Люби мене~♡

Дверь ее собственной квартиры захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Тишина, ее встретившая, была глубокой и спокойной, но сейчас она казалась подавляющей. Шарлотта скинула каблуки, громко цокавшие по паркету, и, стоя босса на холодном полу, почувствовала, как ее тело наконец-то расслабляется — но лишь для того, чтобы осознать весь спектр неприятных ощущений. Сначала была всеобщая усталость, истома во всех конечностях. Потом тупая похмельная головная боль. Но глубже, внизу живота, было что-то другое. Не просто ссадная болезненность после… после того. Это было странное, тревожное привкус, легкий внутренний ожог, словно от лишнего трения или… она боялась думать о чем. Она быстро пошла в спальню, сбросила ту же смятую блузку и юбку, словно желая сбросить с себя и чувство той ночи. Надев мягкие брюки и большой свитер, она почувствовала себя чуть-чуть защищеннее. Потребность двигаться, делать что-то привычное, была неотразима. Она вспомнила о незаконченном платье — вечернем платье , над которым работала уже несколько недель. Осталось немного доделать , но нити именно нужного оттенка слоновой кости закончились. Это была цель. Простая, понятная. Пойти в магазин хозяйствиних товаров за несколькими катушками ниток. Выходя на улицу, она бессознательно опустила голову, пытаясь скрыть лицо. Свет зимнего дня был бледен и неприветлив. Проходя мимо аптеки с ярким неоновым крестом, она сначала прошла мимо. Но шагов через десять остановилась. Тот внутренний ожог… путаница циклов из-за стресса… первый раз без защиты… Ужасная, холодная логика вывела ее к очевидному выводу. Она развернулась и решительным шагом вошла в аптеку. Внутри пахло лекарством и покоем. Она быстро нашла нужный стенд. Тесты стояли строчкой, яркие упаковки обещали «точность с первого дня». Она взяла самый простой, не смотря на цену, и быстро пошла в кассу, избегая взгляда аптекаря — приветливой пожилой женщины. Но, однако, она бросила на нее сочувственный взгляд, видя бледное, напряженное лицо девушки. – Все будет хорошо, голубушка, – тихо сказала она, давая остальное. Шарлотта только кивнула, сжав маленькую коробочку в кармане куртки так, будто это была взрывчатка. Затем последовал магазин хозяйственных товаров. Яркое освещение, запахи новой ткани и дерева. Она нашла нужные нити, долго выбирая оттенок, стараясь полностью сосредоточиться на этом скудном выборе. Это была медитация. На секунду она могла забыть о синяках на шее, о боли в низу живота, об лице Майкла, обезображенном болью, и камином лице Джона, разбитим виной. Вернувшись домой, она бросила пакет с нитями на рабочий стол у манекена, но коробочку с тестом бессознательно зажала в руке. Теперь избежать было невозможно. Она ушла в ванную. Процесс был механическим. Чистые руки, распакованный тест, неловкие движения. Две минуты ожидания показались вечностью. Она сидела на краю ванной, глядя в стену, стараясь не думать ни о чем. Затем взгляд упал на маленькое окошко. Одна полоска. Чистая, яркая. Только одна. Накрывшее ее облегчение было таким интенсивным, что она чуть не упала. Она всхлипнула, прижав ладони к лицу. Не беременна. Слава Богу. Но это облегчение было отравленным. Оно не устраняло боли, не стирало памяти, не латало расколотого между тремя людьми доверия. И это не устраняло того странного привкуса внутри, которое тревожило ее все больше. Она взяла телефон и, недолго думая, записалась на прием к гинекологу на ближайшее время - завтра утром. Потом, с отчаянием бросилась к работе. Манекен с полуготовым платьем стоял в углу ее маленькой мастерской. Шарлотта включила неяркую лампу, взяла иглу и нить и принялась пришивать кружев. Это была тонкая, кропотливая работа, требовавшая полной концентрации. Каждый стежок был маленьким актом контроля. Игла входит, значит, нить затягивается. Всё просто. Все ясно. Здесь нет места сбивчивым чувством, алкогольному опьянению или болюсным признанием в тесном коридоре. Только ткань, нить и цель – создать что-то красивое из хаоса. Эта механическая работа действовала как настоящая медитация. Дыхание замедлилось, руки перестали дрожать. На несколько минут она потерялась в ритме стежков, в шелесте кружев. Это был ее мир. Безопасный предполагаемый. Вдруг телефон на столе завибрировал и спел. Мелодия была уникальной – гитарный риф из одной из песен, которую часто играл Майкл. Сердце Шарлотты болезненно сжалось. Она смотрела на экран, светящийся именем Майкл. Звонок был столь нежелательным и в то же время ожидаемым. Она не собиралась брать. Но потом подумала о его лице утром, боли в его глазах. И о том, что она просто убежала. Она взяла трубку. – Чарли? — его голос звучал напряженно, слегка вздохнув, словно он бежал или только остановился. – Ты… ты дома? – Да, – коротко ответила она. – Я сейчас приеду. Не возражай. Я… я побывал в аптеке. Поговорил с врачом-знакомым и с аптекаршей. Я купил… то, что они посоветовали. Для предотвращения последствий. Он говорил это быстро, сбито, стесняясь, но решительно. Шарлотта почувствовала новую волну слез. Он не сердился? Не винил? Он… беспокоился о ее здоровье? Настолько практично и конкретно? – Майк… тебе не надо… – Нужно, – он прервал ее, и в его голосе снова появилась знакомая твердость. – Я буду через пятнадцать минут. Пожалуйста, просто открой дверь. Он положил трубку. Она сидела с телефоном в руке, чувствуя, как ее временное спокойствие разбивается на куски. Тем временем в квартире Джона царила мертвая тишина. После того как Шарлотта убежала, а Майкл, бросив на него последний вспыхивающий взгляд, удалился в свою комнату и через минуту вышел уже в куртке и вышел, не сказав больше ни слова, Джон остался один. Он долго стоял в том же коридоре, чувствуя холод пола под босыми ногами. Потом медленно пошел в свою спальню. Воздух здесь все еще пах алкоголем, духами Шарлотты и чем-то тяжелым, телесным. Он должен был убрать. Сделать что-нибудь нормальное. Он сорвал простыню с кровати, скомкал ее и бросил в угол. Потом взял влажную тряпку и принялся мыть тумбочку, стирая пыль и следы от бутылок. Движения были резкими, механическими. Он старался не смотреть на кровать. Но когда он наклонился, чтобы поднять брошенную подушку, его взгляд упал на матрас. Там, на серой полосе обнаженного матраса (простынь он уже снял), лежало небольшое, но ужасно яркое пятно. Бурая, немного кристаллизованная. Пятно ее крови. Все звуки снаружи вдруг приглушились. Джон замер на полусогнутых ногах, его рука с тряпкой повисла в воздухе. Он смотрел на это маленькое пятно, и его сердце сначала замерло, а потом стало биться с такой яростной силой и болью, что в глазах потемнело, а в груди ощутил резкий укол. Едва не стало. Это было физическое ощущение — тупой удар под ребра, за которым последовали волны тошноты и головокружения. Он схватился за край кровати, чтобы не упасть. Вот оно. Наиболее весомое, неизбежное доказательство. Не синяки (их можно было списать на грубую игру), не разбита память (их можно было отрицать). Вот это крошечное свидетельство разрыва, боли, перехода через порог, который больше не переступить назад. Ее кровь. Пролитая на его кровати во время того, когда он, увлеченный страстью и алкоголем, не помнил. Его вина превратилась из абстрактного чувства в нечто твердое, реальное, что оставило след в материи мира. Он понял в этот момент что-то важное: можно говорить о треугольнике, о общей договоренности, о любви к одной девушке на двоих. Но боль наносится в одиночку. И следы этой боли тоже остаются поодиночке. Он опустился на колени у кровати, не сводя глаз с пятна. Его руки беспомощно лежали на коленях. Он думал о том, как она проснулась здесь с самого утра. Как она увидела это. Как она чувствовала ту боль. Как она дрожала в коридоре. "Я причинил тебе боль?" Теперь он знал ответ. Да. Физический. Эмоциональный. Он разрушил нечто хрупкое не только между ней и собой, но и в этом хитром балансе, который они пытались выстроить втроем. Он схватился за волосы, сжимая пряди в кулаках. Тишина в квартире гудела ему в ушах. Где-то там была Шарлотта, которой наверняка так же больно и страшно. Где-то там был Майкл — его лучший друг, которому он причинил боль хуже любой драки. А он сидел здесь на полу у пятна крови любимой девушки, осознавая, что никакие слова не смогут исправить тот факт, что это пятно существует. Он не знал, что делать дальше. Но знал одно: теперь просто убрать это пятно было бы новым преступлением. Она должна была остаться. Напоминанием. Жаждой. Тем временем у Шарлотты звонил звонок в дверь./ Это был вопрос на миллион. Шарлотта задумалась. Раньше это казалось выходом – не обижать никого, не делать выбора. Теперь это напоминало ловушку. – Я не знаю, Майк. Сейчас ничего не знаю. Кроме того, что мне больно, и я боюсь.Майкл стоял на пороге. Он не выглядел так, как обычно, уверенно и с легкой иронией в глазах. Он казался мятым, усталым, но его голубые глаза были наполнены такой искренней, неумолимой заботой, что у нее перехватило дыхание. В руках он держал небольшой аптечный мешочек. – Чарли, – просто сказал он, и это одно слово звучало как просьба о прощении за утреннюю резкость, как признание собственной беспомощности, и как обещание защиты. Она молча отступила, впуская его. Дверь захлопнулась. Майкл поставил котомку на комод в прихожей, а потом, не говоря больше ни слова, обнял ее. Это не был страстный объятия любовника, это были крепкие, защищающие объятия человека, желающего убедиться, что ты цел. Он прижал ее к себе, его подбородок коснулся ее виска. Она почувствовала тепло его тела, запах свежего воздуха на куртке и что-то еще — постепенно растекающееся напряжение. – Я так переживал, – прошептал он ей в волосы. – Боже, Чарли, я так переживал. Затем он отступил, держа ее за плечи, и осторожно, нежным прикосновением губ, поцеловал ее в щеку. Это прикосновение было теплым, неприхотливым, полным нежности, резко контрастировавшей с грубыми следами, оставшимися на ее шее с другой стороны. – Давай посмотрим, что там я накупил, – сказал он практически, пытаясь вернуть ситуацию в русло чего-то вразумительного, контролируемого. Они перешли в маленькую кухню. Майкл разложил содержимое котомки на столе: упаковку экстренной контрацепции (он даже не отрицал это), обезболивающие таблетки (не наркотические, но сильные), антисептический раствор, мягкие салфетки, мазь от синяков и даже упаковку травяного чая «для успокоения». — Я поговорил с Марией Петровной, аптекаршей. Она… она многое посоветовала. А потом звонил Олегу, потому хирургу-знакомцу. Он сказал, что если есть дискомфорт или кровотечение, лучше показаться. Независимо от теста, – он говорил, избегая ее взгляда, сортируя коробочки. Его уши были алыми. Эта практическая забота была его способом справиться с ситуацией, с собственными чувствами ревности, боли и страха ее потерять. – Спасибо, – тихо сказала Шарлотта, садясь на стул. Она чувствовала себя одновременно смущенной и невероятно благодарной. Он не ругал ее. Не винил. Он просто был здесь. – Я… я уже записалась к гинекологу. На завтрашний день утром. Майкл кивнул, выглядя облегченным. – Хорошо. Это верно. Я могу поехать с тобой, если хочешь. – Нет! – вырвалось у нее резче, чем она планировала. Увидев, как его лицо снова хмурилось, она добавила мягче: — Просто… мне нужно самой. Понять все. Поговорите с врачом. Он молча согласился, но в его глазах читалось понимание. Он знал, что часть этого "нужна самой" касается его самого и Джона. – Я приготовлю тебе чаю, – предложил он и, не дожидаясь ответа, принялся за чайник. Его руки, обычно спокойные и уверенные, едва заметно дрожали. Сидя на кухне под мягким светом люстры, они пили чай. Тишина не была неудобной. Она была насыщена несказанным. Майкл первым нарушил молчание. – Я не должен на тебя кричать утром. И… бросать обвинения. Просто увидеть тебя такой… и эти следы… — он остановился, сжав кружку так, что ногти побелели. – Это было словно кто-то ударил меня по животу. Я забыл о нашей договоренности. Забыл обо всем, кроме того, что тебе, должно быть, было больно и страшно. – Мне было страшно, – призналась она, глядя в свой чай. – И больно. И я ничего не помнила. Это было хуже всего. – А теперь? – осторожно спросил он. — Помнишь что-нибудь? Она покачала головой. - Только отрывки. Но… внизу живота все еще удивительно чувствуется. Словно прижигает. Лицо Майкла стало еще более суровым. — Олег говорил, что такое может быть от… разрыва или раздражения. Вот почему тебе обязательно нужен врач. – Он протянул руку через стол и накрыл ее ладонь своей. Его рука была большой и теплой. – Чарли, я… Я не знаю, что делать с Джоном. Я знаю, что мы условились. Но, увидев это… услышав, что он не помнит… Это выглядит ужасно. Я злой на него. Очень злой. Но я тоже злой на себя. Потому что я согласился на этот глупый треугольник. Я думал, что мы можем контролировать чувства. Она перевернула свою руку и сжала его пальцы. – Мы все думали, что можем. Он взглянул на нее, и в его глазах снова появилась уязвимость. – Ты… ты еще хочешь этого? Треугольника? После всего? Это был вопрос на миллион. Шарлотта задумалась. Раньше это казалось выходом – не обижать никого, не делать выбора. Теперь это напоминало ловушку. – Я не знаю, Майк. Сейчас ничего не знаю. Кроме того, что мне больно, и я боюсь. Он кивнул, принимая ответ. Они допили чай. Майкл помог ей убрать на кухне, потом убедился, что она приняла обезболивающее, и осторожно нанесла мазь на синяки на ее шее. Его прикосновения были невероятно нежными, профессиональными, без малейшего намека на страсть. Это была забота врача о пациенте, любимом о любимой. – Я останусь на ночь здесь, на диване, – сказал он решительно, когда все было кончено. — Если тебе станет хуже или будет страшно. Она не возражала. Его присутствие в квартире было не навязчивым, а охранным. Она дала ему одеяло и подушку. Когда она легла в своей постели, то знала, что он за дверью. И эта мысль позволила ей наконец расслабиться и заснуть глубоким, бесосновным сном. Тем временем в квартире Джона была адская тишина. После того как он опустился на колени у пятна крови, воспоминания стали возвращаться. Не четко, но достаточно. Он помнил . Помнил, как Майкл пошел в спальню брать этот звонок — от бывшей девушки, как выяснилось позже. Помнил, как они с Шарлоттой остались в гостиной наедине. Музыка играла тихо. Она сказала что-то о том, как холодно, и он дал ей свою флисовую кофту. Она запахла его духами и своими. Потом ее взгляд. Большие карие глаза, глядя на него без защитной стенки, которая обычно была между ними из-за присутствия Майкла. У них была своя динамика – тихая, более наблюдательная. И в этот момент он увидел в ее взгляде не только дружбу или дружбу. Он увидел любопытство. Сомнение. Возможность. А если бы Майка не было здесь?— словно произнес этот взгляд. Алкоголь притупил осторожность. Договоренность о треугольнике вдруг перестала быть абстрактной идеей. Она стала разрешением. Желанием, которое он удручал месяцами, вырвалось наружу. Он помнил первый поцелуй. Она сначала замерла от неожиданности, а потом ответила. Помнил ощущение ее тонкого тела под руками. Помнил шепот: "Мы ведь можем? Это же позволено?". Потом – спальня. Темнота. Поспешные, неловкие движения. Ее "ой", когда он задевал ее одежду. Свое нетерпение. Помнит, как она сказала что-то тихо: "Я... я не...". Он не слушал. Или не расслышал из-за музыки и алкоголя в крови. Или просто не хотел слышать. Помнит резкий вдох, ее напрягшееся под ним тело. Постоянный выдох боли. И свое собственное удивление, смешанное с диким триумфом и мгновенной ужасной осознанностью произошедшего. "Ты... это первый раз?" – зашептал он тогда. В ответ только тихое всхлипывание. А потом… потом чувство вины стало таким сильным, что его мозг, по-видимому, просто отключился. Алкоголь сделал остальные. Он продолжал двигаться, уже не чувствуя ни триумфа, только безобразное удовольствие и нарастающий ужас. А потом – провал. И вот теперь эти воспоминания били по нему с новой силой, каждое — как удар кнутом. Он не просто "не помнил". Он помнил хуже всего. Он помнил ее боль и свое безразличное к нему отношение в тот момент. Я причинил тебе боль? Теперь он знал это совершенно точно. И знал, что это было хуже неосторожности. Это было полное игнорирование ее состояния, ее слов. Он поднялся с пола, его ноги занемели. Подошел к окну и облокотился о холодное стекло. Где-то там, в этом городе, она была одна (или с Майклом?) и испытывала ту же боль, которую он помнил теперь так ясно. Тревога за нее превратилась в физическое мучение. Ее головокружение утром, ее бледное лицо, ее попытка убежать – все это теперь имело ужасное объяснение. Он не просто взял ее в первый раз. Он взял его жестоко, неловко, почти насильно, скрываясь за ширмой общей договоренности. Он хотел позвонить ей. Просить прощения. Кричать о своем раскаянии. Но его рука не подчинялась. Что он мог сказать? "Извини, я вспомнил, как сделал тебе больно? " Это лишь обострит ее собственные воспоминания. А Майкл… Майкл знал теперь большую часть правды. Джон оставался у окна до самого утра, не в состоянии уснуть, чувствуя вес своей вины и пылкую тревогу за Шарлотту — девушку, которую он любил так сильно, что готов был поделиться ею с "врагом", и которой причинили такую ​​боль из-за своей прожорливости. У него не было ответа на то, что делать дальше. Лишь пятно крови на матрасе и ужасные воспоминания. На следуйший . Кабинет гинеколога был холодным и стерильным. А после аптека казалась следующим этапом очищения. Она купила все, что было выписано, молча принимая коробочки от сочувственной аптекарши, которая, казалось, все понимала без слов. Выходя на улицу, она закрыла глаза, чувствуя холодные солнечные лучи на лице. И тут услышала знакомый голос: – Чарли. Она открыла глаза. Майкл стоял несколькими метрами дальше, прислонившись к своему старенькому авто. Он выглядел истощенным. Под глазами — темные круги, одежда смята. Но его улыбка, когда он увидел ее, была настоящей и теплой. – Я подумал, что тебе не стоит идти одной, – объяснил он просто, подходя. Его взгляд осторожно изучал ее лицо, пытаясь понять результат визита к врачу. Она показала ему аптечную сумку. – Все нормально. Ничего серьезного. Просто… раздражение. Он кивнул, видимо облегченно, и взял у нее пакет , чтобы донести до машины. По дороге домой он пытался рассказывать о чем-то нейтральном – о новом клиенте в автосервисе, о смешном видео, которое он видел в интернете. Но Шарлотта видела напряжение в его шее, о том, как он крепко сжимал руль. Он не хотел вспоминать о своей ночной смене. О том изменении, которое она так боялась отпускать его на работу. Этот страх был глубоким и давним. После того ужасного инцидента с неправильными анимотрониками несколько лет назад, когда она едва не погибла в том старом помещении пиццерии, любое упоминание об этом месте, о работе ночным ахраником у Freddy Fazbear's Pizza, вызвало у нее приступ паники. Это была постоянная тлеющая тревога, которая за последние месяцы, особенно после того, как их отношения с Майклом стали ближе, превратилась в нечто большее. Ей снились кошмары, она просыпалась в холодном поту, когда он выходил на работу. Она проверяла телефон каждые полчаса, если он не отвечал. Стресс был так силен, что однажды, расчесывая волосы, она нашла несколько серебристых нитей среди своих темно-каштановых кудрей. Ей было всего двадцать. Сидины. От стресса. От страха потерять его в том проклятом месте, среди этих мертвых глаз и скрипучих механизмов, когда-то едва не унесших ее собственной жизни. Еще одним признаком того, как сильно ее душевное спокойствие зависело от его безопасности. Майкл, конечно, знал о ее страхе. И делал все возможное, чтобы успокоить: отправлял смс каждые два часа, звонил в перерыве, даже показывал через камеры наблюдения, что все спокойно. Но страх не отпускал. Он был корнями глубже, чем любые разумные доводы. Сейчас, провожая ее домой, он, казалось, хотел создать пузырь нормальности. В квартире он снова взял на себя роль опекуна: поставил чайник, возложил покупки на стол. – Давай посмотрим, что тебе назначили, – сказал он, доставая из сумки тюбик мази и коробочку с таблетками. Он внимательно изучал инструкции, его брови сдвинулись в концентрации. Его большие, привыкшие к инструментам руки держали маленький тюбик с невероятной осторожностью. — Наносить тонким слоем дважды в день… Противовоспалительное, обезболивающее… — он бормотал под нос. – Хорошо. Это хорошо. Это поможет. Шарлотта молча села на стул у манекена с незаконченным платьем и взяла в руки иглу. Работа снова становилась ее спасением. Каждый стежок в ткани был маленьким шагом назад к нормальности, к контролю. Она работала, а Майкл сидел на диване, читая инструкции, иногда поглядывая на нее. В квартире была тишина, но уже не напряженная, а спокойная, наполненная неизреченным пониманием и заботой. Тем временем Джон, наконец, истощенный эмоционально и физически, заснул на развернутом диване в своей квартире. Сон был тяжелым, отрицательным, и в нем он мгновенно перенесся в прошлое. Ему снился тот день, когда он сильно заболел – какой-то вирус с высокой температурой, мигренью и полной потерей сил. Он лежал в постели, не в состоянии двигаться, в состоянии полугаллюцинации. И в этом сне он снова видел ее – Шарлотту. Не ту испуганную, с синяками девушку с утра, а ту, какой она была годом раньше: полна решимости, нежности и неутомимой заботы. Он видел, как она приходила к нему в квартиру с сумкой, полной продуктов. Видел, как она, маленькая и хрупкая, упорно измеряла ему температуру, прикладывала прохладные компрессы ко лбу. Она молилась. Он слышал ее тихий шепот у кровати, когда она думала, что он спит: "Пожалуйста, пусть ему будет лучше. Убери болезнь от него. Я буду хорошо себя вести, только сделайте его здоровым". Она варила ему куриный бульон, который по рецепту ее тети обладал волшебными свойствами. Готовила его любимое жаркое с картошкой, пытаясь кормить его с ложки, когда он был слабоват, чтобы сидеть. Она почти не спала, проводя ночи в кресле у его кровати, просыпаясь от каждого его всплеска или движения, чтобы проверить температуру или дать воды. Во сне он снова чувствовал ту безграничную благодарность и тепло, которые наполняли его тогда. Она была его ангелом-спасителем, его опорой. Ее забота была чистой, бескорыстной, исходила из глубокого чувства, которое они оба тогда боялись назвать. И именно этот сон, эти воспоминания о ее самоотверженной доброте, сделали пробуждение еще более жестоким. Он проснулся с тяжелым сердцем, с ощущением, будто кто-то сжал его грудь в железных тисках. Свет, пробивавшийся сквозь щели в шторах, казался насмешливым. Тишина в квартире была удручающей. Его совесть, которая и так грызла его всю ночь, теперь превратилась в настоящего зверя. Он лежал и смотрел в потолок, сравнивая ту Шарлотту из сна — заботливую, сильную, которая отдавала все свои силы, чтобы вылечить его — с той Шарлоттой, которую он видел сегодня утром: трясущейся, с испуганными глазами, с синяками от его собственных зубов на шее. Как он мог? Как он мог поднять руку (в широком смысле) на ту самую девушку, которая когда-то спасала его жизнь и душевное спокойствие? Он вспоминал каждый ее нежный жест, каждую ложку бульона, каждую бессонную ночь, проведенную у его постели. А потом вспоминал свою жестокость, свою потерю контроля, свою готовность игнорировать ее боль ради мгновенного удовольствия. Он чувствовал отвращение к самому себе. Его грызла совесть не просто за случившееся. А за то, что он изменил не только ее доверию или договоренности с Майклом. Он предал ту священную, чистую заботу, которую она когда-то дарила ему. Он сплюнул на ее доброту. И теперь он сидел в свойом мрачном доме с пятном ее крови на матрасе как страшным напоминанием об этой измене. Он не знал, как жить дальше. Но знал одно: он не может остаться здесь. Не может ждать, пока Майкл вернется или Шарлотта позвонит по телефону. Ему нужно было что-то делать. Что-то, что могло бы хотя бы на миллионную долю возместить ужас, который он причинил. Но что? Слова были бессильны. Подарки – оскорбительные. Единственное, что оставалось это действие. Но какиє? Он поднялся с дивана, его тело гудело от усталости и эмоционального опустошения. Взгляд снова непроизвольно направился в сторону спальни, к тому месту на матрасе. Пятно было все там. Он не убрал ее. И, по-видимому, не хочет . Тем временем срочный звонок из автосервиса, где часто подрабатывал Майкл, вырвал его из шаткого пузыря покоя, который они с Шарлоттой создали. Ему нужно было немедленно ехать – призывали на помощь со сложным двигателем, с которым никто другой не мог справиться. Он колебался, глядя на Шарлотту, сидевшую у манекена, но она лишь слабо улыбнулась. – Иди. Я в порядке. Действительно. Оставаться здесь, буду шить, — сказала она, и в ее голосе прозвучала настоящая, хоть и усталая, решительность. Он пообещал вернуться как можно скорее, еще раз убедившись, что она приняла лекарство, и вышел, оставив квартиру в напряженной тишине. И эта тишина тотчас наполнилась мыслями. Шарлотта отложила иглу. Ее пальцы дрожали. Она смотрела на мелкие стежки, но видела не их, а лицо Джона. Не бешенство от похмелья и страсти минувшей ночью, а другое — мягкое, слегка грустное, с глубокими глазами, которые всегда смотрели на нее с таким пониманием. Она думала о нем. О том, как он смеялся, когда они втроем смотрели старые ужасающие фильмы. О том, как он молча передавал ей чашку кофе именно так, как она любила, без лишних слов. О его руках, больших и сильных, которые могли быть так нежны, когда он помогал ей переносить тяжелые рулоны ткани. Страх, который она испытывала к нему после той ночи, был реальным, физическим – дрожь в коленях, холодок вдоль спины при воспоминании о боли. Но под этим страхом жила другая, гораздо более глубокая и давняя эмоция. Любовь. Она не исчезла. Не улетучилась за одну ужасную ночь. Она была там, измученная и спутанная со страхом, но живая. Она уже простила его. Не потому, что его поступок был прост, а потому, что она знала Джона. Знала его доброту, его внутреннюю боль, его борьбу с демонами. И знала, что он никогда нарочно не причинил бы ей вреда, будь при себе. Алкоголь и страсть сделали из него чужого, но этот чужой не был подлинным Джоном. Но простить – не означало забыть. И не значило перестать бояться. Этот страх был телесным инстинктом, и он давал о себе знать. Она посмотрела на часы. Джон работал онлайн дизайнером построек, его график часто был плавающим. Сейчас уже было позднее время, его рабочий день должен был вот-вот закончиться или уже закончился. Ее взгляд упал на сумку, из которой она доставала нити. И вдруг она вспомнила. Тот бежит. Новый, дорогой, с кружевной окраиной. Она сняла его в ту ночь, в предвкушении… а потом все произошло так быстро. Она не помнила, куда он девался. Но он точно остался в его квартире. Под кроватью? За тумбочкой? Это была идеальная, совершенно логичная причина пойти туда. Не для разговора. Не для выяснений. Просто забрать свою вещь. Это было неопасно. Конкретно. Это давало ей чувство контроля. Решение пришло мгновенно. Прежде чем страх снова охватил ее, она уже надевала куртку, хватая ключи. Она не собиралась говорить с ним. Просто зайти, забрать бег и уйти. Это все. Тем временем в квартире Джона шла своя маленькая драма. После долгого дня попыток работать (провалившихся, поскольку он не мог сосредоточиться ни на чем, кроме пятна на матрасе), он решил наконец-то ужиться. Не убрать пятно – он все еще не мог этого сделать. Но сделать что-нибудь. Застлать кровать свежую. Вытереть пыль. Создать видимость порядка. Он снял старый, скомканный комплект постельного белья и бросил его в стиральную корзину. Затем, взяв новую простыню, подошел к кровати. Его взгляд снова прилип к темному, крохотному следу. Он стоял, сжимая в руках чистую ткань, чувствуя, как тошнота подступает к горлу. Убрать это — значит признаться, что он хочет забыть. Смыть подтверждение. Но оставить — значит жить с постоянным напоминанием, которое парализовало любое мнение. Наконец, практичность победила. Он не мог спать на голом матрасе у пятна. С глухим отчаянием он взяв холодную воду и хозяйственное мыло , начал тереть. Пятно постепенно бледнело, размывалось, превращаясь в невнятное светлое пятно. Это не было очищение. Это было истирание. И каждое движение руки ощущалось как измена памяти о ее боли. Когда он закончил и застелил кровать, чувство пустоты только усилилось. Он сел на край кровати, опустив голову на руки. И тогда его взгляд задел что-то белое, выглядывавшее из-под кровати, с противоположной стороны. что выглядело из-под кровати, с противоположной стороны. Он наклонился и вытащил это. Бюзгалтер. Ее бюзгатрер. Крошечный, с тонкими бретельками и кружевной окраиной. Он лежал в его ладони, нежный и уязвимый, как и его хозяйка. Он вспомнил, как расстегивал его в ту ночь. Память была размыта, но чувство пахучей ткани под пальцами — резким. Его сердце болезненно сжалось. Он осторожно положил бюзгалтер на комод, словно это была археологическая находка с невероятной ценностью. Затем он продолжил уборку, пытаясь погрузиться в рутину. Поливал цветы, уже начинавшие увядать от упущения, вытирал пыль с поверхностей. Но все его мысли были прикованы к этому маленькому предмету на комоде. Он был связью. Физическое доказательство того, что она была здесь. Что все это не сон. Вдруг – звонок в дверь. Резкий, неожиданный. Джон замерз. Никто не должен был его посещать. Майкл? Нет, он бы позвонил. Или… неужели? Сердце стало колотиться с такой силой, что он почувствовал его в горле. Он медленно, как в трансе, пошел к двери. Заглянул в глазок. И увидел ее. Шарлотта. Стоя, опустив глаза, немного сгорбленная в легкой куртке, руки засунуты в карманы. Мир для Джона остановился. Он отступил от двери, не веря своим глазам. Потом, на автомате, рука сама протянулась к замку, открыла его. Она подняла на него взор. В ее больших карих глазах была смесь страха, непонятности и еще чего-то разбившего его сердце на мельчайших обломков. Он не мог произнести ни слова. Что-то горячее и резкое подступило к глазам, и прежде чем он понял, что происходит, по его щекам скатились слезы. Грубые, тяжелые, беззвучные. – Слой… – он прохрипел, и голос изменил ему. Она молчала, глядя на его слезы, и ее глаза наполнились сыростью. Тогда он шагнул вперед, не думая, и обнял ее. Не как тогда, ночью жадно, страстно. А так, как обнимают что-то невероятно любое и невероятно хрупкое, вот-вот рассыплется. Его руки обхватили ее плечи, он прижался лицом к ее волосам, и все тело дрожало от накопившихся эмоций. - Извини, - вырывалось у него хриплым шепотом. — Прости, прости, прости… Я не хотел… Я не помнил… Боже, Чарли, прости… Она не отталкивала его. Не занимала в ответ. Просто стояла, позволяя ему держать себя, и он чувствовал, как дрожат ее плечи. – Мне… мне так страшно за тебя, – продолжал он, не отпуская. – Ты… у тебя что-то болит? Скажи правду. Пожалуйста. Скажи, что ты с лечащим врачом была. Что все… все более-менее нормально. Она едва заметно кивнула, лицом у его груди. – Была… Все нормально. Раздражение. Ничего серьезного. От этих слов он почувствовал такую ​​волну облегчения, что чуть не упал на колени. Но держался. Медленно, осторожно он отпустил ее, держа за плечи, чтобы посмотреть в лицо. Его руки дрожали от напряжения сдерживания. – Заходи, пожалуйста, – прошептал он, отступая, чтобы дать ей пройти. Она робко вошла. Оглянулась, словно видела квартиру впервые. Он провел ее на кухню, еле переводя дух. - Садись. Я… я сделаю чаю, — сказал он, бросаясь в ящик с чайными пакетиками. Его движения были нервными, неловкими. Он пролил немного воды, пытаясь налить чашку. Наконец поставил перед ней чашку с дымящимся напитком. – Вот… Можешь не пить, если не хочешь. Она молча взяла чашку, грея в ладонях. Он стоял напротив, не зная, что делать дальше. Потом вспомнил. – Твой… твой бюзгатер. Я нашел его. Сейчас принесу. Он ушел в спальню, его сердце снова стало биться. Бережно взяв крошечную ткань из комода, он вернулся на кухню и протянул ей. – Вот… – сказал он просто. Она взяла бюзгалтер, ее пальцы скользнули по кружеву. Она кивнула, не глядя на него. – Спасибо. Тишина снова нависла между ними, густая и неудобная. Джон не выдержал. Он снова приблизился и, осторожно, чтобы не испугать, снова обнял ее, на этот раз сбоку, прислонившись щекой к ее виску. Он чувствовал запах ее шампуня, чувствовал, как часто бьется ее сердце. – Я так рад, что ты пришла, – прошептал он. – Я думал… я думал, ты больше никогда не захочешь меня видеть. Именно в этот момент, когда его взгляд скользнул по ее голове, он увидел это. Среди темно-каштановых, немного смятых кудрей, у виска, ярко выделялись две-три серебристые нити. Сидины. В двадцать лет. Его сердце остановилось, а потом забилось с новой, панической силой. Он отступил, держа ее за плечи, и придирчиво посмотрел. – Чарли… это что? — он едва выговорил, касаясь пальцем одной серебристой пасминки.Она вздрогнула и отвела взор. – Ничего. Такое бывает. От стресса. От стресса. Эти два слова попали в него как нож. Стресс. Ее постоянный, ежедневный стресс из-за работы Майкла в том проклятом месте. Стресс из-за их сложного треугольника. Стресс из-за того, что произошло с ним, с Джоном, ту страшную ночь. Он являлся одной из причин. Одной из причин этих серебристых нитей в ее молодых, прекрасных волосах. Его тревога, которая и так была на грани, превратилась в чистую панику. Он увидел не только физические последствия того вечера (уходящие уже синяки, внутренние раздражения), но и глубокую, невидимую рану. Стресс, изменивший ее даже на таком уровне. – Боже… Чарли, – его голос сломался. – Что я сделал… Что мы сделали… Он больше не мог говорить. Он просто стоял, держа ее за плечи, глядя на эти серебристые волоски, и чувствовал, как его мир окончательно рассыпается на мелкие, острые обломки, каждый из которых резал его изнутри.