противном смысле. Его угрозы, его правила, его священные границы превратились в фарс, в котором он играл роль строгого, но абсолютно беспомощного надзирателя в сумасшедшем доме. Он отшвырнул Хёнджина от себя, так что тот едва не упал на вешалки. — Одевайся, — голос Сынмина был сиплым и пустым. — И пошел вон. — Значит, кастрацию отменяем? — уточнил он на ходу, сладко растягивая слова. — А то я уже настроился... — ВЫЙДИ! — зарычал Сынмин, чувствуя как клыки удлиняются, потакая пробивающейся звериной формы. — Нет, ты же все грезишь меня наказать за преступления. Давай, — не мог успокоиться Хенджин. — Ещё слово и я.. — Да ничего ты не сделаешь. Я тебе нравлюсь. Еще чего? — Ты мне нравился, пока тебя не было видно и слышно, — Сынмин попятился назад, чувствуя себя так, будто это его минуту душили. Воздуха не хватало. — Исчезни. — Как прикажешь, господин полицейский, — пропел он сладко Хёнджин, сияя как будто только что осуществилась его самая заветная детская мечта. Он не спеша, демонстративно, на глазах у Сынмина натянул выуженные из шкафа штаны, позволив взгляду задержаться на каждом движении. После томным шагом покинул пространство. Сынмин захлопнул дверь в свою комнату, прислонился к ней затылком и зажмурился. В ушах звенело. Мысли столкнулись в голове в единую бесполезную кучку. Сынмин завис где-то между «надо» и «какого хуя?». И тут с другой стороны двери донеслось: — Реально это просто схаваешь? — Вот и радуйся, — огрызнулся Сынмин, все ещё не понимая, куда рулить, чтобы выбраться из этого тупика, в котором сам не понял как оказался. — Ты где неделю шлялся? Вот и залезь туда обратно… …пока я не оклемался и не разобрался, что это за хуйня… Выгнать бы этого паразита, который всё никак не успокоится. И дома снова настанет покой. Настанет тишина. На кухне слышится шорох. Хенджин, кажется включил чайник. — Только посмей сожрать моё пирожное с клубникой! — кричит сквозь дверь Сынмин. — Мечтай. Хотелось пойти и промыть мозги Хенджину, что надо соблюдать личное пространство, ещё раз спокойно обсудить.. эм.. работу Хенджина и кучу всего ещё, что было в голове. Но Сынмин не мог наскрести в себе ни наглости, ни уверенности. В итоге решил отложить до лучших времен. — Имей совесть, оставь хотя бы половинку пирожного. — Ладно. Сынмин пытается бороться с улыбкой: то, что ему оставят его же пирожное — норма, а не повод для радости. Но улыбка всё равно прокралась в уголки губ.