Останься, пока я помню

      Меня несут молча.       Не спрашивают, удобно ли. Не предупреждают о поворотах. Не пытаются заговорить.       Просто несут.       Ткань под спиной натянута туго, ремни фиксируют плечи и ноги, слегка давят. Я мог бы вырваться, если бы захотел. Мог бы разорвать их без особого усилия. Мысль приходит спокойно. Без желания проверить. Просто возможность.       Шаги ровные. Чёткие. Один ритм сменяется другим каждые несколько часов. Запахи тоже меняются. Все они пахнут глицинией, чтобы сбить след, но основной запах у каждого свой.       Первый пах травой и дымом костра.       Второй — металлом и потом.       Третий — рисом и чем-то сладким.       Они сменяются, не глядя мне в глаза. Передают меня так же, как передают оружие. Осторожно. Почти уважительно. Но всё равно — как вещь.       Сначала я думаю, что мне не доверяют. Боятся.       Потом приходит другая мысль.       Нет. Это чтобы маршрут нельзя было отследить. Чтобы ни один демон не смог вычислить дорогу по запаху одного человека. Хотя я и не понимаю, зачем повязку не снимают даже на привалах. Наверное, на случай, если я всё-таки сорвусь.       Наверное, разумно. Правильно. И всё равно внутри что-то сжимается.       Голоса вернулись почти сразу после прощания с сестрой. Сначала тихо. Как шёпот за стеной.       Теперь смеются ближе.       «Тебя прячут».       «Ты опасен».       «Нестабилен».       Я закрываю глаза.       Дыхание ровное. Сердце под контролем. Я больше не под препаратом — и мир снова громче. Запахи резче. Шаги тяжелее. Чужая кровь где-то далеко, в деревне, через которую мы прошли, ощущается почти физически.       Я не попросил остановиться. Не хочу показывать слабость.       Перед сменой носильщика повязку на несколько секунд сдвигают вверх — ровно настолько, чтобы поправить ремни. Когда меня опускают на землю, чтобы передать другому, я вижу небо. Всего маленький кусок. Синий. Спокойный.       «Интересно, сколько из них знают, что ты мог убить своих друзей?» — лениво тянет Аказа.       Я не отвечаю. Не знаю. Сил не осталось даже спорить о том, кого он называет друзьями.       Солнце движется. Тени становятся длиннее. Лес гуще.       Последний какуши пахнет водой и сосной. Его шаги мягче предыдущих. Он не разговаривает со мной, но дыхание у него неровное.       Боится. Не меня — скорее того, что может пойти не так.       Когда он наконец останавливается, вокруг тихо. Слишком тихо. Ни деревни, ни дороги, ни человеческих запахов. Только густой, непроглядный лес.       Он осторожно опускает меня на землю и, поколебавшись секунду, сначала снимает повязку, а уже потом развязывает ремни. Сквозь прорези маски я вижу только его глаза. Они ярко-синие. Неподвижные. Удивительно ясные.       — Здесь безопасно, — произносит он негромко. — Вас скоро встретят.       Вас.       Не «тебя».       Становится неожиданно тепло.       Какуши кланяется и отступает, не поворачиваясь ко мне спиной до последнего шага.       Медленно сажусь на землю, провожая взглядом носильщика, пока тот не скрывается между деревьями. Лес плотный, воздух влажный, пахнет мхом и старой древесиной. Где-то вдалеке течёт вода.       Сразу понимаю, что это не то же место, где жил Урокодаки-сан. Тут всё совсем иначе.       Место отдаленное. Запахов демонов не чувствую на много километров вокруг. Людей тоже. Странно. Даже запаха Урокодаки-сана не чувствую.       Несколько минут сижу в одиночестве. Тишина здесь другая. Не как после препарата Шинобу.       Живая.       В ней слышно всё — ветер в хвое, насекомых, далёкий плеск воды. И под этим — едва уловимое ощущение. Будто кто-то уже знает, что я здесь. Кто-то незнакомый.       «Кажется, у кого-то паранойя?» — тихо смеётся Гютаро.       Возможно. Но это чувство не уходит.       Я поднимаюсь на ноги и вдыхаю глубже, стараясь выровнять пульс. Раз меня оставили здесь, значит, Урокодаки-сан должен скоро прийти.       Сзади трескается ветка. Резко поворачиваюсь — замечаю знакомый силуэт. Не почувствовал его приближения. Ни запаха, ни шагов. Не понимаю, как он смог так скрыться от моего носа и слуха. Удивление проходит. На губах медленно расходится лёгкая улыбка. Напряжение внутри ослабевает.       — Урокодаки-сан, — склоняю голову.       Старик подходит ближе, остановившись прямо передо мной. Я не вижу, но чувствую, как его взгляд обводит меня с ног до головы.       — Танджиро, — тихо приветствует он. — Рад тебя видеть.       Глаза на секунду расширяются в удивлении.              «Рад»?       Слово цепляет неожиданно глубоко. Наверное, потому что я ждал совсем другого.       — Иди за мной. Поговорим в дороге.       Старик развернулся на пятках, спокойно зашагав в направлении, откуда пришёл. Уже через секунду я шёл справа от него, то и дело поглядывая в его сторону. Рядом с ним внутренний шум становился тише. Если потребуется, он отрубит мне голову, не сомневаясь.       Может, стоит попросить его сделать это прямо сейчас.       Прошло несколько минут. Слова так и не пришли. Хочу что-то сказать ему, но не знаю, как начать.       — Танджиро, — начинает внезапно, не поворачиваясь. — Ты о чем-то хочешь поговорить?       Брови сами ползут вверх. Я всё ещё не понимаю, как они это делают. Иногда кажется, что все умеют читать мои мысли.       — Да… — неуверенно протягиваю. — Хочу.       Седоволосый хмыкает. Едва поворачивает голову, после чего продолжает смотреть прямо.       — Хочешь поговорить о том, что ты нарушил данное мне обещание? — продолжает он.       Я останавливаюсь. Урокодаки-сан останавливается через несколько шагов, поворачиваясь ко мне.       — Как вы…       — Узнал? — договаривает он за меня. — У тебя всё на лице написано. Случившееся в квартале не разглашается обычным охотникам, но я не отношусь к их числу.       Старик кивает головой, призывая продолжить дорогу. Через несколько минут деревья редеют, и впереди показывается дом. Вокруг него — живая изгородь из глицинии, точно такая же, как у его прежнего дома. Мы молча проходим сквозь неё. Несколько секунд мы снова идём молча. Начинаю подозревать, что он и вправду читает мои мысли.       — Я дал вам обещание, — склоняю голову. — Но не смог сдержать его. Даже наоборот…       Седоволосый хмыкает. В его запахе нет ни намёка на злость или что-то ещё. Просто… спокойствие. Понимание. Поддержка?..       — Твоя сестра винила тебя за это?       — Нет, но…       — Тогда почему? — строго перебивает он. — Почему продолжаешь терзать себя этими мыслями?       Слова бьют, как хлёсткая пощёчина. От него это больнее.       — Просто… — замолкаю, пытаясь подобрать слова. — Просто я сорвался. Несколько раз. Не можете представить, какой гнев и ненависть я испытывал ко всем вокруг… И к себе.       — Могу.       Снова смотрю на него. В его запахе ничего не дрогнуло. Сердце бьётся так же спокойно. Не врёт.       — Но раскаяние — самая бесполезная вещь в мире, — он впервые поворачивается ко мне. — Им ты ничего не вернёшь назад. Значение имеет лишь то, что ты будешь делать дальше.       — Демоны не могут стать лучше… — шепчу в ответ.       Воздух резко сдвигается.       Удар в затылок.       «Он посмел сделать ЧТО?» — тут же отзывается Аказа.       В глазах на секунду темнеет. Пальцы сами сжимаются в кулак. Одно движение — и этот старик…              Я встречаюсь взглядом с его маской. Он даже не дёрнулся. Просто смотрит. Кулак разжимается. Тру затылок.              — Не хочу слышать от тебя и слова о том, что ты демон, — он поворачивается, продолжая идти вперёд. — Ты не демон, Танджиро. Иначе бы уже напал на меня за это.       Мы продолжаем идти дальше. Я тру затылок, но не от боли. Она давно прошла. Он говорит это так уверенно, что я почти верю. Наверное, поэтому и злюсь.       Выйдя из-за очередного дерева, я вижу небольшой деревянный дом. Урокодаки-сан спокойно направляется к нему, садясь на деревянную террасу.       — Подойди.              Подчиняюсь. Останавливаюсь в нескольких шагах перед ним.       — Сядь.       Сажусь, чуть откинувшись назад, и подтягиваю колени ближе.       — Закрой глаза и сосредоточься на дыхании.       — Сейчас?       — Сейчас.       Кладу подбородок на поджатое колено. Медленно закрываю глаза.       Первый вдох. Глубокий, ровный.       «Ты же не собираешься простить его за это?» — подаёт голос Аказа.       Выдох сбивается. Рваный, быстрый.       — Достаточно, — голос старика звучит строго.       Открываю глаза. Руки у него сложены на груди, а взгляд пронзает насквозь. Ощущение, что он видит всё моё естество.       — Я знаю о твоей проблеме с голосами монстров, что поселились у тебя в голове.       «Убей его за эти слова» — шипит Гютаро.       — Они не монстры! — вырывается громче, чем я хотел.       Слова повисают в воздухе. Я чувствую, как кровь приливает к лицу. Снова не сдержался.       Склоняю голову ниже.       — Простите…       Наступает тишина. Всего несколько секунд, но ощущение, что прошло несколько часов. Становится неуютно под его строгим взглядом.       — Как скажешь, — выдыхает он. — Но они подчиняют тебя, даже если ты этого не замечаешь.       Молчу. Мне не хочется спорить.       — Поэтому пока лекарство для тебя ещё разрабатывается, ты будешь учиться, — он подпирает подбородок кулаком. — Ты научишься не слушать их. Когда они говорят, решать всё равно должен ты.       «Так говорит, словно ты против» — цокает Аказа.       Помолчи.       Тишина снова опускается на террасу. Не гнетущая, а плотная. Как будто он даёт мне выбор, хоть его и нет.       — Ещё раз, — спокойно произносит старик. — Закрой глаза.       Я слушаюсь.       Вдох.       Воздух пахнет сырой древесиной и холодной водой из ближайшего ручья. В груди всё ещё что-то дрожит после вспышки.              «Он пытается нас вытеснить», — тихо говорит Гютаро.       «Пусть попробует», — усмехается Аказа.       «Он тебя никогда не поймёт», — едва слышимо шепчет Руи.       Как давно я тебя не слышал…       Выдох.       — Не прогоняй их, — добавляет он. — И не вступай в спор. Просто слушай своё дыхание.       Сжимаю пальцы на ткани хаори. Это сложнее, чем звучит. Они говорят громче, когда я молчу. Как будто проверяют границы.       «Ты знаешь, что он врёт».       «Ты знаешь, что ты не человек».       Сердце бьётся быстрее. Пальцы сжимают края хаори сильнее.       — Танджиро, — ровный голос рядом. — Кто сейчас решает, ускориться ли твоему сердцу?       Вопрос сбивает. Я не отвечаю. Не знаю, что должен ответить.       — Если это ты — замедли его.       Глубокий вдох-выдох.       Фокусируюсь на собственном пульсе, сбившемся с ритма. Пытаюсь. Не выходит. Ещё раз. И вдруг — на один удар реже.              Голоса не исчезают. Но отступают на шаг.       — Хорошо, — коротко кивает Урокодаки-сан. — Пусть они продолжают говорить. Это не важно. Важно — подчиняешься ли ты.       Внутри что-то сопротивляется. Словно часть меня не хочет отпускать их.       — Ты слишком долго слушал их, — продолжает он. — Потому теперь тебе кажется, будто без них внутри ничего не останется. Это ложь.       Слова задевают.       Я вспоминаю запах крови в квартале. Вспоминаю обрывки ощущений из деревни кузнецов. Вспоминаю, как легко было двигаться. Как просто ломались кости под моими пальцами.       Я был… таким сильным. Тогда я бы смог защитить сестру от любой угрозы.       «Ты скучаешь по этому», — тихо шепчет Аказа.       Пальцы дрожат.       — Открой глаза, — говорит старик.       Урокодаки-сан не сдвинулся ни на сантиметр. Он сидит спокойно, руки на коленях. Никакого напряжения. Или страха.       — Ты боишься себя, — говорит он ровно. — Не их. Никого другого. Только себя.       Не вопрос. Факт. Я отвожу взгляд.       — Боюсь, — признаюсь шёпотом. — Ещё Незуко. И Шинобу иногда… почти всегда, если       честно.       Это первые честные слова за долгое время. Урокодаки-сан кивает. Чуть слышно хмыкает.       — Страх — полезен. Он удерживает. Но если ты позволишь ему управлять тобой, то это будет куда хуже, чем если ты продолжишь слушать «их».       Снова тишина. Ветер шевелит кроны деревьев. Где-то рядом всплеск воды. Старик встаёт на ноги, разворачиваясь к дому.       — Сегодня ты будешь просто дышать, — говорит он. — Завтра попробуешь двигаться. А если останется время, научишься выбирать.       — А если я снова…       — Никаких «если», — обрывает он меня. — Прекрати принижать себя. Ты сильный, и ты знаешь об этом. Глупые отговорки ни к чему.       Спокойно. Без угрозы. Без колебаний. От его слов становится проще.       Голоса на мгновение прекращают бесконечный шёпот.       Я снова закрываю глаза.       Вдох.       Выдох.       Открываю глаза.       — Идём внутрь, ты наверняка устал с дороги, — старик жестом показывает проходить.       Дом встречает меня странным теплом. Стены деревянные, в некоторых местах проступают трещины. Камин не горит. Никаких лишних вещей почти нет. Только слабый запах глицинии держится в доме, будто въелся в дерево. Но почему-то здесь спокойно. Даже уютно.       Урокодаки-сан указывает пальцем на дверь слева.       Моя… комната?       С трепетом раздвигаю сёдзи, открывая себе вид на небольшую комнату. Небольшую, но в разы больше той, где я был в поместье Бабочки долгое время.       Прохожу на середину комнаты. Татами на полу, к которому я тут же дотрагиваюсь. Мешочки с запахом глицинии, к которой я уже привык. Сёдзи, которые можно закрыть. Ничего больше. Но она моя. Вся ведь? Целиком моя?       У меня никогда не было ничего своего. Оказывается, это приятно.       Урокодаки-сан останавливается на входе в комнату.       — Я хочу, чтобы ты был готов перед тем, как лекарство будет готово, — спокойно говорит он.       Непонимающе смотрю на него.       — Готов? К чему?       Он делает шаг внутрь. Чуть наклоняясь, оказываясь на одном уровне со мной, кладёт руку на плечо. Тяжёлая. Тёплая.       — Отпустить свою демоническую суть, — уже строже продолжает он. — Ты ничего не помнишь о том, чтобы быть человеком. Для этого нужна смелость. Стойкость. Демонам жить проще и сложнее одновременно.       Он на мгновение замолкает. Вижу, как его кадык дёргается.       — Ты помнишь, как легко тебе было решать всё силой. Как одно движение руки может оборвать чью-то жизнь, — его голос пропитан сталью.       Замираю. Открываю рот и тут же закрываю. Отвожу взгляд. Опускаю голову.       — Тебе нужно быть готовым отказаться от этой силы, чтобы жить, — он кладёт вторую руку мне на плечо. — Не выживать. Жить. Быть рядом со своей сестрой.       Тишина после его слов повисает слишком ровной. Будто он поставил точку — и дальше спорить уже не имеет смысла.       Сглатываю.       — Я… понял, — вырывается автоматически.       Не уверен, что это правда.       — Отдыхай, — говорит он. — Завтра продолжим.       Киваю. Не хочу спорить. Не с ним.       ---       Следующий день тянулся, как резина.       Сначала мы вернулись на террасу, где я дышал. Потом дышал возле ручья. Потом снова на террасе.       Старик менял место, как будто менял угол обзора. Чтобы я не цеплялся за одну опору. Чтобы я не делал из спокойствия привычку.       — Вдох, — говорит он.       Вдох.       — Выдох.       Выдох.       Всё просто. Пока не открываются рты внутри.       «Ты всё равно вернёшься к этому».       «Ты всё равно сорвёшься».       «Тебя просто дрессируют».       Я стараюсь не спорить.       Не отвечать. Но слова скользят внутри, оставляя свой мерзкий след.       Пульс ускоряется. Пальцы сжимают колени почти до хруста. Сегодня они особенно надоедливы. Хочется взять их за горло и сжать что есть силы.       Урокодаки-сан будто слышит это даже спиной.       — Кто сейчас решает?       Вопрос режет. Я зажмуриваюсь сильнее. Хочу сказать: «не я». Но это было бы ложью. Потому что даже если это они — я всё равно позволил.              Медленно втягиваю воздух.       Длиннее.       Глубже.       Пальцы на коленях разжимаются.       Пульс возвращается. Не сразу. Не послушно. Как упрямый зверь, которого тянут за ошейник. Но возвращается.       — Хорошо, — говорит он коротко. — Запомни ощущение. Это — ты.       «Он делает из тебя послушную куклу», — шипит Гютаро.       Я не отвечаю.       ---       Ближе к вечеру он заставил меня ходить по двору. Медленно и размеренно. Так, чтобы я чувствовал опору под стопой. Так, чтобы каждое движение было решением.       — Не спеши, — говорит он. — Спешка — твой главный враг.       Я пробую. И ловлю себя на том, что хочу ускориться.       Сразу.       Сорваться.       Проверить, насколько я быстрый теперь. Как легко я мог бы… раздавить что-то. Или кого-то.       «Покажи», — скалится Аказа.       Я останавливаюсь. Сжимаю зубы до треска. И делаю следующий шаг медленно. Своим. Это труднее, чем ломать дерево. Труднее, чем рвать плоть. Труднее, чем продолжать винить себя.       Урокодаки-сан не хвалит. Его запах никак не меняется. Просто кивает один раз, будто делает для себя молчаливую пометку.              ---              К ночи воздух становится холоднее.       Пахнет мокрой корой, дымом от костра и глицинией.       Внутри всё ещё шумно. Голоса не исчезли. Они просто притихли.       И это пугает сильнее. Потому что когда они молчат — я не знаю, ждут ли они. Или наблюдают. Или набираются сил, чтобы наброситься.       Урокодаки-сан долго смотрит на меня, сидя напротив. Я стараюсь смотреть в ответ. Каждый раз отвожу взгляд через несколько секунд.       Потом он встаёт.       — На сегодня достаточно, — он подходит к моей комнате, раздвигая сёдзи. — Ты будешь спать.       Я моргаю.       — Но… мне же нужно. Я ведь…       — Нужно, — отрезает он. — Ты почти человек. Без сна — невозможно очистить сознание. Ты прячешься в бодрствовании. В нём легче держаться себя в руках. А я хочу увидеть, что останется, когда ты его отпустишь.       Горло пересыхает. Я сжимаю ткань штанов на коленях.       — А если…       — Никаких «если», — он даже не повышает голос. — Ложись. Сейчас.       Подчиняюсь.       Комната темнеет быстро. Сёдзи закрыты. В щели просачивается тонкая полоска лунного света. Через несколько минут по ту сторону стены воцаряется неподвижная, ровная тишина.       Я ложусь на татами. Смотрю в потолок. Слышу ручей. Слышу, как ветер колышет глицинию. Слышу своё сердце.       Оно ровное. Слишком ровное.       И вдруг — голос. Не Аказа. Не Гютаро. Не Руи. Другой. Тихий. Холодный. Мой.       «Ты правда думаешь, что сможешь стать человеком? После всего, что ты сделал?»       Я не узнаю его. Но понимаю: это не они. Это я сам.       Закрываю глаза.       Вдох.       Выдох.       Пытаюсь дышать так, как он учил.       Вдох.       Выдох.       И где-то между выдохом и следующим вдохом земля уходит. Звуки глохнут, запахи исчезают, а я будто куда-то падаю.       Сначала становится тепло. Не от солнца. Домашнее. Уютное. Родное. Запах риса. Запах дерева. Смех — глухой, из другой комнаты.       Не вижу лиц. Только руки. Тёплые ладони на волосах. Пальцы, поправляющие воротник. Чей-то голос говорит моё имя. Так, как давно никто не говорил.       Я делаю шаг — и половица скрипит. Всё мгновенно глохнет. Смех обрывается, будто его перерезали. Я хочу обернуться.       Не могу.       Ноги двигаются сами. Не слушаются. Дверь в следующую комнату приоткрыта.       Там темно.       Но я знаю, что там кто-то есть. Я чувствую это так же точно, как запах крови. Внутри поднимается холод.       Не страх.       Предчувствие.       Я тянусь рукой — и пальцы дрожат.       «Не открывай», — шепчет что-то.       Я открываю.       Тепло исчезает.       Запах меняется. Сладкий. Густой. Слишком знакомый.       Я вижу пол.       Я вижу тень.       Я вижу руки.       Мои руки.       Не совсем мои.       Длиннее.       Грубее.       В чем-то густом и красном.       И я слышу собственный голос — чужой по интонации:       — Я… не хотел…       Но слова звучат так, будто оправдываюсь не перед ними. А перед собой. Кто-то в темноте всхлипывает. Звук слишком знаком.       — Почему ты не остановился?..       И в этот момент я понимаю, что я уже знаю ответ. Просто не хочу его озвучивать.       Я же не мог остановиться?..       Вскакиваю.       Резко.       Так резко, что перед глазами всё темнеет. Воздух в горле рвётся наружу. Слишком громко. Слишком быстро.       Ладони липкие. Смотрю на них — чистые. Но запах… будто всё ещё рядом.       Сердце бьётся так, будто я снова в бою.       Вдох.                    Выдох.       Не получается. Я пытаюсь вспомнить. Не выходит. В голове только обрывок: тёплый дом — и тьма за дверью. И вопрос, что отбивается эхом в моём черепе       «Почему ты не остановился?»       Сёдзи бесшумно раздвигаются. На пороге Урокодаки-сан. Он не бежит. Не суетится. Он уже здесь, будто стоял всё это время.       — Дыши, — говорит он.       Я смотрю на него. Пытаюсь. Как никогда стараюсь, потому что по-другому страшно.       Вдох — рваный.       Выдох — не полный.       Он подходит ближе и садится напротив.       — Смотри на меня, — ровно говорит он. — И дыши.       Я смотрю.       Маска неподвижна.       Но в этом спокойствии есть то, что держит крепче любых ремней.       Вдох.       Выдох.       Ещё раз.       Пульс медленно успокаивается. Не сразу. Плавно.       Тишина возвращается в комнату.       И только одна мысль не даёт мне окончательно успокоиться.       Если это был сон — почему он пах так правдиво?