Покажи мне свой характер

Тишина салона, нарушаемая лишь шепотом двигателя и шуршанием шин по мокрому асфальту, была обманчивой. Юнги, несмотря на протестующую боль в сведенных мышцах и пылающие синяки на талии, не выдержал — тяжелые веки сомкнулись, и его откинувшаяся на подголовник голова замерла в неестественном положении. Он провалился в черную, беспокойную пустоту, где звучали обрывки музыки и низкие голоса. Его разбудила перемена движения — плавный заезд на наклонный спуск в подземелье. Фонари парковки прорезали темнозу, бросая на его лицо резкие полосы света и тени. Он вздрогнул, пытаясь вдохнуть полной грудью, и острая боль под ребрами напомнила о себе. — Подъем, соня. Вылазий, — констатировал Хосок, глуша двигатель. Его профиль в тусклом свете казался вырезанным из базальта — твердым и непроницаемым. Юнги молча, преодолевая скованность, выбрался из машины. Холодный воздух подземки обжег легкие. Он пошел следом, стараясь, чтобы походка не выдавала дискомфорта, но каждый шаг отзывался тупым ударом в боку, где уже проступали сине-багровые отпечатки. Лифт, бесшумный и быстрый, доставил их наверх. Квартира Хосока встретила их не теплом, а стерильной прохладой. Высокие потолки, панорамное остекление, за которым плыл усыпанный огнями ночной Сеул, и безупречный, почти выставочный минимализм. Здесь не было ни пылинки, ни случайной вещи. Воздух паххал озоном от кондиционера, дорогой кожей и чистотой, граничащей с бездушием. — Обувь туда, — Хосок кивнул на скрытую в стене гардеробную нишу, уже скидывая свои кроссовки. — И сразу в душ. Ты пропах алкоголем и глупостью, самой это с себя. Юнги, не удостоив его ответом, направился в указанную сторону. Ванная комната оказалась продолжением общей эстетики — просторная, облицованная темным матовым кафелем, с душем за матовым стеклом блока от пола до потолка. Он закрыл дверь и, наконец, позволил плечам опуститься, прислонившись лбом к прохладному зеркалу. Отражение бледного лица с темными кругами под глазами смотрело на него с немым укором. С бешеной злостью, направленной внутрь, он стянул с себя одежду, швырнув ее в угол, будто мог таким образом отделаться и от воспоминаний. Вода, горячая, почти обжигающая, обрушилась на него водопадом. Он стоял под ней, закрыв глаза, вжав ладони в кафель по обе стороны, пытаясь смыть не только пот и запах клуба, но и ощущение чужих, грубых рук, и главное — пронзительный, холодный взгляд Хосока, который он поймал на себе в момент той сцены. Это был не взгляд спасителя. Это был взгляд хищника, заставшего другого на своей территории. И от этого по спине бежали мурашки, смешиваясь с жаром воды. Он не услышал, как отворилась дверь. Но ощутил — кожей спины, изменившейся плотностью воздуха в комнате. Он замер, не поворачиваясь, лишь слегка наклонив голову, вода стекала по его шее. В матовом стекле душевой был виден лишь размытый, нечеткий силуэт в дверном проеме. Высокий, широкоплечий, неподвижный. Хосок стоял и смотрел. Смотрел на смутный абрис тонкой, изгибающейся спины, на линию узких, но крепких плеч, на контуры, которые вода и стекло превращали в сюрреалистичную картину. Он видел, как капли стекали по воображаемому позвоночнику, как свет преломлялся во влажной дымке, очерчивая бедра. Застыл он ненадолго, но достаточно, чтобы его присутствие стало осязаемым, тяжелым, как свинец. Затем, без единого слова, он положил сложенную одежду на табурет у раковины и так же бесшумно исчез, прикрыв за собой дверь. Юнги выключил воду. Дрожь, пробежавшая по телу, была не от холода. Он вышел, грубо вытерся полотенцем, оставляя на коже красные полосы. На табурете лежали простые черные шорты и серая футболка из мягкого хлопка. Вещи Хосока. Он натянул их с каким-то остервенением. Шорты болтались на бедрах, футболка с широким вырезом сползла, обнажив ключицу и верх синяка. Он чувствовал себя переодетым в костюм чужой взрослости, непомерно большим и нелепым. В гостиной Хосок сидел на диване, расставив ноги, рядом — открытая аптечка. Он поднял на него взгляд, и его глаза медленно, без спешки, прошли по Юнги с ног до головы, задерживаясь на свисающем рукаве, на затянутом поясе шорт. Никакой усмешки, только внимательное, аналитическое изучение. — Садись. Обработаем. Юнги сел на почтительном расстоянии. Хосок вздохнул, протянул руки и легким, но неоспоримым движением схватил его за коленки, притянув ближе. Его пальцы обхватили косточки выступающих коленных чашечек — тепло, сухо, непререкаемо. — Не усложняй, — сказал он, смотря точно в глаза. Затем он приподнял подол футболки. Его пальцы, теплые и умелые, коснулись синяков, исследуя их границы. Прикосновение было клиническим, но от него по всему телу Юнги пробежал разряд. — Небольшие синяки, не более, — заключил Хосок, нанося мазь. Движения были методичными, с нужным нажимом. Тишина снова нависла, но теперь она была другой — густой, заряженной невысказанным. Юнги чувствовал это напряжение каждой клеткой. — Тебе обязательно нужно было это делать? — спросил Юнги, нарушая тягостное молчание. Голос прозвучал хрипло. — Быть героем? Ты же мог просто отвезти меня домой и забыть. — Твой дом сейчас — это я, — ответил Хосок, не отрываясь от своей работы. Его голос был ровным, как пол. — До утра. И на моей территории я решаю, что делать с разбитыми коленками и пробитыми головами. — Какая удобная философия, — язвительно заметил Юнги. — Значит, если на твоей территории, то можно все? Даже заходить в душ, когда кто-то моется? Пальцы Хосока на секунду замерли. Потом продолжили втирать мазь. — На моей территории я делаю то, что считаю нужным. Чтобы избежать больших проблем. — Больших проблем? — Юнги фыркнул. — Я для тебя проблема? — Ты — ходячая проблема, — наконец поднял на него глаза Хосок. Взгляд был тяжелым и усталым. — Проблема для себя, для Чонгука, а теперь и для меня. Потому что я должен объяснять тебе очевидные вещи. — Объясни тогда одну, — выдохнул Юнги, чувствуя, как подступает давно копившаяся злость. — Если я такая проблема, почему ты тогда в клубе смотрел на меня не как на проблему? И почему в душе смотрел так же? Воздух в комнате словно сгустился. Хосок отложил тюбик с мазью. — А как, по-твоему, я смотрел? — Как на что-то... интересное, — выпалил Юнги, и в его голосе прозвучала не только дерзость, но и смущенная уязвимость. Хосок медленно кивнул, его взгляд стал пронзительным, изучающим. — Ты и есть интересный, — произнес он тихо, и в его словах не было ни лести, ни насмешки. — Как интересно смотреть на огонь. Но я не ребенок, чтобы совать в него руки. Я тот, кто следит, чтобы огонь не перекинулся на весь дом. Понял разницу? Он закончил, убрал руку. Его ладонь была теплой там, где она только что лежала на коже Юнги. — Синяки заживут. С твоей головой — сложнее, — на какое-то время повисла тишина. — Есть разница между тем, чтобы смотреть, и тем, чтобы трогать. Между интересом и действием. Тебе стоит ее выучить. А теперь иди спать, завтра я тебя отвезу домой. Хосок встал и ушел на кухню. Юнги остался сидеть, ощущая странную пустоту. Он не получил ни гнева, ни оправданий. Он получил диагноз: «ходячая проблема» и «огонь». И самое ужасное было в том, что в этом диагнозе было больше правды, чем во всех его дерзких выходках. Он пошел в гостевую комнату и лег, уткнувшись лицом в подушку. В тишине он слышал лишь собственное сердцебиение и отдаленные звуки из кухни. Он был огнем. А Хосок — тем, кто контролировал пожар. И в этом раскладе не было места тем темным, сладким фантазиям, которые крутились у него в голове. Была только холодная, неумолимая реальность. И от этого становилось невыносимо горько.

***

Утро в квартире Хосока было стерильным и беззвучным, пока первая полоса света не упала прямо на лицо Юнги. Он проснулся от незнакомого запаха — не домашней пыли и старой мебели, а чистого постельного белья с оттенком дорогого кондиционера. Боль в боку напомнила о себе при первом же движении. Когда он вышел в гостиную, Хосок уже стоял на кухне у окна, держа в руках чашку с кофе. Вид у него был такой, будто он не спал вовсе — собранный, невозмутимый, будто из гранита выточенный. — Синяки беспокоят? — спросил он, не оборачиваясь. —Нормально, — буркнул Юнги, останавливаясь в дверном проеме. В этот момент на столешнице завибрировал телефон Хосока. На экране горело имя «Чонгук». Хосок взглянул на экран, затем на Юнги, и поднес трубку к уху. — Алло. — Хосок, ты видел Юнги? — голос Чонгука звучал сдавленно, без обычной расслабленности. — Он не ночевал дома. Телефон не берет. — Он у меня, — спокойно ответил Хосок. — Все в порядке. Немного подрался вчера в клубе, но ничего серьезного. Я его забрал к себе. Последовала пауза, во время которой, казалось, можно было услышать, как Чонгук сдерживает вздох облегчения. — Спасибо, что присмотрел. Слушай, у меня проблема. Большая. Только что позвонили из университета — обнаружили плагиат в моей дипломной работе. Если не приеду лично разбираться, могут отчислить. Мне срочно нужно в Пусан, на два дня минимум. Хосок не изменился в лице. Только его пальцы чуть сильнее сжали чашку. — Понял. — Ну и, Хос, короче, — продолжил Чонгук, и в его голосе появилась неуверенность. — Не могу же я Юнги одного на два дня оставить. Не мог бы ты его приютить? Я буду очень обязан. Внутри Хосока что-то резко качнулось. Буря. Вчерашний разговор с Юнги отозвался в памяти — «ты интересен, как огонь». Два дня с этим «огнем» под одной крышей, после того как он сам оттолкнул его холодной правдой. Этот ребенок, не получивший желаемого признания, теперь будет язвить и дерзить с удвоенной силой. Мысль об этом была утомительной, но мысль бросить его — невозможной. — Да, — наконец сказал Хосок. — Без проблем , — но проблема явно была, и не маленькая. — Спасибо, брат, — в голосе Чонгука послышалось облегчение, но оно быстро сменилось другой интонацией — серьезной, почти суровой. — Хосок, — он произнес его имя с особой весомостью. — Он мой брат. Ему семнадцать. У тебя своя жизнь. Свои интересы. Два дня — это не два часа. Поэтому даже не думай переходить какие-то границы. Я тебе доверяю, но не до безумия. Понял? Хосок закрыл глаза на секунду. Он прекрасно понял. — Не о чем беспокоиться, Чон, — ответил он, и его голос был ровным, как поверхность озера. — Просто присмотрю за ним. Он положил трубку и несколько секунд смотрел в окно. Начинается самая настоящая каторга. —Что случилось? — не выдержал Юнги. Хосок медленно обернулся. — У Чонгука проблемы с дипломом. Обнаружили плагиат. Если он не приедет лично в университет в Пусан разбираться, его отчислят. Он улетает сегодня. Вернется через два дня. — И?.. — И тебя не с кем оставить. Он попросил, чтобы ты остался у меня. Юнги замер, потом фыркнул: — На два дня? Здесь? — Здесь, — подтвердил Хосок. — И ты согласился? Вчера же говорил, что я — ходячая проблема. — Ты и есть проблема, — спокойно сказал Хосок. — Но твой брат сейчас в отчаянном положении. Иногда приходится брать на себя чужие проблемы. — Как благородно, — язвительно заметил Юнги. — А в душе вчера — это тоже часть «брать на себя проблемы»? Хосок не дрогнул. — Если бы я хотел того, о чем ты думаешь, у нас был бы совсем другой разговор. — А какой? — выпалил Юнги. — Честный? — Короткий, — резко сказал Хосок. — Потому что все было бы уже решено. А так... — он сделал паузу, — так ты продолжаешь спрашивать то, к чему не готов. Юнги почувствовал, как горит лицо. — Может, я готов. Откуда тебе знать. — Не готов, — мягко, но неумолимо сказал Хосок. — Потому что если бы был готов, не убегал бы в клубы, не искал бы приключений. Ты ищешь подтверждения своим фантазиям, а не реальность. — А ты? — голос Юнги дрогнул. — Ты чего ищешь? Почему согласился? — Потому что дал слово твоему брату, — сказал Хосок, и в его голосе появилась усталость. — И потому что иногда лучше видеть проблему перед глазами, чем гадать, во что она превратится за твоей спиной. Он подошел ближе, и Юнги невольно отступил. — Правила на два дня: ты слушаешься, я присматриваю. Ты не сбегаешь, я не срываюсь. Ты не играешь в игры, в которых не разбираешься. Договорились? Юнги молчал, сжав кулаки. — Договорились? — повторил Хосок, и в его голосе появилась сталь. — Договорились, — прошипел Юнги. — Хорошо. Теперь собирайся. Через полчаса едем к тебе за вещами. Хосок повернулся и вышел на балкон. Юнги остался стоять, чувствуя странную пустоту. Он снова проиграл — не скандалом, а той самой спокойной правдой, которую Хосок раздавал так легко. На балконе Хосок закуривал, глядя на город. Два дня. Он уже видел каждую провокацию, которую приготовил Юнги. И тихо готовился к ним. Потому что игра, которую начал Юнги, была опасной. И единственный способ ее закончить — играть лучше.

***

Машина Хосока остановилась у знакомого элитного комплекса. Юнги молча вышел, чувствуя на спине тяжелый взгляд. Они поднялись на лифте в гнетущем молчании. — Собирай только необходимое, — сказал Хосок, оставшись в дверях комнаты. — Одежду, гигиену. Учебники, если вдруг проснется совесть. Юнги фыркнул, но начал скидывать в спортивную сумку простые вещи. Потом его взгляд упал на дальнюю полку шкафа, где лежало то, что он никогда не надевал — короткие черные шортики, которые ему когда-то подогнал Чимин со словами «для особого случая». Рядом, в отдельном ящике, лежал нетронутый комплект — кружевное белье, белое, почти прозрачное, купленное в порыве любопытства и сразу заброшенное подальше. В голове что-то щелкнуло. Идея зародилась мгновенно, ядовитая и соблазнительная. — "Посмотрим, как ты пройдешь проверку на прочность, не трогая тот самый огонек". Он быстрым, почти невидимым движением сунул и шортики, и белье на дно сумки, прикрыв их свитерами. Уголки его губ дрогнули в едва заметной ухмылке. Эти два дня в жизни правильного, контролирующего Хосока обещали быть интересными. Потом он подошел к столу, где среди учебников лежало три пачки сигарет. Взгляд Хосока был прикован к нему. Юнги взял одну пачку, повертел в руках. — Оставь, — повторил Хосок свой утренний запрет. — А если нет? — бросил вызов Юнги. — Значит, в моей квартире тебе будет нечем заняться, кроме уроков, — спокойно парировал Хосок. — Без телефона, без музыки, без всего. Выбирай. Юнги замер, оценивая. Потом с театральным вздохом положил одну пачку обратно... но две другие незаметно соскользнули в карман его толстовки, когда он делал вид, что поправляет рукав. — Доволен? — спросил он с фальшивой покорностью. Хосок внимательно посмотрел на него, будто пытался прочитать что-то между строк. — Пока — да. А теперь пошли. На прощание Юнги бросил взгляд на свою комнату — на привычный беспорядок, который теперь казался таким безопасным. Затем он вышел в гостиную, где Хосок уже ждал его у двери. — Все? — спросил Хосок. — Все, — ответил Юнги, похлопывая по карману, где лежали сигареты, и чувствуя под свитерами на дне сумки шелковистую ткань того самого белья. — Тогда поехали, — Хосок открыл дверь. — По дороге купим поесть. Юнги прошел мимо него, и в этот момент их плечи едва соприкоснулись. Хосок не отстранился. Он лишь слегка наклонил голову, как будто изучая его. — Что? — огрызнулся Юнги. — Ничего, — Хосок покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на азарт, может быть интерес. — Просто думаю, какие сюрпризы ты припас на эти два дня, сахарок. Юнги сглотнул, но не ответил. Они спустились к машине. Когда Хосок заводил двигатель, Юнги сидел на пассажирском сиденье, сжимая в кармане пачку сигарет и чувствуя, как подскакивает пульс. Игра началась. И на этот раз он был готов играть по-грязному.

***

День тянулся мучительно медленно. Юнги провалялся на кровати, уткнувшись в телефон. Чимин не отвечал — был занят своими делами. Учебники на столе молчаливо пылились. Учиться? Самое последнее дело, — с презрением подумал он. Вечер наступил незаметно. В квартире стояла тишина, изредка нарушаемая приглушенными звуками из кабинета Хосока — звонки, стук клавиатуры. Юнги решил принять душ. Стоя под струями воды, он размышлял о том, как сладко отомстит за сегодняшнее унижение. Эти два дня станут для идеального Хосока самыми... запоминающимися. Вытеревшись, он подошел к шкафу. Пальцы нащупали в дальнем углу шелковистую ткань. Он достал тот самый комплект — белое кружевное белье, легкое, почти невесомое. Надел его, стоя перед зеркалом в ванной. Смотрел на свое отражение: худощавое тело, бледная кожа, на которой отчетливо проступали уже желтеющие синяки на талии. Они не были такими страшными, как он ожидал. Может, из-за мази? Или из-за того, что Хосок вовремя вмешался? Он провел пальцами по этим местам — кожа была чувствительной, но боль почти ушла. Потом натянул те самые черные шортики, которые едва прикрывали бедра. Сверху — длинную, до середины бедер, просторную футболку Хосока, ту самую, в которой спал. В зеркале отразился кто-то размытый, соблазнительный и опасный. Да, он выглядел как ходячий вызов. Он достал из-под матраса последнюю, тщательно спрятанную пачку сигарет и зажигалку. Осторожно выглянул из комнаты. В гостиной было темно, только полоска света виднелась из-под двери кабинета. Балкон. Нужно проверить, видно ли оттуда кабинет. Нет, балкон выходил в другую сторону. Идеально. Он бесшумно открыл дверь на балкон. Прохладный октябрьский ветерок сразу обнял его голые ноги, заставив вздрогнуть. Мурашки побежали по коже. Он прикурил, и первая затяжка после долгого перерыва ударила в голову, закружила ее. Он прислонился к холодным перилам, выпуская дым в ночь, чувствуя, как адреналин и никотин смешиваются в опасный коктейль. Он был сосредоточен на своих мыслях, на сладком предвкушении будущих провокаций. Он не услышал, как дверь позади него бесшумно приоткрылась. И не заметил, как в проеме застыла темная фигура. Хосок, закончив рабочий звонок, вышел в гостиную за водой. Его взгляд автоматически скользнул в сторону гостевой комнаты — дверь была приоткрыта, внутри темно. Но балкон... На балконе, освещенный городскими огнями, стоял Юнги. Сначала Хосок просто хотел сделать замечание насчет курения. Но потом его мозг обработал картинку. Длинная футболка — его футболка — спадала с одного плеча, обнажая бледную кожу ключицы. Подол развевался на ветру, открывая... чертовски короткие шорты и длинные, гладкие, абсолютно голые ноги, покрытые мурашками от холода. Ветер облегал ткань футболки вокруг узкой талии и бедер, очерчивая силуэт, который не оставлял сомнений — под этим явно нет ничего лишнего. Господи, — пронеслось в голове Хосока, и что-то тяжелое и горячее сжалось внизу живота. Этот мальчишка... этот дерзкий, взбалмошный щенок стоял на его балконе, почти раздетый, с сигаретой в тонких пальцах, будто бросая вызов самой ночи. И ему. Хосок сделал шаг вперед, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все дрожало от смеси ярости и чего-то запретного, животного. — Решил проверить, насколько крепко здоровье? Или просто не нашел штанов? Юнги вздрогнул, но не обернулся сразу. Сделал еще одну затяжку, медленно выпуская дым. — Штаны мешают наслаждаться свободой, хён. Тебе в твоих строгих брюках не понять. Хосок приблизился. Теперь он видел все детали: как ветер играет светлыми волосами на его затылке, как тонкая шея вытянута, как футболка прилипла к лопаткам. Он стоял так близко, что чувствовал исходящее от него тепло сквозь холодный воздух. — Свобода, — повторил он, и в его голосе зазвучала опасная насмешка. — Интересно, это твоя «свобода» сейчас дрожит от холода или от чего-то еще? Юнги наконец повернулся, опершись спиной о перила. Его глаза, яркие даже в полумраке, сверкнули вызовом. — От азарта, может быть. Жду, когда же ты сорвешься наконец. Ведь всему когда-то приходит конец. Терпению точно. Хосок не мог оторвать взгляда. Картинка вблизи была еще более разрушительной. Эти губы, влажные от дыма и холода. Эта вызывающая поза. Этот откровенный наряд, кричащий о намерениях громче любых слов. Быстрым движением он выхватил сигарету из его пальцев. Их кожа соприкоснулась — пальцы Юнги были холодными как лед. — Сорваться? — Хосок усмехнулся, поднося сигарету к своим губам. Он сделал глубокую затяжку, никогда не отрывая взгляда от Юнги, чувствуя на языке странный привкус. — На таком дешевом трюке? Даже на сигарете твой вкус... ментол и вишня. Дешево и вызывающе. Как и весь этот спектакль. Он потушил сигарету, не докурив. — Мне холодно просто смотреть на тебя. Иди внутрь. — Не хочу, — упрямо бросил Юнги, хотя зубы его уже начали слегка постукивать. — Не спрашивал, — коротко бросил Хосок. В следующее мгновение он наклонился, одна его рука обхватила Юнги под коленями, другая — плотно легла на спину. Прежде чем тот успел вскрикнуть, Хосок взвалил его себе на плечо, как непослушного котенка. Футболка сползла, обнажив спину и эти чертовы шортики. —Эй! Пусти! Идиот! —Молчи, — спокойно парировал Хосок, неся его через гостиную. Он чувствовал, как холодное, упругое тело бьется у него на плече, как тонкие ноги судорожно дергаются. — Решение принято. Спор окончен. Он донес его до кровати в гостевой комнате и не бросил, а уложил, как драгоценную и хрупкую дичь. — В следующий раз, — его голос был низким и очень четким, а рука на мгновение легла на голое холодное колено Юнги, заставляя того замереть, — если выйдешь в таком виде, я не стану тебя уговаривать. Я просто оставлю тебя там. И посмотрю, сколько твоей дерзости хватит, чтобы не стучать зубами. Понял? Юнги, красный от ярости и унижения, молча кивнул, не в силах оторвать взгляд от его руки на своем колене. Хосок тяжело вздохнул, убирая руку. — И переоденься. Прежде чем заболеешь и станешь еще большей проблемой. Он вышел, плотно закрыв за собой дверь. В гостиной он остановился, сжав кулаки. Перед глазами все еще стоял тот образ: бледная кожа, мурашки, развевающаяся футболка, дерзкий взгляд. И этот вкус на губах — ментол и вишня. Проклятый мальчишка. Он играл в опасную игру. И самое страшное было то, что Хосок уже не мог просто наблюдать со стороны. Он был втянут. По самые уши.