Идиотсюда

— Как тебе эта? Сынмин оценивающе посмотрел на рубашку: — Павлин съел павлина и выблевал. И это каким-то образом повесили на вешалку. — Эй! — Хенджин оскорбился настолько, будто он лично сшил эту рубашку. — Это Версаче! Подбирай выражения. Всё началось с того, что Сынмин утром открыл шкаф и понял: ему нечего надеть. Нет, буквально. Ни одной рубашки, которая не была бы либо надкусана, либо прожжена утюгом, либо отстирана до состояния тряпки. Изначально Сынмин собирался потратить выходной с пользой: вынести мозг Хёнджину, если там было, что выносить. Хёнджин отказался терпеть это издевательство и предложил в обмен на избавление от брюзжания купить Сынмину новый гардероб. Сынмин согласился. И теперь, стоя посреди магазина «Версаче», отчётливо понимал, что это была самая большая ошибка в его жизни (после переезда в квартиру с хорьком, разумеется). Магазин пах деньгами и снобизмом. Полы блестели так, что в них можно было смотреться. Сынмин чувствовал себя бомжом, случайно забредшим в музей современного искусства. Хёнджин, напротив, чувствовал себя как дома. Он ходил между стойками, трогая ткани, что-то бормоча про «фактуру» и «цветопередачу», и улыбался продавцам так, что те таяли. Через пятнадцать минут его обаяния они уже принесли в примерочную целую гору рубашек. Через полчаса — перетаскали весь мужской отдел. Через час — ненавидели обоих посетителей, которые из всего этого великолепия никак не могли выбрать подходящую. — Это уродство. — Сынмин стянул с себя очередной шедевр высокой моды, который Хёнджин на него навьючил. — Я уверен, рубашка светится в темноте и сделана из токсичных отбросов. — Это называется "стиль", — прокричал с другой стороны шторки Хёнджин. — Золотые узоры, глубокий синий... Это кричит «я в себе уверен и потрясающе красив». — Это кричит «у меня нет вкуса и я только что вышел из психушки», — высунул из кабинки голову Сынмин, чувствуя, как у него начинает дергаться глаз. — Хёнджин, посмотри на ценник. Это стоит больше, чем моя месячная зарплата. На цыганском рынке точно то же самое можно купить за сто вон. — Ну и что? — Хенджин пожал плечами с такой легкостью, будто обсуждал цену жвачки. — Я же сказал: раз я покупаю, то мы купим хоть одну, которая нравится мне. Ты уже купил себе десять скучных рубашек. Хватит занудствовать. Ким вздохнул страдальчески. Покупка «обычных» рубашек тоже оставила психологическую травму. Потому что «обычные» в понимании Сынмина и «обычные» в понимании Хёнджина — это были две совершенно разные вселенные. Сынмин хотел просто зайти в обычный масс маркет, взять с полки несколько рубашек нейтральных цветов, убедиться, что материал не самый паршивый и не давят в плечах. Хёнджин же, причитая, что монотонные рубашки давно пора запретить законом, переходил из магазина в магазин, в поисках чего-то «не совсем отстойного». Сначала был «Dior», потом «Prada», потом «Armani». Везде Хёнджин заставлял его мерить все имеющиеся там рубашки, критиковал фасоны, спорил с продавцами об оттенках белого. Продавцы смотрели на них так, будто они пришли не покупать, а издеваться. Хёнджин, не глядя на ценники, доставал пачку наличных и оплачивал. Сынмин сначала достаточно агрессивно объяснял, что ему неудобно носить настолько дорогие рубашки, и те, что из Zara тоже подойдут. Потом опустился до скулежа: «давай просто возьмем пару одинаковых?» Все-таки им удалось купить чуть больше десятка идеально подходящих для работы рубашек. И ровно в тот момент, когда Сынмин выдохнул с облегчением, Хёнджин сказал: «А теперь пойдём купим что-нибудь нормальное». И потащил его в «Версаче». Где не было ничего того, что Сынмину бы понравилось ни само по себе, ни по стоимости. — Я не занудствую, — Сынмин повесил чудо со стразами на плечики и повесил на вешалку для забракованного. — Я пытаюсь объяснить, что ты тратишь деньги на мусор. — Это не мусор! — Хенджин схватил ещё одну рубашку — на этот раз черно-золотую с леопардовым принтом, и семьей леопардов посередине. — А эта? — Издеваешься? — Почему? — пожал плечами Хёнджин и отложил. — Вот есть ещё похожая. Сынмин посмотрел на вещь, удивительным образом сочетающую принт и леопарда, и зебры. И пайетки. — Тут леопард взорвался? — сухо прокомментировал Сынмин. — Бля, ну почему тебе не нравится анималистический рисунок? — взмахнул рубашкой Хёнджин. — Это очень ярко. И красиво. Ты поэтому меня не любишь, потому что я яркий и красивый? — Мы сейчас говорим про одежду. Так вот. Мне не нравится леопардовый. — Это какой-то расизм и дискриминация котов собаками, — Хенджин надулся. — Ладно, тогда вот эта. Он протянул Сынмину рубашку, которая выглядела как персидский ковёр. Алые, золотые, изумрудные узоры переплетались в замысловатый орнамент, который заставлял глаза слезиться. — Она напоминает мне рис, который я долго тушил с овощами, а ты в него насыпал банку карри, и он стал несъедобным. — Это было один раз! — Хенджин оскорбленно отобрал рубашку. — Это было три раза. — Это были несчастные случаи! — Это была диверсия. Хёнджин надулся, но на мгновение в его глазах мелькнула искорка — та самая, которая появлялась всегда, когда ему удавалось вывести Сынмина из себя. — Ты просто не ценишь мои усилия, — сказал он. — Я пытаюсь сделать тебя стильным! — Я не хочу быть стильным. Я хочу быть одетым. И чтобы у меня была рубашка, которую я надену, когда ты сделаешь что-то с остальными, и не почувствую себя пугалом. — Зануда, — поставил диагноз Хенджин. — Надевай уже хоть что-нибудь, хватит соблазнять меня своим потрясающим телом. Сынмин выдохнул и схватил первую попавшуюся рубашку, которая была хоть как-то похожа на нормальную. Черная? Нет, темно-зеленая, с восточным узором, от которого начинала болеть голова. — Вот это, — сказал он. — Берём это. Хёнджин скептически посмотрел на рубашку. — Точно? Это не твой цвет. Мне не нравится. — Так в этом магазине есть что-то, что тебе не нравится? — удивился Сынмин. — Супер. Тогда этих с ивритом на груди мы возьмем две. — Сынмин, — Хенджин цокнул с видом мученика. — Ты же понимаешь, что если я покупаю тебе одежду, то она должна нравиться мне? Иначе какой смысл? — Смысл в том, что я буду в ней ходить, а не ты. — Но я буду смотреть. — Здесь есть рубашка с изображением сварки? — Нет, — Хенджин скрестил руки. — Мы купим эту. — Он ткнул пальцем в золотую рубашку. — Или вот эту. — Леопард. — Или эту. — Павлинья блевотина. — Ни одну из них. — Сынмин, — Хенджин вздохнул с терпением святого. — Ты же сам сказал, что у тебя закончились "купилки". Значит, плачу я. А если плачу я, то выбираю я. — Я не говорил, что у меня закончились деньги. Я сказал, что у меня закончились деньги на то, чтобы покупать одежду, которую ты уничтожаешь. — Это одно и то же. — Нет, не одно и то же. — Сынмин потер виски. — Я могу купить себе одежду. Просто не хочу тратить деньги на то, что ты через неделю сожрешь. — Я больше не ем одежду! — Хенджин оскорбился. — Мы же заключили договор! — Я уже знаю эту ловушку. Пакт не распространяется на твою привычку стирать всё вместе так, что после этого вещи можно смело выкидывать. — Это была случайность! — Хватит мне заливать эту чушь. — Ладно, — Хенджин махнул рукой. — Давай так: ты выбираешь три рубашки, которые тебе нравятся. Я выбираю одну, которая нравится мне. И мы покупаем все четыре. — Нет. — Две и одна. — Нет. — Одна и одна. — Нет. — Сынмин. Пожалуйста? Я хочу извиниться за свое поведение и сделать тебе подарок. — Это не подарок. Это трата денег на мусор. — Это не мусор! — Это Версаче. — Именно! — Хенджин победно улыбнулся. — Я такое не ношу. — Тогда возьми что-то поскромнее, — Хенджин пожал плечами. — Но одну — мою. Сынмин посмотрел на него. На эту наглую улыбку. На рубашку в руках, которая была настолько же страшная, насколько дорогая. И в этот момент он понял, что Хёнджин не шутит. Он действительно хочет купить ему эту дурацкую золотую леопардовую рубашку. Потому что она ему нравится. Потому что он хочет видеть Сынмина в ней. — Почему ты хочешь потратить столько денег на меня? Хенджин замер. Улыбка исчезла. Он посмотрел в сторону, потом обратно. — Потому что ты... — он запнулся. — Потому что ты заботишься обо мне. А я... ну... я тоже хочу. — Не обязательно для этого тратить столько денег. Можно просто перестать жрать мою одежду и сэкономить мне нервы. — Она не слишком дорогая. Сынмин посмотрел на ценник и выпучил глаза. Это стоило больше, чем коммуналка за два месяца. И в груди шевельнулось что-то гадкое, липкое, если называть вещи своими именами — зависть. — Не дорогая? — переспросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Нет, серьёзно. Если ты настолько богатый, хули ты не снимешь себе квартиру нормально? Зачем тебе со мной толкаться в пятидесяти квадратных метрах? Хёнджин промолчал и что-то в этой паузе заставило Сынмина насторожиться. — Хёнджин, — сказал он, и голос его стал тише, но жёстче. — Откуда у тебя вообще деньги? Тишина. В магазине играла тихая поп-музыка, где-то за кассой устало перешептывались продавцы, а в примерочной кабинке стало душно. — Ты целыми днями хуй пинаешь, — продолжил Сынмин попытался заглянуть в бегающие глазки. — Ты не работаешь. У тебя нет семьи, как ты говоришь. Откуда у тебя деньги, Хёнджин? Хенджин молчал. Сынмин видел, как побледнел Хёнджин. Как дрогнули его руки. — Фриланс, — с безмятежной улыбкой развел руками Хенджин. — Фриланс? — повторил Сынмин. — И что именно ты делаешь? — Работаю в интернете, — глазом не моргнув ответил Хенджин. — Не хочешь всё же вернуться к выбору рубашки? Может эту? Материал очень приятный. — И что же ты такое делаешь, что хранишь наличные пачками? — прищурился Сынмин, отбиваясь от сунутой в лицо шелковой ткани. — Нет, порнуху не снимаю, вебкамщиком не работаю, — губы Хенджина дрогнули в неловкой улыбке. — Я веб-разработчик. Успокоился? — Я, наверное, не хочу знать, по какой причине деньги человека работающего в интернете хранятся пачками из банка? Да? — спросил Сынмин, и его голос прозвучал почти умоляюще. Хёнджин издал какой-то странный звук — смешок? Или вздох облегчения? Сынмин не понял. Но он увидел, как плечи Хёнджина чуть расслабились, как он кивнул — быстро, жадно, судорожно. — Да, — быстро и слишком радостно согласился Хенджин, подтверждая худшие опасения. Сынмин схватил его за запястье, резко и неожиданно даже для самого себя. Кость под пальцами была острой, тёплой, живой. Он втянул Хёнджина в примерочную, задвинул шторку и оказался с ним лицом к лицу в тесном пространстве, где отчетливо начало вонять страхом одного мелкого, вечно врущего хорька. — У тебя сейчас один шанс, — сказал он тихо, почти шёпотом, и с удивлением заметил, что его голос дрожит. — Скажи мне правду. Прямо сейчас. Откуда деньги на самом деле? Хёнджин дёрнулся. Попытался высвободить руку — Сынмин сжал сильнее. Хорёк зашипел, на секунду в его глазах мелькнул тот самый звериный испуг, но потом он улыбнулся своей до ужаса обаятельной улыбкой, после которой все что угодно казалось милой глупостью, которую можно простить. — Я тебе вообще-то покупаю отличную новую одежду. Меняй и наслаждайся, что ты мне допрос устраиваешь? Заработал и снял, потому что считаю, что в кэше хранить безопаснее. Доволен? Хёнджин попытался отстраниться, уперся свободной рукой в грудь Сынмина, пытаясь оттолкнуть. Бесполезно. Ким был крупнее, тяжелее, и он не двигался. — То есть ты уже три года как успешный эксперт по финансовой аналитике? — Ну да! — Хёнджин дёрнулся ещё раз, и его голос стал выше. — Я успешный фрилансер! — Во-первых, три минуты назад ты был веб-дизайнером, — спокойно сказал Сынмин, — во-вторых, покажи мне свой аккаунт в банке. Хёнджин замер. — Что? — В телефоне. Ты же умный, это должно быть приложение. Открой. Покажи мне поступления, доходы, налоги. Черт с ними с налогами, если ты их не платишь. Просто покажи хоть одну смс с начислением средств на карту. Хёнджин моргнул. Его губы приоткрылись, но он не нашёл, что сказать. — Ну? — тихо спросил Сынмин. — Где твой банк? Он смотрел, как Хёнджин медленно угасает. Как исчезает эта фальшивая бравада, как он пытается придумать новую ложь, но мозг отказывается работать. — Я не сохраняю уведомления, — сказал Хенджин. — Удаляю сразу. Для безопасности. — Для безопасности, — медленно повторил Сынмин, чувствуя усталость. Горькую, тяжелую усталость, оставшуюся в качестве останков веры в этого человека. — Хёнджин. Ты можешь перестать? — Что? — Врать. Пожалуйста. Хёнджин смотрел на свои руки. На острые косточки бедер, выпирают через джинсу. На запястье, которое Сынмин сжимал так, что скоро останутся синяки. — У меня нет банковского счета, — сказал он наконец. Голос был тихим, почти нормальным. Слишком нормальным. — Что значит нет? — Нет номера телефона. Нет карты. Нет аккаунта. — Хёнджин поднял глаза, и Сынмин увидел в них что-то, чего никогда не видел раньше. Не наглость. Не вызов. Пустоту. — И вообще я числюсь без вести пропавшим последние четыре года. Я удивлен, что ты до сих пор не попытался раскопать это. Да, Ким обещал Хенджину не наводить справки и не копаться в личном соседа. Теперь жалел. Сынмин разжал пальцы. — Тогда откуда деньги? — Я превращаюсь, — перебил Хёнджин. Говорил быстро, будто боялся, что его остановят. — В хорька. И иду... куда нужно. На склады. В магазины. В подвалы банков, где вентиляция старая. — Он усмехнулся криво. — Знаешь, как удобно быть тридцать сантиметров? Пролезаешь везде. Охрана даже не понимает, что это не крыса. Сынмин стоял памятником самому себе, идущему на хуй вместе с законами Кореи. — Сколько? — Что сколько? — Сколько раз ты воровал. Или размер суммы, которую ты присвоил? — спросил Сынмин шепотом, радуясь, что сотрудники Версаче, как отличные специалисты по продажам не стоят над душой, а смирно стоят у кассы, ожидая, когда мажор купил половину магазина. Жаль, что придется их совсем скоро разочаровать, — мельком подумал Сынмин. — Не считал, — после долгой паузы ответил Хёнджин. — Хёнджин. — Сотни, — тихо сказал он. — Каждую неделю в течение трех лет. Мелочевка в основном. Еда, одежда, иногда наличные из касс, если плохо лежат. Крупные вещи — редко. Мне их зубами не ухватить. Чаще всего я перегрызаю систему видео наблюдения и залезаю в банки. Сынмин закрыл глаза. Сотни преступлений совершил человек, которому он обещал не копаться в его документах, которому он готовил ужин, к которому привязался и считал милым, когда тот оборачивался хоречком и спал в гамачке. Нормативно-правовая часть мозга Сынмина отказывалась признавать, что сосед — мелкий воришка. Или, может, крупный. Сынмин представил: маленькая белая тень скользит по полкам. Таскает деньги из касс. Грызет провода сигнализации. Пробирается в сейфовые комнаты через щели, вентиляцию или куда там Хенджин додумался протиснуть бесстыжую меховую жопу. — Ты... ты вор, — голос Сынмина сорвался. — А неприятные сюрпризы с твоей стороны когда-нибудь закончатся? Или нет? Хёнджин пожал плечами. Жест был настолько сильно наполнен похуизмом, что Сынмину стало тошно. — Это воровство, — повторил Сынмин, не веря, что стоящий напротив человек не осознает тяжесть преступления. — Это выживание! — Хенджин посмотрел на него с вызовом. — Хёнджин... — И я не крал у всех подряд! — Хенджин говорил быстро, будто боялся, что Сынмин его перебьет. — Я брал у тех, кто может себе это позволить. У того же деда Чхве. У него пять квартир, он даже не замечает, что пачки бабла пропадают. А в банках и вовсе такие риски заложены в процесс работы. Никто не пострадал! — Это не оправдание, — прошипел Сынмин. — И ради собственного блага прекрати орать о собственных преступлениях в люксовом магазине под камерой. Хёнджин фыркнул: он точно знал, что эта камера не записывает звук, но все же голос понизил. — Ты думаешь, мне нравится так жить? И я сознательно это выбрал? Я просто хотел есть и не жить на помойке. Воевать за квартиру с людьми, приятнее чем за нору с крысами. — Так нашел бы нормальную работу! И снял бы нормальную квартиру. А не спускал бы ворованные деньги в люксовых магазинах на всякую хуйню, уголовник малолетний. Хёнджин издал что-то пугающе похожее на всхлип. А потом скалился, злясь то ли на себя, то ли на Сынмина: — Окей, гений! — вырвался из хватки Хёнджин, и в его голосе прорезалась такая горечь, что Сынмин на секунду замер. — Такой умный, такой правильный! Тогда скажи мне, капитан справедливость: ситуация. Тебе шестнадцать. Ты остаешься без дома. Без денег. Без людей, которым мог бы доверять. И тебя ищут люди со связями, которые могут достать тебя откуда угодно. Что ты сделаешь? Ну? Объясни мне, как в рамках твоего идеального закона надо было действовать? Сынмин даже растерялся от внезапно свалившихся фактов. И не мог их переварить: — Что, блять, должно было случиться, чтобы это произошло? — Не твоё дело, — отрезал Хёнджин, и в его голосе звенела сталь. — Если тебя кто-то преследует, то можно обратиться в полицию. Расскажи, что с тобой случилось, я заведу дело, или обращусь к соответствующему отделу, — лицо Сынмина исказилось от сопереживания. — И тебе не придется прятаться под чужим диваном. Он попытался вытащить из рук Хенджина рубашки, собираясь повесить их на свободную стойку: — Оставь все это тут, пойдем поедим и ты мне расскажешь, кто тебя ищет и почему? Кроме полиции за грабеж, конечно. Хёнджин молчал со странным выражением лица, вцепившись в шелк золотой рубашки, рискуя его порвать. Глаза снова бегали, как когда он придумывал, где зарабатывает миллионы. Сынмин вскинул брови: — Ну? Хенджин посмотрел на него. В лице было что-то, чего Сынмин никогда не видел. Или видел мельком. Ожесточенное, злое. — Не лезь не в свое дело, — сухо отрезал он. Сынмина захлестнула праведная волна злости, которая копилась каждую секунду после того момента, как он не выкинул чертову коробку с верхней полки шкафа, с тех пор как видел, как хорёк сжимается вокруг ветхой игрушки из Икеи. Сынмин хотел верить, что у Хенджина есть веская причина так себя вести. И вот, когда он, наконец, нащупал проблему звучит: «отстань, мент». Все фибры души в унисон заголосили, что Сынмина попросту наебывают. — В смысле не моё дело? — холодно начал Сынмин, борясь с желанием сжать хрупкую шею. — Ты вор. Ты живёшь в квартире, которая тебе не принадлежит. Ты крадёшь мои вещи, мою еду, моё время. И ещё смеешь говорить, что я лезу? — Какое тебе дело до моего прошлого? Все равно уже ничего не изменить. — Да потому что ты меня снова держишь за идиота, — зарычал Сынмин. — Я хочу тебе помочь. Так скажи, в чем проблема назвать имена и хотя бы в двух предложениях рассказать сотруднику полиции о преступлении, совершенном в отношении тебя? Если хочешь это останется между нами и я не пойду писать рапорт или дергать сыщика. Я просто хочу внятную причину, почему ты так со мной поступаешь. …Молчишь? А я знаю ответ. Потому что деталей нет. Потому что ты обычный мелкий воришка, которому удобно играть жертву. Хёнджин открыл рот. Закрыл. Потом сказал что-то такое тихое, что Сынмин едва расслышал: — Ты не понимаешь... — Чего я не понимаю? — Сынмин встал. — Что жизнь несправедлива? Мне тоже было тяжело, Хёнджин. Но я не крал. Я не врал. — У меня не было выбора! — вдруг крикнул Хёнджин, и в его голосе прорвалась такая боль, что Сынмин отшатнулся. — У тебя был выбор! А у меня... у меня его не было! — У всех есть выбор, — холодно ответил Сынмин. — Ты просто выбрал самый лёгкий путь. И я мечтаю от тебя избавиться, упечь в тюрьму и на подольше. Я знаю процедуру, Хёнджин. Я могу подать рапорт о незарегистрированном оборотне. После этого тебя поставят на учёт. И все твои "приключения" со складами станут делом из моего архива. Не испытывай моё терпение. — Не смей мне угрожать. Или клянусь, я перегрызу тебе горло. — Хёнджин говорил так, будто речь шла о последнем клочке земли. — Это мой дом! Я не отдам его тебе! Не смей ломать мою и так сломанную жизнь. Сынмин почувствовал, как у него начинают стучать зубы от злости и какой-то беспомощности. И осознания, что он ничего не может сделать, кроме как бросаться обидными словами. — Ты не в позиции ставить ультиматумы. Я делаю тебе одолжение, что терплю твое присутствие и храню твои секреты. — Сынмин медленно начал приближаться. — Я не твой друг. Я не твой спонсор или нянька. Я твой сосед, который устал от этого дерьма. Хоть бы раз сказал «спасибо». Хёнджин молчал, впиваясь пальцами в вешалку с очередной стремной рубашкой. — Мне, блять, всё ещё тебя по какой-то причине жалко, — продолжил Сынмин, и сам удивился, насколько зло прозвучало это слово. — Прости, что я добрый человек, и мне не хочется в край оскотиниться. Но если ты ещё раз устроишь мне "случайность", из-за которой я опоздаю на работу или уйду из дома в плохом настроении, я упекy тебя в тюрягу надолго. И запихни себе в зад свои слезливые сказки. Я в полиции работаю, у нас там такие сказки пылятся в архивах. Понятно? Хёнджин побледнел. — Слезливые сказки? — повторил он тихо. — Ты думаешь, это сказка? Ты думаешь, я это... придумал? — Именно так я и думаю, — жёстко ответил Сынмин. — И тебе стоит радоваться, что я не верю, что тебя преследуют. Потому что единственный, кто тебя может преследовать это полиция и прокурор со списком ограбленных тобою мест и обманутых тобою людей. Хёнджин смотрел на него. Долго. Потом усмехнулся — криво, горько: — Да. Прости, что не оправдал твоих ожиданий, капитан, — а потом улыбнулся широкой пугающей улыбкой. — А знаешь что? Иди и напиши обо мне заяву в полицию. Заведи дело, составь обвинение. Ты же дрочишь на все эти законы! Потому что я не собираюсь соблюдать твои дурацкие правила. И ты меня не посадишь. Думаешь я не сбегу? — Что ж ты за человек такой? — ответил Сынмин, чувствуя, как по венам разливается горькая обида. — Зверьё ебаное, — отвечает Хёнджин с вызовом, как будто этим гордится. — И что ты с этим сделаешь? Виснет пауза, в которой становится очевидно, что диалог себя исчерпал. Более того, Сынмину начинает казаться, что изначально разговаривать было не о чем и незачем. С большей пользой можно подраться со стеной или ругаться на дождь за то, что он мокрый. Результат один: КПД — ноль, и легкое ощущение собственной глупости, наивности и беспомощности. Сынмин вручил Хенджину пакеты с теми рубашками, которые они уже успели купить до того, как Хёнджин затащил его в бутик: — Я не буду это носить. После этого он отвернулся и пошел прочь, проходя мимо консультанта, извинился за то, что померил каждую рубашку и ничего не выбрал, и вышел из магазина. Хенджин остался стоять с рубашкой в руках. Он сквозь прозрачную витрину видел, как удаляется Сынмин, с идеально прямой спиной — как же иначе. Ни разу не обернулся. Потом перевёл взгляд на огромный пакет и рубашку. Золотую, дурацкую, которую он так хотел ему подарить.