Покажи мне свой характер

Следующее утро врезалось в сознание Хосока ледяной реальностью долга. В семь он уже стоял у двери гостевой комнаты. — Юнги. Школа. Через сорок минут выходим. Из-за двери донеслось невнятное бормотание. Хосок вошел без стука. Юнги лежал, укрывшись с головой. — Не пойду. — Пойдешь, — голос был спокоен, но не допускал возражений. Хосок распахнул шторы. — Чонгук сказал контролировать твою учебу, чем, собственно, я и занимаюсь. — Чонгука сейчас тут нет. — Юнги сбросил одеяло. Его глаза горели сонной злостью. — Ты мне не командир. — Пока ты под моей крышей — еще как командир, — отрезал Хосок.— Ты встаешь сам, или мы едем в школу в чем ты есть. Выбирай. Они измерили друг друга взглядами — усталое противостояние после вчерашней вечерней грозы. Юнги что-то буркнул, но поплелся в ванную. Хосок вышел. Его руки предательски дрожали. Вкус ментола и вишни на губах после сигареты — призраки вчерашнего преследовали его. Час спустя дверь открылась. Юнги вышел. И Хосок, уже стоявший в прихожей с ключами, замер. Внутри него что-то резко и болезненно сжалось, а затем разлилось по жилам горячей, запретной волной. Черные кожаные штаны, обтягивающие каждый сантиметр длинных ног и узких бедер так, что казалось, они вросли в кожу. Простая красная футболка из-под расстегнутой косухи. И детали. Проклятые, вызывающие детали. Тонкий черный чокер, охватывающий шею, как ошейник, с холодной металлической бляшкой, лежавшей прямо на яремной впадине. Губы — влажные, откровенно блестящие, будто их только что тщательно облизали. Весь его вид кричал о намерении, о дерзком, почти похабном вызове. Он выглядел откровенно и развратно. Как тщательно упакованный запретный плод, выставленный на витрину. И самое чудовищное — Хосоку это нравилось. Нравилось до тошноты, до дрожи в коленях. Гнев и желание слились в один спиралевидный ураган у него в груди. — Поехали? — голос Юнги прозвучал нарочито невинно, но взгляд из-под опущенных ресниц был отточенным оружием. Хосок молчал несколько секунд, пытаясь загнать обратно своих демонов, натянуть на них поводок. Его взгляд, тяжелый и раскаленный, скользнул с блестящих губ на чокер, затем снова встретился с глазами Юнги. —Ты специально? — его собственный голос прозвучал хрипло, но с серьёзностью. Юнги слегка наклонил голову, бляшка чокера холодно блеснула в свете. — Что специально? Собраться в школу? Да, хён, я очень ответственный ученик. Это была насмешка. Отточенная, ядовитая. Хосок чувствовал, как последние нити его самоконтроля трещат по швам. Он видел перед собой не просто дерзкого подростка. Он видел воплощение всех своих самых темных, самых спрятанных фантазий, нагло материализовавшееся в его же прихожей. И этот образ сводил его с ума. Он сделал шаг вперед. Юнги не отступил, лишь губы его растянулись в едва уловимой, торжествующей улыбочке. Хосок остановился в сантиметре от него. Он мог чувствовать исходящее от него тепло, сладкий запах парфюма, смешанный с чем-то дерзко-фруктовым от блеска. Его пальцы сами сжались в кулаки, чтобы не протянуться и не содрать с него эту косуху, не проверить, что скрывается под тонкой тканью футболки, не прикоснуться к этой чертовой полоске кожи между чокером и линией челюсти. — Еще одна выходка, — произнес Хосок, и каждое слово давалось ему с трудом, будто выковано из раскаленного металла. — Еще одна подобная шутка, как вчера, и ничто тебя уже не спасет. Ни школа, ни Чонгук, ни моя, так называемая совесть. Понял? В его голосе не было угрозы. Было холодное, неумолимое предсказание. Предупреждение самому себе столько же, сколько и Юнги. Глаза Юнги на мгновение расширились, в них мелькнула тень настоящего, первобытного страха перед той бездной, которую он раскачивал. Но затем его веки прикрылись, и он потупил взгляд, сделав вид покорности, который был обманчивее любой дерзости. — Понял. Больше не буду. Хосок знал, что это ложь. Он видел тот огонек в глубине его глаз. Этот мальчишка не остановится. Он будет толкать, пока Хосок не рухнет. И самая страшная часть Хосока уже ждала этого падения. — Тогда идем, — резко развернувшись, Хосок направился к лифту. Он не мог больше смотреть на него. Каждая секунда в его присутствии в таком виде была пыткой. Он вел его к машине, чувствуя, как этот вызывающий образ жжет ему спину. Они ехали в школе в гробовом молчании. Хосок сжимал руль так, что костяшки пальцев белели. В голове у него стучало: «Еще один раз. Еще один раз, и я сломаюсь. И тогда уже не будет пути назад». Когда машина остановилась у школы, Юнги открыл дверь. — До скорого, хен, — бросил он с порога, и его блестящие губы снова сложились в ту же насмешливую улыбку. Хосок ничего не ответил. Он сидел в машине, двигатель был заглушен, но в ушах все еще стоял гул собственной крови. Он не заводил авто, не уезжал. Его руки мертвой хваткой впились в руль, будто пытаясь удержать не только машину, но и самого себя от того, чтобы выскочить наружу и догнать его. Он смотрел. Юнги шел к школьному входу, не оборачиваясь. Его походка была той самой — развязной, слегка раскачивающейся, броской. Та походка, что сводила с ума Хосока еще со времен, когда тот был просто долговязым подростком. Но сейчас... Сейчас в этих блядских обтягивающих кожаных штанах каждый шаг был подчеркнут, каждое движение мышц бедра и ягодиц превращалось в непристойно красивый танец. Ткань, блестящая на утреннем солнце, облегала узкие бедра и ту самую небольшую, но невероятно аккуратную, упругую задницу, которая с каждым шагом мягко, соблазнительно перекатывалась. Это не было вульгарно. Это было смертельно. Как хорошо поставленный удар, который ты видишь, но не можешь избежать. Хосок проследил взглядом за каждой линией, каждым изгибом, пока тот не скрылся за тяжелыми школьными дверями. Только тогда он выдохнул — долгим, сдавленным стоном, и уронил голову на руки, все еще сжимающие руль. Внутри бушевал ад. Гнев на его наглость смешивался с пожирающим желанием, которое обжигало внутренности. Стыд — за то, что он, взрослый мужчина, только что пялился на младшего брата своего лучшего друга, как на объект вожделения. И страх. Леденящий, рациональный страх перед тем, что он вот-вот сделает. Он проиграл это утро. Он не сорвался, но поставил себя на грань. И теперь он знал — следующий раунд будет последним. Либо он сам себя остановит, чего уже почти не хотел, либо Юнги сделает это за него, одним своим видом, одним движением. И демоны, которых он так тщательно держал на цепи, сорвутся окончательно.

***

Холодный дым смешивался с паром от дыхания за углом спортзала. Юнги и Чимин, прогуляв физру, присели на ступеньки запасного выхода. Юнги рассказывал, сбивчиво и горячо, про последние два дня: про пустую квартиру, про ночной приезд Хосока, про балкон, про тот тяжелый, пожирающий взгляд утром и про свои собственные, сбивающие с толку чувства. — ...и он просто ушел, Чим, — Юнги затянулся так глубоко, что закашлялся. — После всего этого. Будто ничего и не было. Я стоял там, в его футболке, а он... он просто включил режим «ответственный опекун» и все. У него будто переключатель щелкнул. — Может, он и правда просто выполняет долг перед твоим братом? — осторожно предположил Чимин, растягивая слова. — А все остальное тебе просто показалось? — Нет! — Юнги резко стряхнул пепел. — Не показалось. Ты не видел, как он смотрел. На балконе, сегодня утром. Это был не взгляд друга старшего брата. Это... — он искал слово, — взгляд человека, который видит что-то запретное и хочет этого, но не позволяет себе. Внутри у него буря, Чим. Я это чувствую кожей. — Даже если так, — Чимин потушил окурок, — что ты хочешь? Чтобы он на тебя прыгнул? Он же взрослый, не какой-то одноклассник. У него есть мозги, в конце концов ответственность, да и разница в шесть лет — не шутка, и он прекрасно это понимает. — Я знаю, что он взрослый! — выдохнул Юнги с досадой. — В этом и дело! Все пацаны, которые были до него хватало лишь намека. Улыбнись, посмотри подольше — и они уже на крючке. А он... — он замолчал, глядя на голые ветви дерева над забором. — Он не ведется на детские игры. Он видит их насквозь. И это, черт возьми, бесит и заводит одновременно. Он как будто говорит: «Ты мальчишка, а я мужчина. Твои фокусы здесь не работают». — Ну и зачем тебе мужчина, который считает тебя мальчишкой? — прямолинейно спросил Чимин. Юнги медленно повернул к нему голову. В его глазах горел новый, незнакомый Чимину огонь — не просто дерзость, а какое-то упрямое, почти одержимое любопытство. — Потому что я хочу посмотреть, что будет, если он перестанет так считать. Если он увидит во мне не брата своего друга, не проблемного подростка, а... — он запнулся, — а того, кто может его по-настоящему заинтересовать. Не как забаву, а всерьез. — Это уже звучит как личная война, — заметил Чимин. — Это и есть война, — согласился Юнги. Его голос стал тише, но тверже. — Война за его внимание. Не то снисходительное, которое он мне дает как «мелкому». А настоящее. Взрослое. Я хочу, чтобы он смотрел на меня и забывал, что мне семнадцать. Чтобы забывал про Чонгука, про свои принципы, про все. Хотя бы на минуту. — Опасные желания, Юн, — покачал головой Чимин. — И как ты собираешься этого добиться? Еще кружевного белья и блеска для губ? Думаю, он уже выработал иммунитет. Юнги хитро улыбнулся, и в этой улыбке было что-то от взрослого, расчетливого человека, которого Чимин раньше в нем не видел. — Нет. Детские игры закончились на том балконе. Нужен другой подход. Не провокация, а ситуация. Безвыходная для него. Где он будет вынужден сделать выбор не как старший, а как мужчина. Где все его отговорки перестанут работать. — Ты хочешь его загнать в угол? — Чимин присвистнул. — Смело. Глупо, но смело. И что это за ситуация? — Еще не придумал до конца, — признался Юнги, но в его глазах уже мелькали обрывки планов. — Но это должно быть что-то, что заденет его лично. Не мои выходки, а его слабость. Ту самую, которую он так тщательно прячет. Нужно заставить его потерять контроль не из-за меня, а из-за себя самого. Чимин смотрел на него, и постепенно его обычная насмешливость сменилась серьезной озабоченностью. — Юн, слушай. Ты говоришь, как будто играешь в какую-то сложную стратегию. Но это не игра. Хосок - живой человек, и у него тоже есть чувства. Если ты перегнешь палку, можно все сломать. Навсегда. — Я уже на грани, — тихо сказал Юнги, глядя на свои руки. — Мы оба. Он просто не признается в этом даже самому себе. А я больше не хочу просто дразнить. Мне интересно. По-настоящему. И я хочу добраться до сути. До того, что он прячет. Хотя бы для того, чтобы понять что же это во мне такое, что сводит с ума такого человека, как он. Звонок на урок прозвенел, заставляя их вздрогнуть. Они встали, отряхиваясь. —Ладно, Казанова, — вздохнул Чимин. — Держи меня в курсе своих гениальных планов. И, пожалуйста, старайся не угодить в психушку. Или не угодить ему в морду. — Все будет супер, — уверенно сказал Юнги, идя к школе. Но внутри эта уверенность была зыбкой. Он бросал вызов не просто человеку. Он бросал вызов целой системе — возрасту, условностям, дружбе, самому здравому смыслу. И самое пугающее было то, что проигрыш в этой игре его теперь не пугал. Пугала только мысль, что игра может никогда не начаться по-настоящему. А он уже был в нее вовлечен всем своим существом.

***

Последний звонок выплеснул на улицу гомонящую толпу. Юнги вышел, поправляя чокер на шее. Блеск на губах ловил последние лучи солнца. На парковке он уже тянулся к телефону, когда рядом бесшумно подкатила знакомая Audi. Окно опустилось. Хосок за рулем выглядел уставшим до мозга костей. — Садись. Юнги, скрывая внезапное учащение пульса, нарочито медленно убрал телефон и сел. — Не ждал тебя, — бросил он, глядя в окно. — Вижу, — сухо ответил Хосок, трогаясь с места. — Чем на физкультуре занимался? Устал, наверное. Вопрос прозвучал небрежно, но Юнги насторожился. — Да нормально, — он пожал плечами, выбирая безопасный путь. — Бегали, мяч кидали. Наступила пауза, густая и неловкая. Потом Хосок, не меняя тона, произнес: — Наверное, курить за школой — тоже часть программы по физподготовке? Дыхалку тренируешь, задерживая дым? Или просто разминка перед чем-нибудь еще? Юнги резко обернулся к нему. Хосок смотрел на дорогу, но уголок его губ выдавал лёгкую ухмылку. — Ты за мной следил? — Угадал с трех раз, — парировал Хосок. Его голос стал холоднее. — Или ты думаешь, твой «стиль» делает тебя невидимым? Этот чокер, этот блеск. Это все для кого? Для Чимина? Или для кого-то еще, кто может подъехать после школы вместо такси? Внутри у Юнги что-то ёкнуло — ядовитая смесь злости и странного удовлетворения. Он наклонился ближе. — А что, ревнуешь, хён? Боишься, что кто-то другой оценит твою «ходячую проблему»? Хосок резко свернул в безлюдный переулок и затормозил. Когда он повернулся к Юнги, в его глазах не было ни ревности, ни гнева. Была усталая, тяжелая ясность. — Ревность — чувство для тех, кто имеет право. У меня его нет, — повторил он, как мантру. — Но есть глаза. И они видят, что ты играешь в опасную игру, даже не зная правил. — А ты знаешь правила этой игры? — выпалил Юнги, чувствуя, как его собственная злость нарастает. — Может, расскажешь? —Правило первое, — безжалостно продолжил Хосок. — Не дразни того, кто может тебя сломать. А второе, если тебе действительно не страшны последствия, то ты глупее, чем я думал. Эти слова ударили точно в цель, острее любого оскорбления. Обида, острая и детская, нахлынула на Юнги, смывая всю браваду. — Глупее? — его голос задрожал от сдерживаемых эмоций. — А ты кто такой, чтобы меня судить? Тот, кто прячется за свою «ответственность»? Который ночью готов был меня придушить, а утром делает вид, что ничего не было? Может, ты просто трус? Хосок не взорвался в ответ. Он лишь медленно выдохнул, и в этом выдохе была вся его усталость. — Если хочешь обижаться — обижайся. Дуйся, строй из себя маленькую истеричку. Это хотя бы в твоем стиле. Но не играй в ту игру, которой не знаешь правил. Ты проиграешь. И этот проигрыш принесет тебе в разы больше боли, чем мои слова сейчас. Юнги молчал, стиснув зубы, чувствуя, как его глаза предательски наливаются влагой. Хосок посмотрел на него, и что-то в его взгляде смягчилось, но не стало менее жестким. — Я не пытаюсь тебя огородить от себя. Я просто понимаю, какими могут быть последствия. А ты — либо не понимаешь, либо строишь из себя дурачка. Я уже взрослый, на опыте мужчина. А ты — мальчишка. — Он сделал паузу, и каждое следующее слово давалось ему с видимым усилием. — Найди себе кого-нибудь по возрасту. И крути им как хочешь. Ты красив, привлекателен, умеешь играть разумом. Только делай это с тем, с кем надо. Не со мной. Он произнес это, глядя прямо перед собой, избегая встречаться с глазами Юнги. И в этой отстраненности была своя жестокость. Он не просто отталкивал. Он указывал на дверь, предлагая уйти к кому-то другому. И от этой мысли в жилах Хосока закипала черная, беспомощная ревность, хотя этот «другой» еще даже не появился в их истории. Юнги сидел, превратившись в статую. Слова Хосока не ободрили, а глубоко ранили. Они не просто отвергали его флирт — они отвергали саму возможность быть для него кем-то, кроме «мальчишки», «проблемы брата». Они низводили все его сложные, пугающие чувства до уровня детской игры. Юнги резко открыл дверь и выскочил из машины, даже не взглянув назад. —Не парься! Найду! — бросил он через плечо, и голос его сорвался на высокой, обиженной ноте. Он быстро зашагал прочь, не зная куда, чувствуя, как по щекам катятся предательские горячие капли. Хосок не поехал сразу. Он сидел в машине, сжав кулаки на руле, и смотрел в зеркало заднего вида на удаляющуюся, ссутулившуюся фигурку в косухе. Он добился того, чего хотел — оттолкнул его, показал границы. Но почему от этой победы было так пусто и так больно? Почему каждое слово, сказанное им, отзывалось в его собственной груди тупой, ноющей болью? Он заглушил двигатель, который даже не успел остыть, и опустил голову на руки. Он был взрослым, опытным мужчиной. И именно поэтому он понимал, что только что совершил, возможно, самую большую ошибку в своей жизни. Но ошибку необходимую. Потому что альтернатива была страшнее. Потому что так было правильнее.

***

Вечер тянулся мучительно долго. Хосок сидел в темноте гостиной, не включая свет, уставившись в городские огни за окном. Он не звонил, не писал, не бил тревогу. Он просто ждал. Каждая минута отдавалась глухим стуком в висках. В голове прокручивались сегодняшние слова — его собственные, жесткие, безжалостные. И образ Юнги, выскакивающего из машины с дрожащими губами. -"Что же ты со мной творишь, сахарок..." Это эхо не давало покоя. Он представлял, где тот мог быть. С Чимином. В каком-то баре, куда пускают без проверки. С кем-то другим. С тем самым «кем-то по возрасту». От этих мыслей в желудке скручивалась ледяная тошнота, а в груди бушевала та самая ревность, в которой он так яростно отказывался признаться. Часы пробили одиннадцать, потом полночь. Хосок уже почти решил, что пора начинать поиски, когда в тишине квартиры наконец раздался едва слышный щелчок — ключ в замке. Потом мягкий хлопок закрывающейся двери. Он не двинулся с места. Только его пальцы впились в ткань дивана. В прихожей послышались шаги — не уверенные, но и не шатающиеся. Юнги появился в проеме гостиной, очерченный светом из коридора. Он выглядел собранным. Никаких следов истерики, слез, пьянства. Его лицо было бледным, но спокойным, черты заостренной холодной решимости. Чокера на шее не было. Губы были чистыми, без блеска. Он был просто одет — в ту же косуху, но теперь она казалась не вызовом, а броней. Хосок поднял на него глаза, но не сказал ни слова. Ждал. Юнги встретил его взгляд. Его глаза, обычно такие яркие и дерзкие, теперь были похожи на замерзшие озера. — Не переживай, Хосок-хён, я поел, поэтому пойду сразу спать, — его голос прозвучал ровно, четко, без единой эмоциональной ноты. — Тебе осталось потерпеть меня только завтра. А потом приедет Чонгук, и все встанет на свои круги. Он сделал небольшую паузу, давая словам проникнуть в самое нутро. — Завтра подвозить меня не надо. Меня заберет друг. Добрых снов. Он развернулся на пятках и ушел в сторону гостевой комнаты. Дверь закрылась за ним с мягким, но окончательным щелчком. Хосок как сидел на диване, так и остался. Только теперь его будто придавили бетонными плитами. Дыхание перехватило, в груди образовалась ледяная пустота, а по телу разлилась тяжесть, не позволяющая пошевелиться. Он добился своего. Юнги перестал играть. Перестал дразнить, провоцировать, искать его внимания. Он принял правила игры, которые сам же Хосок и установил: дистанция, холод, формальность. Он нашел способ защититься — уйти в абсолютную, непробиваемую холодность. И это было в тысячу раз хуже любой истерики. Слова «меня заберет друг» отдавались в ушах оглушительным звоном. Кто этот друг? Чимин? Или кто-то новый? Кто-то, кто не будет читать нотации, а просто... заберет. Хосок медленно поднялся с дивана, его движения были скованными, будто после долгой болезни. Он подошел к панорамному окну и уставился в ночь, но уже не видел огней. Перед глазами стояло лицо Юнги — холодное, закрытое, чужое. Он оттолкнул его. Жестоко и расчетливо. И теперь, когда тот отскочил на безопасное расстояние, Хосок понял, что безопасность эта — самая большая ловушка. Потому что завтра приедет Чонгук. И Юнги уедет. И все «встанет на свои круги». А он, Хосок, останется здесь, в этой безупречно чистой, мертвой квартире, со своими демонами и с горьким пониманием, что он сам разрушил то хрупкое, опасное и невероятно живое, что начало зарождаться между ними. Он проиграл. Не Юнги. Он проиграл самому себе. Своему страху, своей «взрослости», своей попытке играть по правилам, которых в этой игре не существовало. Звонок телефона заставил его вздрогнуть. На экране — Чонгук. Хосок смотрел на вибрирующий аппарат, но не поднял трубку. Он не мог сейчас говорить. Не мог врать о том, что «все в порядке». Он положил телефон экраном вниз и снова уставился в темноту. Одна ночь. Осталась всего одна ночь. А потом — пустота. И он уже знал, что эта пустота будет преследовать его куда дольше, чем эти два сумасшедших дня. Но так было правильно. Ведь правильно же? Уже, честно говоря, это не казалось правильным решением.

***

Хосок подошел к двери гостевой на рассвете. Она была приоткрыта. Внутри Юнги, уже одетый, закидывал в рюкзак последние вещи. — Рановато ты как-то, — хрипло произнес Хосок. Юнги вздрогнул, но не обернулся. — Не спалось, — ответил он ровным, пустым голосом. Он прошел мимо, не глядя, направляясь в ванную. Хосок остался стоять, чувствуя ледяную стену, выросшую между ними за ночь. Через двадцать минут Юнги вышел в прихожую. Белый худи, черные джинсы, рюкзак. И чокер — снова на месте. — Я пошел, — сказал он, надевая кроссовки. — До вечера, Хосок-хён. И забирать меня тоже не надо — привезут. Он открыл дверь и вышел из квартиры. Хосок, опоздав на реакцию, бросился к окну. Внизу у подъезда стоял серебристый BMW X5. Юнги прыгнул в пассажирскую дверь, и машина уехала. Хосок отступил от окна, будто получив удар в солнечное сплетение. «Привезут». «Найди кого-то по возрасту». Его слова вернулись к нему бумерангом. Он сам толкнул его в эту машину. Весь день в офисе он загонял себя работой, пытаясь заглушить навязчивые картинки: чужая машина, чужая улыбка на тех губах. Но тишина вечернего кабинета обрушила на него всю тяжесть понимания. Он не чувствовал облегчения от того, что все заканчивается. Он чувствовал только пустоту. И тихую ярость — на себя. За то, что был слишком слеп, чтобы разглядеть, что на кону было нечто большее, чем просто принципы.

***

Хосок вернулся за полночь, когда город уже погрузился в сон. Квартира встретила его гробовой тишиной. Свет в гостиной не горел. Он прошел в свою комнату, но через мгновение вышел и остановился у двери в комнату, где спал Юнги. Он тихо приоткрыл ее. В полосе света из коридора увидел Юнги. Тот спал, лицом к стене, одеяло сползло с плеч, обнажив худую спину в тонкой майке. Что-то сжалось внутри Хосока. Он вошел бесшумно, приблизился и осторожно поправил одеяло, натягивая его на плечи спящего. Взгляд его задержался на лице Юнги. Щеки были красными, заплаканными, на темных ресницах поблескивали следы недавних слез. Он плакал. И не так давно. Внутри Хосока что-то щёлкнуло — горячее, яростное, животное. Кто? Кто довел его до этого? Тот улыбающийся незнакомец в BMW? Или он сам? Его вчерашние жестокие, но правильные слова. Инстинкт требовал разбудить его. Стереть эти слезы, спросить, потребовать имя того, кто его обидел, пообещать защиту. Его рука сама потянулась, чтобы коснуться влажной щеки. Но он резко одернул ее, будто обжегшись. Сам прогнал. Сам натворил дел. Какое теперь имеешь право лезть? Непонимание, жалость, вина — все это сменилось внезапной, бессильной агрессией. К кому? К себе. К миру. К этой невыносимой ситуации. Он резко развернулся и вышел из комнаты, прикрыв дверь так, что стекло в ней дрогнуло. В своей спальне он сел на кровать, уставившись в темноту. Завтра приедет Чонгук. Заберет его. Все вернется на круги своя. Логика была безупречна. Опасность миновала. Границы восстановлены. Но почему от этой мысли не становилось легче? Почему перед глазами все стояло это заплаканное лицо, а в ушах звучало эхо собственных слов, таких правильных и таких губительных? Возвращение на круги своя означало не конец игры. Оно означало вечную звенящую тишину, в которой больше не будет ни дерзкого смеха, ни вызывающих взглядов, ни этого невыносимого, живого напряжения. И, как ни парадоксально, эта тишина пугала его теперь куда больше.

***

Юнги ревел в подушку, давясь от обиды и досады. Да, Минхо был сейчас рядом. Симпатичный, с хорошей машиной, старше на год — вроде бы то, что надо. Он угощал обедом, смешил, флиртовал. Но это было не то. Его прикосновения казались пустыми, шутки — плоскими, а внимание — дешевым, как тот самый блеск для губ. Рядом с ним Юнги чувствовал лишь скуку и пустоту. Потому что в голове сидел только один человек. Тот, который смотрел на него так, будто видел насквозь, и говорил слова, резавшие глубже любой грубости. «Найди кого-то по возрасту. Ты мальчишка». Эти слова висели в воздухе, делая любое внимание Минхо фальшивым, а любые его собственные попытки «найти кого-то» — жалкой пародией. Он не хотел Минхо. Он хотел того, кто его оттолкнул. И от этой невозможности, от этой глупой, бесперспективной тяги и текли сейчас слезы. Он злился на Хосока. Но еще больше — на себя, за эту дурацкую, неподконтрольную привязанность. Услышав щелчок входной двери, он резко затих. Вытер лицо, судорожно вдохнул и замер, притворяясь спящим. Шаги приблизились. Одеяло мягко натянули на плечи. Потом — тяжелая пауза. Юнги чувствовал на себе взгляд, жгучий даже сквозь закрытые глаза. Внутри всё кричало: «Скажи что-нибудь! Спроси, почему я плачу!». Но был лишь резкий вдох, отступление и щелчок двери. Когда он остался один, слезы высохли, оставив после себя не боль, а холодное, твердое понимание. Минхо был не нужен. Никто другой был не нужен. А тот, кто был нужен, только что снова отвернулся. Игры действительно кончились. Осталась лишь тихая, беспросветная реальность. Ведь так было правильно.

***

Чонгук приехал ровно в полдень. Он выглядел измотанным, но довольным — проблемы с дипломом, судя по всему, удалось уладить. Звонок в дверь прозвучал как выстрел в тихой квартире. Хосок открыл. Они обменялись коротким, мужским похлопыванием по плечу. — Ну что, герой, справился? — спросил Чонгук, заходя внутрь. — Как видишь, — нейтрально ответил Хосок, отступая в сторону. — Твой брат в комнате, собирается. Чонгук бросил взгляд в сторону гостевой, затем внимательнее посмотрел на Хосока. — Ты в порядке? Выглядишь не очень. — Не выспался. Работа, — коротко солгал Хосок, направляясь на кухню. — Кофе будешь? — Да, спасибо. Пока Хосок возился с кофемашиной, дверь в гостевой открылась. Юнги вышел с рюкзаком за спиной. Он был одет просто — джинсы, темный свитер, никакого чокера, никакого вызывающего блеска. Его лицо было спокойным, почти бесстрастным. — О, а вот и наш беглец, — ухмыльнулся Чонгук, но улыбка не добралась до глаз. Он внимательно, как сканер, оглядел брата. — Не взорвал ничего? — Все на месте, — ровно ответил Юнги, не глядя на Хосока, стоявшего у кухонной стойки. — Можно я отнесу вещи в машину? — Погоди, — Чонгук остановил его жестом. Его взгляд метнулся от Юнги к Хосоку и обратно. Воздух в комнате, и без того прохладный, стал ледяным. — Что-то тут не так. Вы друг на друга даже не смотрите. Что случилось? — Все нормально, — почти одновременно сказали Хосок и Юнги. Их голоса прозвучали неестественно ровно. Чонгук медленно поднял брови. — Серьезно? — он скрестил руки на груди. — Два дня наедине, а вы мне «ничего»? Хосок, он что, опять в клуб сбегал? — Нет, — быстро ответил Хосок. — Никуда не сбегал. Все было спокойно. — Юнги? — Чонгук повернулся к брату. — Он тебя хоть кормил? Или только заставлял учиться? — Кормил, — монотонно ответил Юнги, наконец подняв глаза на Чонгука, но избегая смотреть в сторону кухни. — Все было нормально. Спасибо Хосок-хёну за присмотр. Эта вежливость, холодная и отстраненная, прозвучала фальшивее любой истерики. Чонгук нахмурился. Он видел напряжение в плечах Хосока, поджатые губы Юнги, эту непроницаемую стену между ними. — Ладно, — наконец сказал он, делая вид, что принял этот странный мир. — Раз ничего, то и хорошо. Значит, мое доверие было не напрасно. — Он хлопнул Хосока по плечу. — Спасибо, брат. Выручил. Я тебе потом должен. — Не за что, — пробормотал Хосок, глядя в пол. — Юнги, пошли, — Чонгук кивнул брату в сторону двери. — Мама ждет, будет пилить нас обоих за эти каникулы по видеозвонку. Юнги молча направился к выходу. На пороге он на секунду задержался, будто что-то хотел сказать, но лишь кивнул в сторону кухни, не глядя на Хосока. — Всего хорошего. И вышел. Чонгук задержался на секунду, его взгляд пристально впился в Хосока. — Хосок, — тихо сказал он. — Если что-то было, если он накосячил, ты мне скажи. — Все чисто, Чонгук, — Хосок поднял на него глаза, и в них была такая усталая пустота, что Чонгук невольно отступил. — Просто устал. Отвези его домой. Чонгук медленно кивнул, понимая, что сейчас ничего не добьется. — Ладно. Отдыхай. На связи. Он вышел, и дверь закрылась. Хосок остался стоять посреди гостиной, слушая, как за окном заводится двигатель машины Чонгука, а потом звук медленно удаляется, растворяясь в шуме города. Квартира снова погрузилась в тишину. Безупречную, дорогую, мертвую тишину. Он подошел к окну, но уже не было серебристого BMW, за которым можно было следить. Была лишь пустая парковка. Все вернулось на круги своя. Но почему это возвращение ощущалось не как облегчение, а как приговор? И почему тишина теперь звенела в ушах громче любого скандала?

***

Следующая неделя для Хосока превратилась в ад наяву. Каждый день был похож на предыдущий, только хуже. Хосок приходил в офис, но не работал, а тупо смотрел в экран, не видя цифр. Мысли постоянно ускользали, цепляясь за одно и то же: заплаканное лицо в полосе света, щелчок уходящей двери, мертвая тишина в квартире. Он стал рассеянным: мог забыть важную встречу, положить ключи не в тот карман, трижды перечитать одно письмо. А потом, без видимой причины, его накрывало волной немой, беспричинной агрессии. Он хлопал дверью кабинета, резко обрывал телефонные разговоры, а однажды чуть не сорвался на стажера за мелкую ошибку. Коллеги начали его обходить стороной. По вечерам он возвращался в свою стерильную квартиру, и тишина там давила на уши, становясь физически невыносимой. Он включал телевизор на полную громкость, лишь бы заглушить этот звон. Он пробовал работать допоздна, выходить на пробежки, напиваться в одиночку — ничто не помогало. В его отлаженную, контролируемую жизнь пришел хаос. И имя этому хаосу было молчание. У Юнги дела обстояли не лучше, только иначе. Вернувшись домой, он не успокоился, а лишь ожесточился. Дерзость его стала ядовитой, колючей, направленной на всех подряд: на родителей, на учителей, даже на Чимина. Он будто пытался доказать миру и самому себе, что ему все равно. А еще появился Минхо. Симпатичный, навязчивый, вечно улыбающийся Минхо. Он звонил, писал, заезжал после школы, и Юнги позволял ему это. Не потому что хотел, а потому что «так надо». Потому что Хосок сказал: «Найди кого-то по возрасту». Вот он и «нашел». Но Минхо быстро стал действовать на нервы. Его прикосновения казались назойливыми, шутки — глупыми, а постоянная потребность в внимании — удушающей. Вечера с ним были липкими и пустыми, и Юнги каждый раз возвращался домой еще более злым и опустошенным, чем до встречи. А Чонгук все видел. Он видел, как Хосок, обычно надежный и собранный, отказывался от встреч, односложно отвечал в чатах и в его голосе появилась какая-то опасная, сдавленная нота. Он видел, как Юнги, и без того не сахар, стал просто невыносим, а рядом с ним, как тень, крутился этот улыбчивый Минхо, от которого у Чонгука сразу сжались кулаки. Он все понял еще неделю назад. Понял, что между ними что-то произошло. Что-то серьезное. Но чего он не понимал — так это кто из них дал отворот-поворот. Кто начал и кто закончил? Юнги со своим новым «другом»? Или Хосок со своей внезапной замкнутостью? Эта неопределенность, да еще видя два кислых лица или слыша одно кислое рычание в трубке, достала его окончательно.

***

Вечер пятницы. Хосок сидел в темноте, пялясь в потолок. В голове снова пронеслись картинки: серебристый BMW, чужая рука на плече Юнги, его собственные идиотские слова. Что-то в нем треснуло. Он схватил телефон, не думая, нашел номер Чонгука и набрал. Тот взял почти сразу. — Алло? — Сегодня едим в клуб, — хрипло выпалил Хосок, не здороваясь. — В 22:00. Ты мне должен. И сбросил. Не дал возможности отказаться, задать вопросы. На том конце провода Чонгук медленно опустил телефон. Он все понял. Не просто понял — он этого и ждал. Наконец-то. Эта неделя хождения вокруг да около, взглядов исподтишка и ледяного молчания достала его хуже любых проблем с дипломом. Он посмотрел на часы. До десяти — пара часов. Этого хватит. Потому что сегодня он вытащит их обоих, поставит друг напротив друга и выбьет эту дурь раз и навсегда. Кто бы ни был виноват. Он устал от этой кислой мины у брата и от этого грубого, потерянного голоса в трубке у лучшего друга. Война, о которой они, кажется, даже не догадывались, была объявлена. И Чонгук собирался выступить в роли и судьи, и последней инстанции.

***

Тишина за их столиком в клубе была плотной, как смола. Хосок пил виски, не отрывая взгляда от конденсата на бокале. Чонгук молча наблюдал за ним, читая в каждом его движении немое отчаяние. — Как там Юнги? — хрипло спросил Хосок, не глядя. Чонгук почувствовал, как в воздухе что-то натянулось до предела. — Как и ты. Весь в колючках, — ответил он. — Грубит так, что мать плачет. Но домой приходит. И с ним этот Минхо. Хосок медленно поднял глаза. В них вспыхнула темная искра. — Минхо? — Да. Крутится вокруг, как муха. Отвозит, привозит… — Чонгук выдержал паузу, видя, как пальцы Хосока белеют на стакане. — На днях попытался обнять. Юнги стоял, как деревянный. А вчера поцеловал в щеку. Юнги даже не отпрянул. Просто смотрел сквозь него. Звук хрустнувшего стекла был негромким, но отрезающим. Хосок опустил стакан с треснувшей ножкой. — Он его трогает? — голос был тихим и смертельно опасным. — Не в том смысле, о котором ты думаешь, — покачал головой Чонгук. — Но он рядом. Каждый день. А ты здесь. — Он откинулся на спинку дивана. — Может, хватит уже молчать? Что ты натворил? Хосок провел рукой по лицу, тяжело выдохнув. — Я пытался сделать как лучше. Он не понимает, во что лезет. Это не его мир. — А чей? Твой? — мягко спросил Чонгук. — И кто дал тебе право решать, что для него правильно? — Я старше. Я видел, к чему это ведет. Он играет с огнем, Чонгук, а я не хочу, чтобы он обжегся. — А может, он просто хотел, чтобы ты был рядом, когда будет жарко? — голос Чонгука стал тише. — Вместо этого ты его просто оттолкнул. Объясни мне, как это «лучше»? Хосок замер, его взгляд стал отрешенным. — Ты думаешь, мне было легко? Видеть, как он специально выставляет себя напоказ, дразнит, проверяет границы? Я не железный, Чонгук. —Вот именно! — Чонгук хлопнул ладонью по столу. — Ты не железный. И он — не стеклянный. Вы оба живые, идиоты! И вместо того чтобы поговорить, ты включил режим «вщрослый дядя». Ты действительно считаешь это правильным решением? Серьезно, Хосок? Хосок сжал веки, будто пытаясь спрятаться от правды в словах друга. — Я испугался, — признался он наконец, и это прозвучало тише шепота. — Испугался того, что чувствую. Испугался, что не смогу остановиться, если начнется. И что сломаю его. Или себя. Проще было отрезать все одним махом. — И как, помогло? — спросил Чонгук безжалостно. — Тебе легче? Или, может, ему легче? В ответ Хосок лишь горько усмехнулся, опуская голову. — Я обложался перед твоим братом, Чонгук, — выдохнул он, и в этих словах была вся горечь недели мучительных сомнений. — Сам проиграл себе же в своей игре со своими же правилами. Чонгук наблюдал за ним несколько секунд, потом слегка смягчился. — Думаю, шанс все исправить еще есть. Но теперь придется ждать. И заслуживать. Ты сильно его ранил. Он не просто обиделся — он поверил, что для тебя он действительно всего лишь мальчишка. Ждать. Хосок сжал кулаки. Он умел ждать. Но боялся, что время только увеличит пропасть. И тогда в кармане его пиджака затрепетал телефон. Вибрация разорвала напряженную тишину. — Это твой, — кивнул Чонгук. Хосок вытащил аппарат. Свет экрана выхватил из темноты его бледное, напряженное лицо. На дисплее горело: «Сахарок». Он замер, сердце пропустило удар. Взгляд метнулся к Чонгуку — в нем читались паника и слабая, безумная надежда. Чонгук едва заметно кивнул: «Бери». Хосок принял вызов, рука дрожала. — Юнги? — его голос прозвучал сдавленно, почти беззвучно. В трубке послышался шум ветра и далеких машин. Пауза затянулась. Потом — голос. Не дерзкий, не холодный. Сломанный и очень тихий. — Хосок… я… не знаю, куда идти. Эти слова врезались в сознание острее ножа. — Где ты? — немедленно спросил Хосок, уже вставая с дивана. —У парка, возле вашего дома. — В голосе послышались сдавленные всхлипы. — Я не могу пойти домой. Он там. Минхо. Ждет меня у ворот. — Никуда не уходи, — приказал Хосок, уже срываясь с места, хватая ключи со стола. — Слышишь? Стой и жди. Я уже еду. — Хосок… — голос в трубке дрогнул. — Да, сахарок? — Просто поезжай быстрее. Связь прервалась. Хосок замер на секунду, сжимая телефон в руке, потом резко повернулся к Чонгуку. — Он у парка. Минхо достал его. Я один поеду. Чонгук встал, его лицо стало серьезным. — Езжай. Разберись. И на этот раз не облажайся. Хосок уже мчался к выходу, не оглядываясь. В его голове стучало только одно: «Жди. Я уже еду». Все сомнения, вся осторожность, все «правильные» решения остались там, за спиной, в клубе. Остался только голос в трубке и жгучая, всепоглощающая потребность быть рядом. Сейчас. До этого он поступал неправильно. Но пора все исправить.