Бездна бытия

Всю ночь не смыкал глаз принц, пытаясь усмирить свою душу горемычную, своё сердце пылающее. Думу думал тяжкую, томлением пропитанную. О судьбе своей, о послании тайном, о душе жаждущей, что зовёт его песнью ветра. Только-только занималась заря — едва бледное золото тронуло вершины лесов да макушки колосьев. Небо стеснялось собственного света, будто девица молодая, что ещё не знает силы своей красоты. Туман серебряный стелился по низинам, и было в нём что-то призрачное, как в забытом сне, отголоски которого ещё теплели на ресницах принца. Поднялся он с ложа, не дождавшись, пока петухи крикнут или лучи станут теплее. Сердце его — и без того беспокойное — билось, как пойманная птица, рвалось к небу, к ветру, к той невидимой душе, что тронула его накануне. Долго стоял принц у открытого окна, вглядываясь в светлеющее небо. Тиха была земля, словно всё живое затаило дыхание, выжидая. И принц, обхватив ладонями раму, прошептал слова, родившиеся в глубине сердца: — Душа моя томится. Сердце просится к тебе, словно птица нежная из клетки рвётся на волю. Кем бы ты ни был — ты лишил меня покоя. Не было бурного порыва, не было свиста или шелеста — ветер пришёл тихо, как приходит мысль. Как приходит чувство. Он скользнул на подоконник, коснулся руки принца лёгким прохладным свечением. Но нынче ветер был не игрив — серьёзен, насторожен, будто сам не знал, как выдержать близость столь долгожданную. И унеслось послание в неведомые дали, что будоражили воображение души юной. Принц положил ладонь на сердце, туда, где жар томления ещё не угас. И прошептал: сердце моё уже ищет тебя. Я найду тебя, душа моя, чего бы мне это ни стоило. Пространство вокруг дрогнуло. Едва слышно. Словно мир сам вздохнул глубже. Тонкая нить воздуха легла на ключицу, скользнула вниз, проведя по коже линию огненную, что не жгла, но будила изнутри. Тело нежное наполнилось сладострастною истомой, из горла вырвался сдавленный стон. Упиваясь этими невидимыми, но столько чувственными ласками, принц унёсся мыслью своей далеко-далеко. Настолько, что не ведал он, где начинается грань междумирья. Он парил в пространстве безмолвия, а в теле разгорался пожар. Принц, словно в забытьи, отошёл от распахнутого окна, сполз по стенке, позволив телу своему отдаться тому дивному томлению, что проникало в него сквозь сам воздух. Грудь его вздымалась, дыхание сбивалось, а пальцы скользнули по нежной коже груди, будто желали удержать тот жар, что просыпался внутри. Первые прикосновения к себе были осторожными, почти благоговейными. Как прикосновения к реликвии, хранящей в себе тайну веков. Пальцы, слегка мозолистые от черенков лопат, коими орудовал он ежедневно, гладили грудь сильную, да могучую, вздымающуюся в дыхании частом. Дрожащая ладонь легла на правый сосок, а из горла вырвался тихий сладострастный стон. Пальцы жили своей жизнью, боле не подчиняясь воле хозяина властного. Сжали сосок, покрутили слегка. И в то же мгновение разряд молнии пронесся по телу, устремился в пах — туда, где поджались яички венценосные, где вздымалось величественно внушительных размеров достоинство. Не выдержал мятежный дух силы горячей плоти, призвал снова ветер спасительный: — Не отвечаешь ты мне, душа моя. Взбудоражив моё воображение, растревожив тело моё невинное — прячешься теперь в глубинах мироздания. А я без тебя не могу боле. С мыслью о тебе лишь рука моя непокорная скользит по телу. Дарит мне наслаждение доселе неведомое. Отзовись, сердце моё. Я хочу не своего прикосновения — твоего. И подхватил ветер слова, перемежающиеся частым дыханием. И унёс порывом стремительным. Остался в томительном ожидании парень, позабыв обо всём на свете. О происхождении своём царственном, о долге перед государством и родом. Лишь где-то за окном, в зыбком пространстве осталось то ценное, что стало единственно важным. И долгожданный порыв ворвался в комнату. Взъерошил волосы густые, словно любящая ладонь огладила и пропустила сквозь пальцы. И до слуха чуткого, обострённого донёсся еле слышный шелест: — Будоражишь ты меня не меньше, сын стихий земных. Мой властный, мой чарующий, могучий повелитель. Пробуждаешь то запретное, что вот-вот вырвется на волю. И вздрогнет тогда вокруг земля. Полыхнёт пламенем разрушительным. В тишине наблюдаю за закрытыми веками — как сильная рука скользит по мне, к самому моему сокровенному. Как проникает твой палец дрожащий. Ты чувствуешь, как охватывает его что-то трепетное, горячее? То, что давно жаждет проникновения твоего… Не выдержал юноша, скользнул рукой вниз, схватил себя силой недюжинной. И порхала ладонь, разнося по телу волны наслаждения. И лёгкое прикосновение пальцев второй руки — как невесомое пёрышко — к самому центру — принесло ему облегчение сладкое. Коснулся палец нежного местечка — маленькой, раскрывающейся дырочки на головке, из которой вязкой, терпкой лавой вытекало свидетельство безумства духа трепещущего, тела пылающего. И сие прикосновение взорвало фейерверк. Густые, сверкающие жемчужные капельки покрыли живот подрагивающий. Принц изумлённо распахнул свои ясные изумрудные очи, любуясь на диво дивное. Не видывал он доселе ничего подобного. Но ощущения были столь прекрасны, что он жаждал повторения. Хотел испытывать это новое наслаждение снова и снова. Жаждал, чтобы чужая рука касалась его так же нежно, ласково, также страстно и неистово. И сейчас, качаясь на волнах блаженства, он вдруг понял: то прекрасное волшебство, что случилось с ним мгновение назад — не плотское вовсе — это то, что исходит от самой души, когда она впервые узнаёт зов родственный, зов неизбежный. Ветер, словно наблюдая за ним всё это время, обвил его шею ещё нежнее, погладил ключицы, пригладил дрожащие пряди волос. И завершил своё тихое послание: — Я вижу тебя… Принц зажмурился, пальцы его чуть сильнее прижались к груди, будто желали удержать сердце, рвущееся наружу, — и в том движении было всё: смятение, стыд, тоска, и что-то ещё… такое, чему не было имени. Когда дыхание его наконец выровнялось, и тело опало, будто кованый меч после битвы, Гарри — да, имя принца было Гарри, имя светлое, достойное огня и ветров, достойное гордого наследника королевства — медленно поднялся на ноги. Лицо его оставалось смущённым, но взгляд сделался ясным, как рассвет утренний.

***

Король Джеймс застал сына на пороге светлицы, где солнечные лучи простирались на полу золотыми полосами. — Гарри, — окликнул он тихо, но голос его был тяжёл, будто в нём скрывались годы тревог. — Сын мой. Ты всё реже находишь путь к покою. Сердце твоё словно уходит из-под моей защиты. Принц поклонился, прикрывая глаза. — Прости, отец. Много дум тяжких влачит душа моя ныне. Король вздохнул, подошёл ближе, положил ладонь на плечо сына. — Мне всё труднее взирать, как тоска гложет тебя. Оттого… прошу тебя: поговори с девою лунною. Она мудра, добра и чиста сердцем. Её нежность излечивает всякую рану. Станет она тебе надёжною опорой в жизни праведной и нелегкой. Гарри не осмелился перечить. Лишь кивнул покорно, с почтением к отцу своему мудрому. День выдался знойным. Все трудились в поле с самого рассвета. Корни вырывали из земли так туго, что руки уставали, плечи ломило, и даже земля, казалось, тяжело вздыхала под шагами усталыми. И в час, когда наступил короткий отдых, она подошла. Луна Лавгуд — дева дивной красоты, чьё имя шепталось меж юных дев, точно легенда. Светлая коса спадала до пояса мягкою волною. Глаза её были серебристы, как предрассветные росы. Лицо нежное, будто сияющий лик лунный. Движения — плавные, как вода, что струится по гладкой гальке. Она приблизилась, прижимая к груди венок из душистых трав, и, едва улыбнувшись, произнесла: — Принц Гарри… отец твой просил, да я и сама хотела бы… поговорить с тобой. Голос её был лёгок, как звон ручья. Юноши вокруг смолкли. Девы ахнули. Даже колосья, казалось, замедлили качание своё. Гарри поднял глаза — и в тот миг ветер тронул его скулу. Лёгкий, но не случайный. Послание снизошло на него мгновенно: — Моя душа рядом с тобой, мой принц. Моё сердце рвется к тебе. Моё тело горит в сладкой истоме. Я чувствую нежность твоих мозолистых пальцев. Я чувствую шершавую мягкость твоего языка. Я чувствую налитую сладость жезла твоего бравого. Моё самое сокровенное местечко трепещет — жаждет страстно слияния с тобой… В груди что-то вспыхнуло, рванулось. И вдруг… словно туман окутал зрение принца. Мягкий взгляд серебристых глаз Луны вдруг стал холодным, словно арктические льдины. Волосы укоротились, затрепетали, будто потянул их ветер. Лицо стало иным: острые скулы, тонкие губы, взгляд пронзительный. Предстало пред ним видение — прекрасное, грозное, неземное. Чарующий образ, не принадлежащий миру смертных. Образ того, чью душу он чувствовал. Сердце Гарри оглушительно ударило. «Это ты…» — хотел было прошептать он. Но голос мягкий, девичий, тихий, словно капля росы, сорвавшаяся на ладонь, вырвал его из сладостной грёзы: — Гарри?.. Ты в порядке? Мир вернулся резко. Видение исчезло. Пред ним снова стояла дева — нежная, прекрасная, чистая. Но Гарри не хотел возвращаться. Его душа видела только ветер, скользящий по его щеке. И он тихо прошептал: — Сегодня я впервые познал удовольствие плотское. Тело моё томится. Сердце моё жаждет. Я не могу больше без тебя. Луна смотрела на него широко распахнутыми глазами — тихими, как омуты предутренние. В её взгляде не было ни страха, ни смущения. Лишь удивление и тонкая, едва уловимая тревога. Словно она видела пред собою не юношу земного рода человеческого, а того, кого коснулась сила иная, нездешняя. — Гарри… — прошептала она. — Что за слова ты молвишь? Чьё имя зовёшь? Голос её дрожал, как струна серебряная. И в то же мгновение всё вокруг замерло. Трава перестала колыхаться. Птицы смолкли на ветвях. Даже солнце, казалось, задержало дыхание. Юноши замерли с мотыгами в руках. Девы перестали перебирать травы. Один лишь ветер, тихий, едва слышный, прошёл легчайшим прикосновением по щеке принца — будто ставил метку, знак свой. Луна отступила на шаг. Её лицо побледнело, словно млечный свет коснулся его. — Принц… — прошептала она еле слышно. — Ты не один. Чья-то сила… смотрит на тебя. Гарри опустил взгляд — не от стыда, но от того, что сердце его вновь рванулось к тому, кто был где-то далеко, в пространстве недоступном. — Отец мой велел тебе говорить со мной, — сказал он тихо. — Но душа моя на иных путях ныне. Луна склонила голову, и печаль мягкая легла на её нежный лик. — Я вижу, — ответила она. — И ведаю: тайны твоей мне не постичь. Но сердце твоё… в опасности. И на миг её рука коснулась ладони его сильной — невесомым, едва заметным касанием. И в нём было не желание, не дерзость, а благоговейная попытка удержать в мире земном, не дать ему затеряться в бездне чужой силы. Гарри отдёрнул руку — не грубо, но резко, словно горячее пламя обожгло. — Прости, — прошептал он. — Это не твой путь. Луна опустила глаза, прижимая к груди венок. Вокруг вновь зашелестели колосья. Мир медленно возвращался в движение.

***

В тот же вечер король Джеймс призвал сына к тронной светлице. Столбы там уходили высоко под своды, и тени от факелов плясали по стенам, как призраки древних предков. Король сидел тяжело, склонясь над жезлом своим могучим. Лицо его было омрачено, брови сведены, взор — строг и внимателен. — Гарри, — начал он сразу, без вступления. — В поле сегодня диво дивное сотворилось. Люди глаголют, что ты стоял, будто во сне, слова странные молвил и взор твой был не здесь, но в иных далях. — Отец… — Гарри шагнул вперёд, но тот поднял ладонь, прерывая. — Не скрывай. Кровь твоя — кровь стихий. От матери твоей, прекрасной Лили — дочери Земли — сила нездешняя досталась тебе. Но сила та — дар и проклятие вместе. Беречь её надлежит и остерегаться. Принц склонил голову, молчал покорно. Король продолжал: — Сегодня получил я весть скорбную. Король дружественного нам соседнего Королевства «Нора» — Артур Уизли, друг мой старинный — в отчаянии. Дочь его, чистая, светлая, прекрасная, похищена силою тёмною. Войско его денно и нощно бродит по белу свету, ищет принцессу. Но безуспешно. Прознал он о силе твоей. Просит помощи. Просит тебя выслать — как воина, как сына стихий, как надежду последнюю. В груди Гарри что-то рванулось так яростно, что он едва не вскрикнул. Как будто чья-то рука незримая сжала его сердце. Как будто зов ветра — тот самый, нездешний — ударил в него изнутри. Как будто нить судьбы натянулась туго, призывая его в путь далёкий и опасный. В глазах его вспыхнуло свечение предвечное. — Она… там, — прошептал он. — Там ответ. Там душа, что ищет меня. Король нахмурился. — Сын мой, о ком ты говоришь? Гарри поднял глаза — ясные, полные огня. — О том, кто коснулся меня из иных миров. О том, кто зовёт. О том, чьё присутствие — сладостная мука, отрада и веление судьбы. И теперь я чувствую, кто это. Принцесса, дочь Артура. Отец! Я должен идти. Я должен найти похищенную деву. Там — разгадка, что усмирит душу мою, успокоит сердце. Король Джеймс долго смотрел на сына. И видел в нём не юношу уже, а мужа храброго, чья судьба вышла из берегов и идёт в неведомые дали. Наконец, он тяжело выдохнул. — Иди, сын мой. Дорога твоя освещена ветром самóй судьбы. И в этот миг ветер — тихий, едва уловимый — дрогнул в углу светлицы, будто смеясь или радуясь. Словно звал его дальше. Словно ждал его там, куда направится сердце.