Останься, пока я помню

      Глаза открываются раньше рассвета.       Не из-за кошмара — от тишины. Она здесь другая, не как в поместье Бабочки. Там тишина накрывала, как мягкое одеяло, приглушающее всё. Здесь она живёт: вода где-то недалеко, поющая птица, шелест леса.       Я лежу и слушаю.       Они тоже слушают.       Не шепчут. Не спорят. Только ждут, как если бы им было интересно, что я сделаю первым.       Вчерашний сон всё ещё на языке. Не картинкой. Запахом. Тёплый рис, дерево, и то сладкое густое, что не должно существовать в воздухе. Я провожу пальцами по татами — шероховатость возвращает в реальность. Ладони сухие. Чистые.       Всего лишь сон. Наверное.       Снаружи шевелится глициния. Её запах ровный, успокаивающий. Я вдыхаю, и внутри становится чуть легче. Не потому что я взял себя в руки. Потому что я убедился: ничего не происходит.       Сёдзи бесшумно раздвигаются.       Урокодаки-сан входит так, будто был здесь всегда. В руках у него поднос. Чаша с водой. Пар ещё держится. И маленькая миска риса.       — Сядь, — говорит он, ставя поднос на пол.       Я сажусь без вопросов. Он пододвигает чашу ближе. Аромат еды цепляет ноздри неприятным зудом, как пыль.       — Набери в рот воды.       Я моргаю. Пытаюсь понять, шутит ли он.       — Зачем?..       — Делай.       Тёплая вода касается языка. Непривычно. Это тепло кажется почти человеческим. Слишком мягкое. Я держу её во рту и сразу понимаю, что тело не хочет это принимать. Желудок сжимается в неприятном спазме, будто это что-то чужое.              Голоса оживляются.       «Смешно»       «Он думает, что ты станешь человеком, если поиграешь в человека»       Я сжимаю челюсть, удерживая воду. Глотать нельзя. Хочется выплюнуть. Внутри поднимается раздражение. Не голод, не ярость. Обычная злость на то, что мне неудобно.       — Ммм? — мычу я, надеясь, что он поймёт.       — Нельзя. Терпи.       Тяжело вдыхаю через нос и заставляю себя выдыхать медленнее, чем привык. Урокодаки-сан смотрит ровно.       Ждёт.       Секунды тянутся. Тепло постепенно остывает. Наконец он кивает.       — Выплюни.       Я выплёвываю в маленькую чашку, стоящую рядом. В горле сухо, будто я только что проглотил камень.       — Ещё.       Снова вода. Снова держу. На этот раз легче, потому что я уже знаю, где будет неприятно. Урокодаки-сан достаёт из миски одно зёрнышко риса и кладёт на ладонь.       — Теперь это. Не жуй и не глотай.       Я беру зёрнышко пальцами. Оно тёплое, чуть липнет к коже. Крошечное. Смешное. Рис ложится на язык. Внутри всё резко сдвигается. Живот сжимает спазмом, изнутри поднимается волна, требующая выплюнуть всё немедленно.       Голоса смеются громче.       «Выплюни»       «Ты же понимаешь, что это унижение?»       «Цепь на шее затягивается…»       Я держу.       Слюна собирается, хочется сглотнуть. Нельзя. Я чувствую, как пальцы сами тянутся к губам — выплюнуть, закончить, избавиться. И в этот момент где-то снаружи, совсем рядом с домом, слышится тихий шорох.       Не птица. Не вода. Как будто сухая бумага провела по дереву.       Я замираю.       Мышцы напрягаются, и вместе с ними — слух. В ту же секунду я хочу повернуть голову. Поймать. Увидеть. Понять. Уничтожить, если это опасно.       Рис во рту становится мокрой бумагой.       Урокодаки-сан не оборачивается. Даже не моргает. Он просто говорит, не повышая голоса:       — Не смотри. Я проверю.       В эту же секунду он выходит из комнаты.       Сжимаю челюсть. Шорох повторяется. Чуть дальше. Как будто кто-то проверяет, реагирую ли я. Кровь стучит в ушах. Очень хочется сорваться. Одним быстрым движением. Просто убедиться.       «Повернись»       «Там кто-то есть»       «А если это враг?»       Я не оборачиваюсь.       Мир сужается до одного: рис на языке и запрет. Плечи дрожат от напряжения. Я заставляю себя смотреть на деревянную планку пола перед коленями. Считаю трещины. Одну. Две. Три.       Шорох стихает. Через мгновение старик возвращается. Берёт чашу с подноса и протягивает её на вытянутой ладони.       — Выплюни.       Я выплёвываю рис в ту же чашку. Горло дергается в рвотном рефлексе. Я глотаю воздух, как будто только что удержал удар.       Стыдно за то, что дрожал. За то, что хотел обернуться. И одновременно внутри появляется едва заметное чувство, что я действовал вопреки им.       Урокодаки-сан встаёт. Смотрит на меня сверху-вниз.       — Хорошо.       Одно слово. Без похвалы. Без тепла. Но от него теплее, чем от любых других слов.       — Вы нашли? — спрашиваю я, вытирая уголок губ.       — Нет.       — А слышали?       — Нет. Но ты дрогнул. Этого достаточно, чтобы проверить.       Киваю. Внутри растекается тепло. Он заметил.       Он забирает поднос и поворачивается к выходу. У самой двери он останавливается.       — Сегодня будем делать это до тех пор, пока ты не перестанешь чувствовать отвращение к человеческой еде. Пока не перестанешь видеть врага в каждом шорохе. И пока не научишься удерживать себя, даже когда очень хочешь сорваться.       Шороха больше нет. Но ощущение, что кто-то следит остаётся. По крайней мере мне так кажется.       «Не выдумывай» — лениво тянет Гютаро, мерзко посмеиваясь.       Несколько минут спустя я один. Смотрю то в коридор, из которого доносятся тихие шаги Урокодаки, то на потолок, откуда, как мне показалось, доносился шорох. Ещё через несколько минут слышу звук ножа о дерево.       Поднимаюсь и выхожу в коридор. Дверь на улицу приоткрыта.       Снаружи старик сидит у низкого столика и чистит рыбу. Движения спокойные и уверенные, как если бы он делал уже это сотни раз. Кожа блестит серебром.       Запах бьёт сразу. Еда. Не кровь, не добыча, а просто еда. И от этого желудок снова болезненно сжимается.       Сажусь напротив. Молчу. Он тоже. Только нож тихо скребёт по доске.       — Урокодаки-сан.       Он не поднимает голову.       — Мм?       — Зачем вы это делаете?       Нож на секунду останавливается.       — Что именно?       — Всё это, — неловко чешу затылок. — Вода. Рис. Зачем пытаетесь приучить меня к человеческим привычкам? Лекарство ведь всё равно сделает меня человеком.       Он откладывает нож. Вытирает руки о ткань. Только после этого смотрит на меня.       — Лекарство поменяет твоё тело, — он кивает. — Но человеком тебя оно не сделает. Ничто не сделает тебя человеком, кроме тебя самого. Поэтому я и заставляю тебя жить как человек.       Хмурюсь. Не понимаю, о чём он. Он показывает пальцем в дом, на поднос, стоящий на кухне.       — Ты держал зёрнышко риса во рту так, будто для тебя это был яд, — голос спокойный, без насмешки. — А для человека это просто еда. Необходимость.       Молчу. Только сглатываю скопившуюся слюну. Мне сложно представить у себя во рту что-то, кроме демонической плоти.       — Лекарство наверняка причинит тебе боль, но быть может… — он шумно выдыхает. — Быть может, тебе будет проще стать человеком, если ты уже начнёшь жить как человек.       Он снова берёт нож. Срезает часть чешуи.       — Иначе ты останешься демоном, только в человеческом теле.       Я смотрю на его руки, что вновь запачканы жиром. И в этот момент снова чувствую то же самое. Тонкое. Чужое. Будто кто-то наблюдает.       Медленно поднимаю голову и смотрю куда-то в лес. Чую кровь животного. Взгляд где-то оттуда же. Опускаю голову обратно. Нет. Я не дам вам превратить каждый шорох во врага.       Внутри раздаётся тихий смешок. Скоро я перестану вас слышать. Я цепляюсь за эту мысль крепче, чем хотелось бы.       Урокодаки-сан больше ничего не говорит. Только продолжает чистить рыбу, будто мы обсуждали не мою природу, а погоду. Нож скользит под чешуёй, отделяя её короткими, точными движениями. Серебристые пластинки липнут к доске и пальцам.       Я смотрю на них слишком долго. На то, как легко отделяется лишнее. Как просто нож находит границу между тем, что нужно оставить, и тем, что можно снять. Даже теряю счёт времени — не понимаю, сколько секунд или минут прошло.              — Сходи за водой, — вдруг говорит старик.       Я моргаю.       — Что?       — За водой, — повторяет он спокойно, кивая в сторону ручья. — Ведро у входа.       Поднимаюсь без возражений.       Ведро оказывается легче, чем я ожидал. Почти невесомым. От этого на мгновение становится неловко: раньше я бы не заметил его веса вовсе. Сейчас замечаю всё. Шершавость ручки. Влажный воздух. Холод досок под ступнями.       Ручей недалеко. Его слышно с самого дома — ровный, журчащий звук, не похожий ни на кровь, ни на шёпот, ни на крик. Просто вода.       Я присаживаюсь, опускаю ведро — и в то же мгновение это чувство возвращается.       Не запах.       Не шаг.       Взгляд.       Тонкий, как натянутая нить, протянутый между лопатками. Словно кто-то смотрит из леса не на дом, не на тропинку, ни на что вокруг — только на меня. Внимательно, изучающе, с вызовом.       Пальцы крепче сжимаются на дужке ведра. Очень хочется резко обернуться. Проверить. Убедиться, что там никого нет. Или наоборот.       Вода переливается через край ведра и обдаёт пальцы холодом. Я смотрю, как капли сбегают по коже вниз, и заставляю себя остаться в этом движении. В этом ощущении.       Здесь.       Не в лесу.       Не в чьём-то взгляде.       Когда я выпрямляюсь, ощущение исчезает. Будто наблюдатель отступил на шаг, потому что я не дал ему того, чего он ждал.       «Гордишься собой?» — лениво спрашивает Аказа.       Я молча иду обратно.       У дома Урокодаки-сан уже разжёг огонь. Котёл тихо греется. Запах дыма смешивается с рыбой и глицинией.       — Поставь, — говорит он, даже не оборачиваясь.       Ставлю ведро рядом. Он кивает на тряпку.       — Протри стол.       Я смотрю на него, не скрывая недоумения. Почему я должен заниматься всем этим? Когда-то это меня не раздражало. Мне даже нравились такие простые вещи. Но сейчас это кажется мелким. Почти унизительным. Он, кажется, чувствует этот немой вопрос даже затылком.       — Человеческая жизнь состоит не только из сражений, — произносит он спокойным голосом. — Привыкай.       Тряпка влажная, чуть пахнет золой. Я веду ей по дереву слишком сильно — так, что стол чуть сдвигается. Урокодаки-сан сразу поднимает взгляд. Он медленно проводит ладонью по воздуху, пытаясь показать мне, как правильно.       — Мягче.       Я замираю. Сначала представляю в голове, сколько должен приложить силы. Потом пробую снова. Медленнее. Осторожнее.       Странно, но это труднее, чем ударить. Труднее не из-за усилия. Из-за того, что здесь нельзя решать всё силой. Это так скучно.       — Ты всё ещё думаешь руками, — говорит старик.       — А чем ещё думать? — вырывается у меня прежде, чем успеваю обдумать слова.       Он вновь поднимает голову. Смотрит внимательно. Пытаясь понять, моя ли это вообще мысль. Затем едва касается указательным пальцем моего лба.       — Вот этим.       Отвожу взгляд. Потому что звучит слишком просто. И потому что это скорее всего правда. На мгновение мне снова кажется, что за спиной кто-то есть. Не шорох — просто знание.       Я не оборачиваюсь. Пусть пытаются дальше.       Тряпка продолжает ходить по столу. Вперёд. Назад. Вперёд. Назад. Пальцы слушаются, хотя внутри всё кричит, что это бессмысленно. Что один удар решил бы всё быстрее. Но здесь так не получится.       Урокодаки-сан продолжает следить за нагревающимся котлом, изредка подливая воды и поднимая взгляд.       Монотонные движения рук всё сильнее утягивают в мысли. Я думаю о словах сестры: «Снова станешь моим братом». Думаю: хочу ли я стать тем Танджиро, которого она во мне видит?       Тот наверняка был слабым, раз позволил всему случиться. Если бы тогда был теперешний Танджиро, он наверняка не дал бы никого в обиду.       Хочу ли я снова стать слабым?       «Ты знаешь ответ, Танджиро», — неожиданно серьёзно встревает Аказа. — «Ты хочешь силы. Хочешь иметь возможность защитить. Став человеком, ты станешь слабым червём. Как раньше.»       Стискиваю зубы. Он нащупал то, что я сам не хочу произносить. Но могу ли я позволить себе согласиться с этим, если сестра прошла через столько трудностей, в попытке вернуть меня прежнего? Она наверняка расстроится.       «Младшие никогда не поймут старших», — тихо подаёт голос Руи. — «Её защита — приоритет. Даже если она с этим не согласна»       Хочу согласиться. Очень хочу. Но ведь Незуко…       Щелчок.       Несколько раз моргаю, растерянно смотря на пальцы перед глазами. Урокодаки-сан стоит сбоку стола. Это он щёлкнул пальцами.       — О чём задумался, Танджиро?       Кладу тряпку на стол. Опираюсь спиной о стол и смотрю прямо на него.       — Я не уверен… — на секунду замолкаю. — Что хочу становиться человеком.       Слова повисают между нами. Я жду, что он разозлится. Или хотя бы дрогнет. Запах Урокодаки-сана не изменился. Остался таким же, будто я сказал что-то обыденное. Он лишь кивает.       — Потому что боишься потерять силу? — спрашивает он, не повышая голоса. — Боишься стать слабым?       Медленно киваю, будто признаюсь в преступлении. Он молчит. Долго. Так долго, что я начинаю слышать, как трещит огонь в котле.       — Лекарство будет у нас через несколько дней, — на выдохе произносит он. — У тебя есть время, чтобы обдумать своё решение. Я не стану заставлять тебя делать то, чего тебе не хочется. В последнюю очередь я бы поступил с тобой так. Это должен быть только твой выбор.       Он отворачивается к котлу, давая понять, что разговор на этом окончен.       А я остаюсь стоять, не зная, чего ожидал от него больше — спора или осуждения. Наверное, чего угодно, кроме этого спокойствия. Потому что теперь спрятаться не за что. Не за сестру. Не за Шинобу. Не за лекарство. Не за «так будет правильно».       Только я.       Медленно сажусь обратно на пол у стола. Тряпка в ладони уже стала сухой. Пахнет золой, сырой водой и деревом.       Слишком просто.       Слишком по-человечески.       И от этого особенно страшно.       Если я откажусь — это будет не срыв. Не будет чья-то вина или чужая воля, навязанная мне.       Это буду я.       Моё решение.       Моя ответственность.       Мысль ложится внутри тяжёлым камнем. Я опускаю взгляд на свои руки. Сильные. Быстрые. Опасные. Руки, которыми можно защитить. Или убить.       Я помню, как легко ломались кости. Как просто было двигаться в ярости. Как мир становился яснее, когда в нём оставалась только сила.       И помню другое.       Как смотрел на Незуко и видел не сестру. Помеху. Препятствие. Шум.       Становится холодно, хотя воздух по-прежнему тёплый от котла. Вот правда, от которой я всё это время бегу. Но знать её — ещё не значит суметь выбрать.              Мне страшно не стать человеком. Мне страшно остаться демоном. Потому что если я останусь таким ради силы — однажды этой силы может хватить, чтобы защитить её от всего мира.       Но может не хватить, чтобы защитить от себя.       — Урокодаки-сан, — голос звучит хрипло.       Он не оборачивается.       — Мм?       Я с трудом сглатываю.       — Если я приму лекарство… я стану слабее.       — Да, — уверенно отвечает он.       Никаких утешений. Никакой лжи.       Просто да.       Смотрю в его спину ещё несколько секунд.       — Тогда… — слова цепляются друг за друга. — Тогда как мне защищать сестру? Я ведь стану таким… хрупким.       — Разве твоя сестра слабая? — спрашивает он.       Медленно качаю головой.       — Тогда почему ты заранее решаешь, что станешь таким?       И снова — без паузы, без сомнений. Как будто для него это очевидно. Как будто жизнь и должна так работать.       Я опускаю голову.       — Я подумаю, — выдыхаю наконец, чувствуя, как внутри всё замирает.       — Этого достаточно, — отвечает он.       ---       Следующие три дня тянутся вязкой резиной. Тёплая вода. Зёрнышко риса. Миска. Ручей. Уборка в доме. Дрова, которые нужно складывать ровно, а не быстро. Паузы, в которых Урокодаки-сан не говорит ничего, но каким-то образом заставляет меня слышать себя громче, чем голоса.       На второй день, когда я снова держу во рту рис, вдруг приходит мысль. Тихая, но отчётливая, без примеси чужой воли. Если я останусь демоном, этот страх никогда не исчезнет. Не страх врагов — страх перед собой.       Что однажды проснусь и не узнаю своих рук. Или узнаю, но мне будет всё равно. Лучше быть слабым человеком, который боится за сестру, чем сильным чудовищем, которое боится самого себя.       С каждым разом еда становится чуть менее чужой. Не приятнее. И точно не вкуснее. Просто перестаёт ощущаться оскорблением. С каждым разом я чуть меньше сжимаю пальцы, когда чувствую на себе взгляд.       Он никуда не исчезает. Наоборот, иногда мне кажется, что наблюдатель стал смелее. Будто подходит ближе, когда понимает, что я не бросаюсь на поиски. Шорохи случаются редко. Почти никогда — дважды подряд. Всегда в разное время. Всегда так, чтобы я не мог быть уверен.       Иногда это сухой звук у стены дома. Иногда — ощущение, будто кто-то стоит между деревьями, хотя там только тени. Иногда — просто знание. Тонкое. Чужое. Терпеливое.       Урокодаки-сан его не слышит. Но каждый раз видит мою реакцию. В каждом лишнем вдохе. В каждом сбитом движении. В каждом взгляде, который я слишком долго держу в одной точке.       — Опять? — спрашивает он однажды вечером, даже не поднимая головы от связки глицинии, которую перевязывает новой верёвкой.       Я молчу секунду, потом киваю.       — Да.       Он затягивает узел.       — Я всё ещё ничего не нашёл и не почувствовал, — говорит он. — Не позволяй тревоге решать за тебя. Что ты хочешь сделать сейчас?       Смотрю на собственные руки.       — Ничего.       — Хорошо.       Больше он ничего не сказал. Но почему-то именно это «хорошо» удерживает лучше всего.       ---       На четвёртое утро Урокодаки-сан уходит ещё до рассвета. Я просыпаюсь от пустоты в доме.       Его нет.       Запах есть — старый, на татами, на дереве, на чаше у входа, но свежего нет. Только холодный след.       На веранде лежит записка. Короткая. Одно слово: «Жди».       Ни объяснений, ни времени. Я сажусь на пороге и жду. Мне всё ещё неуютно, когда остаюсь совсем один. Слушаю лес. Слушаю ручей. Слушаю себя. Голоса сегодня тише обычного.       Это не успокаивает.       — Пошёл за лекарством, — говорю вслух, сам не знаю зачем.       «Или за ядом», — лениво тянет Гютаро.       Не отвечаю.       Я уже знаю, что хуже спора — согласие с ними.       День ползёт медленно.       Не позволяю себе уйти куда-то дальше нижней ступеньки террасы. Не потому что боюсь ослушаться. Потому что впервые за долгое время чувствую себя не запертым, а… оставленным наедине с выбором.       Я представляю, как он вернётся. Как поставит передо мной лекарство. Как посмотрит тем же спокойным взглядом и ничего не скажет, потому что уже всё сказал раньше. И понимаю, что до сих пор не принял решение до конца.       Ни сердце, ни голова не дают ответа. Во мне только страх.       А этого мало.       К полудню ощущение чужого внимания возвращается. Сильнее прежнего. Теперь уже не тонкой нитью между лопатками. А как будто весь лес выпрямился и смотрит.       Я вглядываюсь в чащу. Глициния висит неподвижно. Ни ветра. Ни птиц. Слишком тихо.       Медленно поворачиваю голову в другую сторону.       Никого.       Но это «никого» выглядит неправдоподобно. Как нарисованное.       Я делаю шаг назад. По спине пробегает холодок, и впервые хочется не проверить, а уйти.       И в этот момент слышу знакомые шаги.       Урокодаки-сан выходит из леса так же спокойно, как всегда. В руках у него деревянный ящик, перевязанный тканью, а на поясе висит его привычный меч. Запах от ящика почти неуловим. Травы. Лекарство. Металл.       Старик подходит и смотрит на меня внимательно. Дольше обычного.       — Ты решил? — только и спрашивает он.       Мир сужается. До ящика. До его рук. До нарастающего гула в ушах и бешено бьющегося сердца. Голоса внутри молчат.       Как будто им тоже важно услышать это.       Я смотрю на ткань, которой перевязан ящик. На узел. На потёртый край дерева. На собственные пальцы, которые вдруг стали слишком тяжёлыми. Потом поднимаю взгляд на Урокодаки-сана.       — Я… — говорю тихо. — Готов.       Горло пересыхает, но теперь уже поздно забирать слова назад. Сердце резко замедляется, как по щелчку.       — Я боюсь остаться таким, хотя бы на секунду дольше.       Маска ничего не выражает. Но старик кивает. Всего раз. Этого достаточно.       Он проходит в дом, сразу же следуя в мою комнату, ставит ящик у низкого стола и развязывает ткань. Внутри — маленький футляр, обёрнутый ещё в один слой, и шприц, аккуратно уложенный рядом.       В животе холодеет.       Это уже не мысль. Не предположения и не мои представления.       Это по-настоящему.       Урокодаки-сан набирает прозрачную жидкость в шприц. Его пальцы ни разу не дрогнули.       — Запомни своё решение, — говорит он, не поднимая головы. — Когда станет больно, держись за него.       Я ложусь на привычном футоне. Спина прямая. Руки вдоль тела.       Киваю.       За окном тихо. По спине медленно ползёт холод, будто кто-то стоит прямо за мной и ждёт, когда я дрогну.       Дом будто вдруг перестаёт стоять на земле так крепко, как стоял секунду назад.       Игла касается кожи. Урокодаки-сан смотрит на меня ещё раз, не спеша вводить. Ждёт окончательного ответа.       Уже поздно отступать.       Киваю.       Игла входит под кожу почти без боли. Поршень медленно уходит вниз.       И в тот же миг по телу проходит первая волна боли. Вены на руке вздуваются, становятся твёрдыми, будто под кожей натянули проволоку. Пальцы вжимаются в простыню сами собой.       Я вскидываю взгляд наверх и вижу на потолке глаз. Чужой. Немигающий. В зрачке горит кандзи «Четвёртая Высшая».       Урокодаки-сан замечает, куда я смотрю, и резко поднимает голову. Его рука уже тянется к мечу — он понял быстрее меня. Но поздно. Раздаётся звон бивы.       Запах глицинии исчезает первой. Запах дома рвётся, как тонкая ткань. Пол уходит из-под ног. Старик срывается с места, одной рукой уже хватая меня за плечо, другой — обнажает клинок на поясе.       Комната складывается внутрь самой себя.       Стены становятся выше.       Темнее.       Чужими.       Дерево сменяется бесконечными лестницами, бумажными перегородками, пустотой, в которой нет ни неба, ни леса, ни ручья. Лестницы уходят вверх и вниз, пока не сливаются с темнотой. За перегородками — тишина, но я чувствую: там кто-то есть. Много. Ждут.       Только скрип. Только чужое пространство. Только запах демонов, ударивший в лицо так резко, что на секунду перестаю дышать.       И где-то в этой бесконечной тьме, раньше, чем я успеваю поднять голову, внутри раздаётся тихий, довольный смешок.       Будто всё это время меня осторожно подталкивали именно сюда.