Теплиться в руках смерти, обнимая жизнь в последний раз.

Люди считают, что бояться крови, а тем более в осознанном возрасте – это настоящий стыд и глубокий, сжирающий внутренний стержень позор. Вешают ярлыки с цветастыми жирными, больше похожими на громадных голодных зверей, то и дело смиряющих тебя с ног до головы, буквами: трус. Дмитрий был таким же пару лет назад. Когда на подбородке еще не росла колючая щетина, а скулы не были то ли по во-взрослому, то ли от забывчивости приема пищи впалыми. Он улыбался, когда соседский ребенок падал на проселочной дороге, усыпанной острым мелким щебнем, и разбивал себе коленки. Бежал плакаться маме, что в это время возилась на грядках с помидорами, а отец в очередной раз заливал в себя стопку водки, переворачивая говяжий шашлык на шампуре. Дмитрий сам по себе человек очень внимательный и чуткий. Был таковым. В его ежедневный придуманный ритуал входила проверка трех из четырех окон в доме. Он помнит, что в одном из них обязательно должна показать старая белая собака с черным ухом и сломанным коротким хвостом, при виде которой хозяин дома вспоминал произведение, ненавистное в школьные годы. Дальше по списку было подслушивание незамысловатых разговоров подростков, чьи компании по большей части уходили в поле, ведь где то там, по слухам старых поколений, есть заброшенный мост. Но, как бы молодежь не пыталась искать, не стирала бы ноги о старые ржавые проволоки, торчащие из холодной сухой земли – ни моста, ни признака того, что он там, на горизонте, когда то был – нет. Привычка подглядывать осталась и по сей день. Хотя, наверное, «ночь» будет правильным выражением. Уставшие, пустые, словно бы в них высохла любая микрочастица жизни или, на худой конец, веры в эту жизнь, глаза смотрели на пару обугленных скрюченных в агонии тел, чей сладковатый запах разложения и запеченного влажного мяса проступал через щель в стареньком скрипучем окне. В груди смешались различные противоречивые чувства. С одной стороны Дмитрий жалел ребят, что буквально через пару лет могли бы стать знаменитыми аналитиками, филологами, банкирами. А может быть и спились где нибудь в чужом подъезде, словив приступ белой горячки. Но с другой – на тонких потрескавшихся губах выступила расслабленная полуулыбка. Больше не будет беспокоящего сон шума, смеха. Под окном не увидят пустые бутылки из под блейзера и окурки дешевых сигарет, которые явно украли у родителей. Дрогнувшую грудь покинул горький дым от самокрутки, а ее пожелтевший на конце прожженный окурок вдавили пальцами в подоконник. Нарисовался очередной темный кружок, а старая голубая краска на нем слегка треснула, а затем изогнулась, как если бы растопили клеевую палочку для пластмассового пистолета. Слышится стук. За последние несколько дней их было много. Кто-то настырно долбил кулаком по двери, требуя впустить хотя бы на ночь, а в итоге оставался до победного, занимая своей важной персоной самую большую комнату с широким большим диваном. А кто-то наоборот – отсчитывал у себя в голове минуты, собирая в себе каждую клеточку смелости, чтобы хотя бы костяшками пальцев коснуться холодного дерева и издать шуршащий стук, как если бы подул ветер и это сделали склонившиеся к земле ветки многолетней березы. Зеленый глаз, чью кайму покрывала покрасневшая кожа, а под нижним веком образовалось заметное темное пятно, вдруг прильнул к отверстию двери, с одной стороны представляющий собой линзу. — Ты оговаривал глупый молодняк за баловство сигаретами.- Слышится знакомый скрипучий голос, мешающийся с уличным холодом и осенним песком, в который уже не запустишь руки. — А сам травишься пыльным от старости табаком.- Смесь укора и улыбки на широких, мертвенно-белых устах, вливается в открытые из за коротких волос уши. Дмитрий проклял себя тысячу раз, ведь обещал себе еще вчера затолкать вату так, чтобы ее щекотливые кончики касались барабанных перепонок. Из раздумий вывела противная прогулка грязных длинных ногтей по ту сторону двери, чьи узоры на деревянной поверхности потом приходится покрывать мылом. — Было бы неуважительно отказываться от подарка родственника. Пусть на тот момент я не видел смысла в осознанном убивании себя.- Плоско, стеклянно ответил домовладелец, не сводя взгляда с длинной фигуры, в области сердца которого не пахло жизнью. Не пахло разговорами по душам. — Как видишь. Теперь я понял, почему тратят такие огромные деньги.- — Глупо. Ты всегда поступаешь глупо. Даже когда пытаешься думать, прежде чем сделать или сказать.- Мертвенное дыхание оказалось куда ниже. Черный, с широким зрачком глаз уткнулся в дверной «монокль», встречаясь со спокойным, пусть и изумившимся от действия Гостя оком. — В нашу прошлую встречу я едва не сломал тебе шею.- Хмыкает бледный мужчина, чьи зубы отражали лунный свет. — Если хотел затянуться – мог просто попросить, а не лезть в окно и толкать костлявые пальцы к моему лицу.- Отрезал домовладелец, закусывая внутреннюю сторону своей губы, ощущая на ней солоновато-металлический вкус после того, как ледяные руки попытались сломать трахею одним лишь сжатием ладони. От двери уверенно сделали пару широких шагов в сторону единственной связи со внешним миром: остекленным и кое-где заполненным ватой после зимы. Хрустят опавшие листья, трещат и трескаются старые ветки, так и не убранные после ужасной июльской бури. На уставшее лицо Дмитрия упала густая тень от высокого тела, чьи пальцы крепко схватились за карниз, удобно опираясь на него. — Не предлагай мне такую гадость. Постыдись.- Прищурил он очи, внимательно рассматривающие все изменения и изъяны за прошедшие сутки. — Мои зубы созданы для наслаждения человеческой плотью. А не порчи эмали и желтезны под деснами.- Ухмыляется Гость, явно заметивший, как домовладелец провел языком по своим зубам, чтобы убедиться в их сохранности. — Ну как? Все на месте?- Спустя паузу тянется слегка хрипловатый, но глубокий сладкий голос, отражающийся эхом между горячими органами в брюшине. Такое можно почувствовать на концерте любимого исполнителя, когда стоишь у самых колонок, а по твоему телу проходит будоражащая рябь. — Почему ты продолжаешь приходить сюда?- На вопрос бледного мужчины, естественно, отвечать не стали, вместо этого задав свой. Он куда выше по значимости, нежели бы противные шуточки и язвительные комментарии вышедшего из под земли. — Потому что ты один.- Отвечает маньяк практически сразу, прерываясь лишь на то, чтобы широко улыбнуться. Во все свои многочисленные белые зубы. Раньше Дмитрий даже немного завидовал, ведь люди тратят баснословные деньги, чтобы иметь твои ровные и белые зубы. А этому жестокому убийце те достались даром. — Сколько бы раз ты это не отрицал. Сколько бы не внушал мне, что соседи крепко спят в своих одиноких комнатах. Я ни разу не услышал их соловелое дыхание за стенами. Не уловил их запаха.- Тембр сменялся на шепот, ударяющийся белым паром о стекло, покрывая то испариной. — Лишь твой. Жаркий. Сладкий. Полный желания ответственности за чужую жизнь. За чужие судьбы.- Холодные синие губы заметно макрели, как если бы голодный пес глядел на кусок свежего мяса, при этом выполняя команду «нельзя». — Знал бы ты, как мне сложно держать свои руки. Как сложно не ударить кулаком тонкое стекло.- — Знаю.- Коротко ответил домовладелец, понятливо кивнув. Ощущение складывалось такое, будто бы два голодных беркута дерутся за одну добычу, но каждый жаждет чего то определенного: самого факта лишения жизни и горячей плоти, что наполнит желудок до следующей охоты. — Я давно думал об этом. Взвешивал все за и против. А потом понял – что в этом мире больше не за что держаться. – Похолодевшие от мелкой дрожи пальцы коснулись защелки, со звонким хрустом опуская ее вниз, заставляя старые крепежи пошевелиться и отворить маленький проход, через который незамедлительно протянулась ледяная крепкая рука. — Никому из нас. Остался лишь блаженный покой.- Большой палец нажал на горячую кожу, прощупывая пульсирующую артерию и ребристый хрящ трахеи. Ноготь играл на нем, как на ксилофоне. Его чуткие уши прослеживали практически незаметный скрип, вибрацию под кожей и тугость дыхания домовладельца. — Эгоистично с твоей стороны просить меня о вечном блаженстве. Я не тот, кто дает. Я тот, кто забирает, пожинает. Кто лишает всего, что человек нажил.- Ладонь крепче сжалась на горле, не позволяя сделать хоть один свободный вздох. Легкие постепенно начинает жечь. В голове царит необузданная эйфория, больше похожая на первый раз. Такая аккуратная. Девственная. Полная загадок и немого предвкушения. Разок дрогнувшие ладони Дмитрия обхватили тощую, но крепкую кисть Гостя. В этом жесте не было попытки сопротивления, протеста. Дима хотел поддержки в этот момент. Желал уверенности, что мучитель действительно выполнит слепую сделку. Но бледный медлил. Его лицо исказилось: уголки мертвых губ упали вниз, глаза неотрывно лицезрели жалкую картину того, кто, наконец, сдался. Его ружье так и осталось лежать на кровати, ведь хозяин дома спал с ним в обнимку. Кажется, даже не заряженное, хотя из дула все еще пахло жженым. Видимо патроны кончились. Дмитрий испытывал удачу прошлым утром, посчитав, что русская рулетка с ружья будет отличной идеей. По итогу в спальне больше нет красивой люстры, а лишь голая лампочка с острым куском стекла на носике и торчащими проводками из потолка. Мысли окутали голову тугой непроглядной дымкой. Она пахла землей, железом и, кажется, росой, что собрали по лесным колючим кустам, когда пробирались к отчужденному от общества дому. Руки постепенно слабели. Безжизненно скатывались с запястья самого воплощения блаженной, мечтательной смерти. Да. Это точно она. Ее кожа холодна, покрыта пятнами-кратерами. Глаза не сияют сами по себе. Они отражают то, что видят. Наматывают пленку на катушку так, чтобы можно было прочувствовать все стадии страха. Все стадии принятия неизбежного конца. Дмитрий встречал свою завершающую точку с улыбкой. Его блюдца в глазницах закатывались, тускнели. Лицо приобретало неестественно бледный цвет, чем то похожий на кожу гостя прямо напротив. В ушах шумела пульсирующая горячая кровь. Писк уходил куда то в затылок, а затем и резко оборвался, оставляя после себя лишь то молчаливое, долгожданное спокойствие. Бледнолицый расслабил хватку не сразу. Не хотел. Он терпеливо дождался момента, когда пульс перестал прослеживаться под холодными пальцами, чтобы в одно ненавистное сжатие проломить хрящевую глотательную трубку, впечатывая ее во все семь шейных позвонков. Булькающего звука не было. Тело не дышало боле. Не всматривалось в окна, лишь бы не встретить свой страх. Настоящий ужас, который сейчас бережно обвил своими крепкими руками бездыханного. Он покачивал бывшего хозяина этого одинокого дома с нежностью. С тоской. Как если бы прощался со своей любимой собакой, видя ее старческие предсмертные муки. — Ты всегда теплился в чужих руках. Всегда избегал того, что стоит на пороге. Стучит в твоих костях.- Хмыкает гость, касаясь своими мертвенными губами постепенно остывающего лба. — И остался лишь последний пункт твоего великого плана. — Попрощаться.