Бездна бытия

И увидел тогда чёрный полководец, как редеет его войско. Как падают тени, не находя боле опоры в страхе своём. Как свет — не тихий, не смиренный, но яростный, живой — вгрызается в ночь, разрывая её, как ткань ветхую. Он медленно сошёл с холма. Словно не шагал, а скользил, не касаясь земли. Мантия расправилась, как крылья ворона, и тьма под ним стелилась покорно, будто признала истинного властелина. И в тот миг воздух задрожал — не от ветра, не от крика, а от силы древней, скверной, выкормленной веками ненависти. — ДОВОЛЬНО! И слово это было не громким, но зловещим. Настолько, что всё вокруг стихло. Руки, взмахнувшие клинками, замерли. Воздух вдруг стал густым. Даже сердца воинов на миг забыли, как биться. Полководец приблизился к своей единственной цели. От маски его шёл холод такой, что сама память стыла. — Я вижу тебя, — сказал он Гарри, подойдя почти вплотную. — Светлый. Упрямый. Живой. Редко кто доходит до меня, не пав прежде духом. Он вытянул руку — длинную, белую, словно кость оголённая, и в ней вспыхнуло пламя зелёное, как болотная топь. И в ужасе Гарри узрел то, что ранее взметнулось в небо при появлении войска черного. То, что навевало ужас на всех его воинов. И лишь он один не ведал, что это. Прямо сейчас, в этот затихший миг, совсем рядом — на бледной тонкой руке — перед принцем светлым предстало это. Черный череп, приоткрывший свой ужасающий провал рта. Выпускающий оттуда извивающуюся змею. «Черная метка. Знак того-чьё-имя-не-произносят» — вспомнил он дрожащий шёпот воинов своих при появлении метки в небе. Так вот, значит, чьё имя нельзя называть! Вот перед кем все трепещут! Странный черный маг, который даже истинное лицо свое боится показать! — Яростные мысли придали сил. Гарри поднял меч. Взмахнул с боевым кличем. И показалось на миг, что мир раскололся. Чёрный безликий полководец взмахнул рукой, направляя зелёное пламя, сталкивая его с огненным светом клинка. Обжигающий жар и пронизывающий холод столкнулись в своём священном танце ненависти. И этот первый удар стал подобен грому: свет меча встретился с темным проклятием, доселе неведомым, и взрывная волна отшвырнула воинов в стороны. По долине прокатился гул страха. Небо почернело. Чёрный владыка взмыл в воздух, его раскатистый хриплый хохот разносился по округе. — Я знаю, кто ты! Жалкий Поттер! Ты дерёшься, как простой смертный. А я — как тот, кто давно победил смерть. И стал обрушивать заклятие за заклятием: зелёные молнии, что Гарри с трудом отбивал мечом; чёрные плети, что больно хлестали по незащищённому лицу; страшные шёпоты, что разрезали память. Светлый принц чувствовал, как перед глазами мелькают образы — павшие, покинутые, те, кого он оплакивал. То, что он всем своим существом пытался забыть. Пред внутренним взором появилось самое тяжёлое, самое болезненное воспоминание. Измождённое лицо с длинными, волнистыми, спутанными каштановыми волосами. Тусклые серые глаза, откуда давно исчез жизненный свет. Крёстный. Сириус Блэк. Он окрасил детство маленького принца самыми яркими красками. Гарри до сих пор помнит тепло мозолистых рук, что подбрасывали его в воздух, кружили, вызывая счастливый заливистый детский смех. Помнит, как тайком от строгого отца, они ходили на озеро, купались в кристально чистой воде, резвились до изнеможения. Помнит, как отправлялись вместе на охоту. И как замирало сердце, когда крёстный впервые позволил ему самому выстрелить из лука. Сириуса Блэка обвинили в государственной измене. Долгих двенадцать лет он провёл в мрачной тюрьме Азкабан, что разрушала и тело и дух. Из Азкабана никто не возвращался прежним. Слишком поздно король Джеймс узнал о том, что его лучшего друга оклеветали. Слишком поздно пытался исправить свою страшную ошибку. Целый месяц, после освобождения Сириуса, Гарри не отходил от его постели. Больной, умирающий крёстный смотрел уже не на него, а словно куда-то глубоко внутрь. И, казалось, он видит всю его душу насквозь. Всю его мелкую, трусливую сущность. Сущность того, кто не смог защитить близкого человека. Не захотел. Не поверил. Гарри корил себя, чувство вины разъедало нестерпимой болью. Он понимал, что это чувство останется с ним навсегда. Ушёл Сириус тихо. Просто закрыв свои тусклые серые глаза. Такие родные и такие чужие одновременно. Несколько долгих, мучительных месяцев Гарри провёл тогда в агонии. Не пускал никого в свои покои. Со страшным болезненным криком рвал и метал всё, что попадало под руку. И прямо сейчас этот ужасный чёрный воитель вернул ему эти тяжёлые воспоминания. Преподнёс так ярко, словно Гарри вновь очутился там — у постели умирающего. С раздирающим чувством вины. Ярость поднялась из глубин, сжигая всё на своём пути. Остановилась у самого горла, разорвалась на тысячи режущих, обжигающих осколков. Да как смеет он — этот подлый, этот гнусный… Трогать самое дорогое, ценное… — Не смей!!! — вскрикнул Гарри несвоим голосом — охрипшим, яростным, дрожащим. И меч его загорелся ярче солнца. Олень — светлый, величественный — вновь поднялся из сияния, пронзил воздух рогами света и смял тьму, как траву под копытом. Полководец отлетел назад. Завис, тяжело дыша. — Любопытно… — прошипел он. — Очень любопытно… Он взмыл выше, почти к самым тучам, и обрушился вниз вихрем. Земля дрогнула. Костлявая бледная рука с схватила Гарри за горло, и почувствовал принц, как отрывается от земли. Как внизу остаётся его конь, его войско. И это новое ощущение невесомости неожиданно пьянило, испаряя весь страх перед тем, кто поднимал его в воздух. Принц схватился одной рукой за плечо чёрного воина. Второй пытался нанести удар. И бились они над землёю, над криками, над всеобщим страхом. Всё осталось далеко внизу. А наверху парили свет и тьма. Сплетались, словно два змея, пожирающих друг друга. И в тот миг, когда чёрный владыка уже готов был нанести смертельный удар, Гарри почувствовал ласковый порыв ветра. Услышал — не ушами, но сердцем: — Гарри, сделай это. Твой свет имеет силу, он одолеет тьму. Я верю в тебя. И ты… поверь… И не было боле никаких мыслей. Только доверие этому голосу ветра. Взмахнул принц своим мечом пламенным. Оранжевый свет вырвался наружу. Столкнулся с зелёным маревом врага невероятной силы. Но Гарри знал, ради чего он сражается. И он не отступил. Выстоял. И рухнула тьма. Чёрный маг опустился на землю, увлекая за собой светлого принца. Не разбился он, лишь пал на колени. Маска его треснула, рассыпалась серебряной пылью. И открылись черты — бледные, прекрасные в своей ужасающей холодности, глаза — бездонные, губы — тонкие, изогнутые в гордой усмешке. Тяжело поднялся чёрный воин, опираясь на невесть откуда появившийся посох. И был он величественным даже в своём поражении. — Что ж… — произнёс медленно, голосом глубоким, глухим, как склеп. — Я — Том Марволо Реддл. Тот, чьё имя шептали в страхе. Тот, кто долгие годы учил мир преклоняться. Я был ужасом, был ночью. Был законом крови и боли. И никогда — слышишь, мальчик? — никогда не знал поражения. Он взглянул на Гарри с любопытством и яростью. — И вот явился ты. Юноша с сердцем, полным света. Сомневающийся. Любящий. Живой. И сокрушил меня. Голос его звенел яростью, но в нём сквозил еле уловимый оттенок уважения. — Запомни этот миг, Гарри Поттер. Мир ещё будет шептать моё имя. Но твоё… Твоё будут воспевать. Он отступил шаг назад — и тьма начала втягиваться в него, как в бездну. — Мы ещё встретимся, — прошептал Том. — И тогда ты узнаешь, что твоя победа — не конец. И с этими словами он исчез с резким хлопком, оставив после себя клубы чёрного дыма. Вслед за предводителем стало исчезать и войско его. А ночь вокруг начала рассеиваться. Рассвет медленно пролился на поле боя. Воины стояли, не веря глазам своим. Свет победил. А Гарри стоял молча, с мечом опущенным, и сердце его билось так, словно знало: это — лишь начало пути. И долго ещё стояли воины на поле брани, не смея ни слова молвить. Словно сама земля, израненная и дымящаяся, держала дыхание их, боясь спугнуть тишину, явившуюся после грозы. Гарри же стоял меж ними, не как победитель, но как страж, исполнивший волю высшую. Меч его был опущен, свет на клинке медленно угасал, уходя в глубь стали, будто солнце, уходящее за край мира. С плеч его сходила усталость, тяжёлая, как вековая пыль, и сердце ныло — не от ран телесных, но от осознания того, что ещё не окончено. И подошли к нему люди — кто с благоговением, кто со страхом тихим, а младший Уизли — Рон — со слезами на глазах. Негромко славили они его, кланялись низко, прикасаясь ладонями к земле, благодаря саму судьбу, что даровала им такого воина славного, светлого. Раны перевязывали, погибших поминали словом кротким. Огонь разводили — для тепла и утешения сердечного. И тихие рассветные лучи обнимали, мягко и внимательно, словно матерь, укрывающая чад своих. И вскоре, наблюдая за туманом, что стелился над долиной, как молоко свежее, Гарри почувствовал зов. Не голос человечий, не даже привычное и такое родное прикосновение ветра. Это было тягучее томление в груди, от которого невозможно было отвернуться. И тронулись они в путь. Шли молча, ступая осторожно, будто боялись разбудить землю. Туман расходился пред ними медленно, как завеса храмовая. И за ним, словно из недр самой земли, начали подниматься очертания дивные. Сначала это были тени неявные. Потом — линии строгие и высокие. И, наконец, пред взором воинов раскинулся дворец. Стоял он, величественный и немой, будто не воздвигнутый руками людскими, но рожденный волей мира. Башни его вздымались к небу, теряясь во мгле, стены же были светлы и темны одновременно, словно вобрали в себя и утро, и ночь. Казалось, что он веками стоял здесь. И вместе с тем — только ныне явил себя. Сквозь туман мерцали окна — не огнями, но отблеском рассвета. Врата же были раскрыты, и из глубины их тянуло прохладой и покоем, и чем-то ещё… Тем, что звало и манило. Сердца воинов забились чаще. Одни замерли, другие сделали шаг вперёд, не ведая, зачем — словно тело двигалось, не повинуясь разуму. А Гарри почувствовал, как что-то родное коснулось его души. Не страх вёл их — призыв. И пошли они ко дворцу, как идут к ответу, которого искали всю жизнь. И туман расступался, а земля под ногами крепла, будто радуясь шагам их. И понял Гарри: за вратами теми — истина, что ждала своего часа. Медленно, с благоговейным трепетом вошёл он во врота, ступил на гладь каменную, что гулко отзывалась под шагами тяжёлыми. В этих мрачных таинственных стенах из глубины что-то звало его. Неведомое, но непреодолимо родное.