Бездна бытия

Гулким эхом отзывались шаги по тёмным переходам замка. Воины шли строем ровным, плечом к плечу, в молчании глухом, как перед судом высшим. И каждый нёс в груди своей предчувствие смутное: не ведали они — к гибели ли ступают, али к откровению великому. Зловещее ли ждёт их предзнаменование. Прекрасное ли, но столь же страшное в своей истине. Стены вокруг были древние, старше самой жизни людской. Камень дышал. Не холодом — памятью. В узорах, выбитых на сводах, таилась магия старая, вязкая, как смола вековая. Она клубилась в нишах, ползла по трещинам, шептала на языке неведомом. Но когда ступал принц, магия та словно бы теряла свою уверенность, начинала колебаться. И растворялась. Расходилась, как туман перед солнцем. Свет, что нёс в себе Гарри, не был ярким и кричащим — он был глубинным. Таким, что не ослепляет глаз, но не оставляет тьме ни единого укрытия. И замок чувствовал это. Узнавал. Скрипел балками, будто старец, что вынужден склонить голову перед тем, кто сильнее, мудрее, величественнее. Шёл принц впереди, не оглядываясь. Не нуждался он ныне в слове людском — слушал зов иной, внутренний, что бился в груди, как птица в силках. Там, на воле, под небом открытым, ветер приходил к нему легко. Касался волос, шептал у самого уха, нёс утешение и обещание. Там не было преград меж ними. Здесь же… Здесь воздух был тяжёлый, будто пропитанный магией. Ветер пытался пробиться — Гарри чувствовал это. Словно далёкий зов сквозь толщу воды. Словно крик, заглушённый камнем и чарами древними. — Я здесь… — прошептал он одними губами, почти беззвучно. — Держись. Не уходи… Ответа не было. Лишь слабое, едва различимое дрожание в груди. Словно знак, что силы того, кого он искал, на исходе. И сердце принца забилось сильнее. Каждый шаг отзывался ударом в висках. Каждый вдох — болью, сладким, тревожным ожиданием. Он сжал ладонь в кулак, будто мог удержать время само́й силой воли. Не ради славы он шёл. Не ради победы и почестей. Он шёл, ибо чувствовал: если промедлит — потеряет нечто большее, чем жизнь. Потеряет ту, чья душа уже сплелась с его собственной. И где-то глубоко, за толщей камня и чар, ветер вновь попытался подняться.

***

Под сводами замка винтовая лестница поднималась, будто змей каменный, вьющийся к сердцу твердыни небесной. Ступени её были истёрты веками, и каждый шаг отзывался гулом глухим, глубоким, словно сам замок считал удары времени. Факелы горели неровно, пламя их склонялось, как трава под ветром невидимым. И тени текли по стенам, переплетались, отступали, узнавая силу, что шла впереди. Гарри ступал первым. Плечи его были расправлены, взор вверх устремлён. Он чувствовал: где-то над ними, за поворотом очередным, томится дева огненная, чистая и светлая, как утро после грозы. Лишь на портрете видел он её доселе, но знал сердцем — близка она, и дыхание её будто касается его через толщу камня. Мысль о ней была для него огнём путеводным: она прожигала вязкую магию, раздвигала тяжесть чар, как солнце раздвигает туман. И думал он о том, как выйдет из этих стен не один, но с победой и светом сердечным. Как склонит колено пред королём Артуром и королевой Молли, вернув им дочь в целости и сохранности. Как слёзы радости омоют их лица, и благодать наполнит двор королевский. Видел он мысленным взором пир великий, свадьбу славную, где песни взовьются до небес, а огни будут гореть до рассвета. Эти думы — не мечты пустые — были клятвой, целью, молитвой. Они держали его, как рука отцовская держит сына над пропастью. Чем выше поднимались они, тем гуще становилась магия — тяжёлая, давящая, словно свод небесный опускался ниже. Но свет, что нёс принц в сердце своём, креп. Он не вспыхивал, но возрастал, собираясь в груди, в дыхании, в каждом шаге. И замок, древний и надменный, вынужден был уступать: камень трещал едва слышно, чары ослабевали, как узлы, развязываемые терпением. Воины следовали за своим предводителем молча. И молчание то было не страхом, но верой. Они чувствовали: путь их праведен. И каждый поворот лестницы приближал миг, когда тьма отступит окончательно. А где-то высоко, за последним витком, будто искра в ночи, шевельнулась надежда — и сердце Гарри отозвалось ей сильным, ясным ударом. Тёмная неприметная дверь возникла пред ними, будто выросла из самой стены. Низкая, узкая — не для воина гордого, но для того, кто готов склониться. Доски её были почерневшие, напитанные временем, иссечённые знаками, не похожими ни на руны, ни на письмена людские. От неё веяло чем-то давящим — не страхом, но таинством. Гарри сделал вдох глубокий. Остановился. Закрыл очи свои ясные, как перед прыжком в бездну — опасным, чарующим, после которого не возвращаются прежними. Мир за спиной его замер. Даже магия, что ещё недавно тяготила воздух, словно затаила дыхание. И шагнул он туда, откуда нет пути назад. Дверь поддалась тяжело. Скрип её был долгим, протяжным, будто замок жаловался, будто вспоминал все годы одиночества своего. Петли застонали, и звук этот ушёл в камень, разошёлся по недрам, как волна по озеру чёрному. Внутри царил полумрак. Под низким потолком — лишь одинокий факел, пламя которого дрожало, словно неуверенное сердце. Свет его был тускл, еле теплилась в нём жизнь. Он не рассеивал тьму, а лишь очертил её границы. Принц огляделся. Вроде бы, темница, но… не темница в привычном её понимании. Не то, что представлял себе Гарри. Не то, что довелось ему видеть ранее. Не было здесь цепей, не было сырости и смрада. В углу — узкая кровать, мягкая, укрытая перинами и подушками, словно для гостя дорогого, а не для пленника. Покрывало лежало ровно, и вышивка на нём была диковинная — узоры текли, будто пламя, вплетались в тени, и глаз невольно задерживался на них, словно чарами прикованный. Посреди дальней стены, у крошечного оконца, сквозь которое едва проникал серый свет, стоял стол массивный, тёмный, из дерева, не знавшего топора человеческого. И там… Виднелись очертания силуэта. Узкие плечи, но исполненные скрытой силы. И волосы — густые, тяжёлые, тёмно-рыжие, с медным отливом, рассыпались по спине живой волной, ловя редкие отблески факела. Они казались почти нереальными в этой тьме — слишком живыми, слишком тёплыми для места столь холодного и неприветливого. Гарри замер. Сердце его пропустило удар. И вдруг всё, что он готовил в пути: слова, клятвы, обещания — рассыпалось, как пепел. Он не знал, как подойти. Не знал, что сказать. Не знал, смеет ли дышать так громко, как дышал. Он смотрел и боялся, что если шагнёт, если назовёт имя, — исчезнет видение дивное, растает как дым на ветру. Тишина меж ними была плотной, почти осязаемой. И вдруг… — Джинни? Голос прозвучал сзади, хриплый, словно пробудившийся от долгого сна. Один из братьев Уизли, оправившийся от магического оцепенения, шагнул вперёд, всматриваясь в полумрак. В этом голосе — тихом, незнакомо изломанном — было столько боли и надежды, что даже факел дрогнул. Силуэт у стола едва заметно вздрогнул. Будто душа, долгое время скованная, вдруг услышала зов родной крови. Плечи приподнялись медленно, словно под невидимой тяжестью, и замерли. Мгновение тянулось, как век. Медленный, очень медленный разворот. Сначала сдвинулись пряди волос — тяжёлые, густые, они скользнули по спине, зашептали тихо, будто пламя на ветру. Затем обозначился профиль — тонкий, напряжённый, словно высеченный светом из тени. Линия щеки, бледной в тусклом свете факела, но живой. Губы сомкнутые, будто давно забывшие слово людское. И, наконец — глаза. Они томились под закрытыми веками, под густыми трепещущими ресницами. Как если бы боялись. Если бы не верили, что дозволено им видеть вновь. Но когда внезапно распахнулись — в них вспыхнул огонь, знакомый, древний, неистребимый. Это было похоже на вызов дикий. И взгляд тот мятежный встретился со взглядом Гарри. В тот миг мир вокруг словно отступил. Дух за́мка смолк. Магия, вязкая и тяжкая, застыла, будто вода перед морозом. Даже факел перестал трепетать. Он узнал её. Не по чертам лица — они были иными, истончившимися и усталыми. Не по одежде — она была чужда королевской. Но всё в этом профиле выдавало дух сильный, что не сломить даже заточением. Огненная дева. Та, что являлась ветром и шёпотом. Та, что касалась его во снах и на грани яви. Та, ради которой он шёл сквозь тьму и смерть. И она узнала его. В глазах её сменялись эмоции вихрем: удивление, страх, неверие — и вдруг, как заря утренняя сквозь тучи тёмные, — надежда. Губы дрогнули, раскрылись. — Гарри… — прозвучало имя тихо. Почти беззвучно. Но в том шёпоте было больше силы, чем в крике боевом. Это было подобно грому. Подобно зову судьбы. Принц шагнул вперёд, всего лишь на шаг. И остановился. Как пред святыней, хрупкой, что можно разрушить одним неловким движением. Сердце его билось так громко, что казалось — по всему замку раздаётся его гулкое эхо. И меж ними — в тишине, натянутой, как струна, — протянулась нить. Не видимая очам, но ощутимая душой. Нить судьбы. Нить, что не рвётся ни чарами, ни страхом, ни временем. И Гарри почувствовал этот миг. Он не был ни воином, ни принцем, ни победителем тьмы. Без титулов, чинов и званий. Он был тем, кого ждали. О ком билось сердце в этой нежной, хрупкой, но такой сильной груди. Массивный резной стул скрипнул, двинулся по полу каменному. Дева встала. Она устремила к Гарри свой огненный взгляд. Смотрела пристально, не мигая. И вдруг — лёгкая, еле заметная улыбка, одними уголками губ. Рука девичья потянулась вперёд. И принц протянул свою. Ладони сомкнулись, пальцы сплелись. Сзади — братья, как стражи верные. Они не сумели даже шелохнуться. Стояли неподвижно. Стояли и воины, что остались в живых после битвы кровавой. Мир замер. Пространство зыбкое дрогнуло едва заметно, словно сама ткань бытия утратила твердость. Факел вспыхнул ярче лишь на миг, и тут же притих. Словно осознал, что ныне он лишь свидетель, но не властитель света. Джинни сделала шаг. В этом робком движении отразились долгие дни заточения, бессонные ночи, молитвы, надежда и ожидание, что казалось вечностью. И тут свершилось диво неслыханное — странное и неожиданное. То, о чём Гарри уже и помнить не смел, словно было оно сокрыто в тумане далёкого детства. То, на что не дерзал никто прежде — ни одна дева из королевства его. Даже король, отец державный, не смел позволить себе подобной вольности. Джинни высвободила руку свою нежную. Ладонь Гарри, лишившись тепла, так и повисла в воздухе — пустая, растерянная. И прежде, чем мысль шальная успела родиться, прежде чем в сердце проникла тревога — он ощутил объятия. Крепкие, настоящие, живые. Она прижималась к нему всем телом, так отчаянно, словно боялась: если отпустит, её мир снова сузится до пустой, одинокой, мрачной темницы. Лоб девичий уткнулся в грудь принца светлого, туда, где билось сердце. И слёзы пролились — горячие, не сдерживаемые более. Они текли свободно, как весенние воды после долгой зимы. Она плакала, не стыдясь, не скрываясь. Плакала, как плачут те, кто слишком долго держался. — Я… — голос её дрожал, ломался, тонул в рыдании. — Я ждала… Я знала… Гарри не двигался. Он лишь медленно опустил руки и обнял её, осторожно, как обнимают чудо, боясь спугнуть. И в тот миг сердце его чувствовало больше, чем разум мог вместить. — Тьма держала меня здесь, — шептала она, цепляясь за его плащ, будто за саму жизнь. — Сила тёмная. Чудище страшное таится в подземелье. Это оно. Оно всему виной. Оно держало меня. Не выпускало. Ты один — моя надежда, мой Гарри. Моё спасение.