что происходит ?

      Понедельник на удивление прекрасен. Тёплая солнечная погода уже с утра — что уж говорить о том, какой она будет после обеда.       К этому времени Соха успела, как обычно, принять тёплый душ, нанести макияж, заказать по интернету водостойкий тональный крем — потому что ещё одной встречи с водой её сердце в ближайшее время точно не выдержит. Приготовить себе овощной салат и даже пожарить две небольшие куриные котлеты. И при этом ни разу не обжечься и не порезаться, хотя возможностей было десятки.       Настроение у неё сегодня даже лучше погоды. Нога перестала болеть при обычной ходьбе или когда она садится, так что жаловаться ей не на что. Более того — сегодня она идёт на тренировку, потому что единственная её проблема сейчас — это мышцы, которые едва ли не горят от желания получить нагрузку. Ей в целом было трудно сдержаться, чтобы не пробежаться вокруг дома, но, к счастью, компьютерные игры спасали её от невыносимой скуки. Если бы не они, без травм точно бы не обошлось.       Книгу она так и не осилила, зато дочитала роман — хоть что-то. Плюс Доа потом скинула конспекты с уроков, так что работа для неё нашлась. Правда, один пропущенный день — это не такая уж большая дыра в знаниях, поэтому больше двух часов на это не ушло, зато глаза хоть немного отдохнули от монитора.       Что интересно — ей очень даже понравилось играть в RPG. Быть целителем и стрелять, красться и ловить таких тихих снайперов. Это было слишком хорошо. То, как её сердце делало сальто каждый раз, когда она замечала врага, было невероятным. Она даже не понимает, почему раньше не играла в компьютерные игры. По правде говоря, ей хотелось провести так всё время до выхода, но она побоялась, что просто переиграет. Поэтому вместо этого решила после еды сделать небольшую разминку. Шея, плечи, таз, колени, стопы — всё это нужно расшевелить после такого застоя. На удивление, у неё снова всё идёт очень легко. Похоже, в этот раз она встала с той ноги. Хоть иди в казино и ставь на зеро — честное слово.       Дорога до школы тоже не показалась ей тяжёлой: сорок минут ходьбы превратились в пятьдесят, но это не было чем-то критичным. Единственная проблема — до урока оставалась всего четверть часа. И ещё одна — учительница, стоявшая у главного входа. — Ну и что ей в классе не сидится… — вздохнув и опустив плечи, она понимает, что мимо этого солдата не проскочить.       Желания отчитываться и объяснять своё отсутствие на прошлых уроках у неё нет, а значит, нужно как-то решить эту проблему иначе и как можно быстрее — опаздывать на урок не хочется. Сжав руки за спиной, прячется за первыми попавшимися кустами, стараясь придумать, как обойти сторожевого пса.       Два последних дня она стреляла по пикселям, а теперь жизнь заставляет думать — и она явно издевается над ней в этот момент.       Ударившись головой о куст — хоть и слабо из-за листвы, — она понимает, что к ней пришла гениальная мысль.

«Перепрыгнуть через забор».

      За эту гениальную идею, возможно, стоит благодарить именно игру, где у персонажа есть такая способность, и она не раз спасала её от расстрела.       Соха скользнула вдоль стены здания, держась на расстоянии от главного входа, будто это была зона обстрела, а не школа. Солнце теперь било в спину, приятно прогревая куртку, но внутри она чувствовала другой жар — тот, что появляется, когда ты уже видишь путь и тебе просто нужно до него дойти.       «Курилка» — мелькнула мысль, такая же прохладная и сухая, как всегда был тот закуток. Там маленькая бетонная ограда, чуть выше роста Сохи, камер нет, а поток людей всегда нулевой. Особенно сейчас, когда все сидят по классам и считают минуты до звонка.       Она сжимает лямку рюкзака, переводит дыхание и незаметно выходит из-за кустов, осматривая территорию. Учительница у входа стоит, как башня на уровне с боссом — поворачивает голову, осматривает, но не двигается. Хорошо. Главное — не попасть в поле зрения.       Шаги даются легко, даже подозрительно. Нога больше не дёргает, мышцы приятно тянет, но не режет. И это придаёт тупо героической уверенности: «Если что — прыгну. Да ещё и красиво».       Улыбка сама прорезается на лице. Вот так два дня сидения дома превратили её в местного ниндзя… или в человека, который слишком много смотрел, как в игре её персонаж перепрыгивает через заборы, чтобы не получить очередную пулю в спину. — Ну и что, я хуже? — бурчит себе под нос, когда минует дальний угол школы и выходит на узкую дорожку, ведущую к курилке.       Здесь уже пахнет знакомо — немного дешёвым табаком, немного пыльной штукатуркой.

Пусто. И тихо. Идеально.

«Харин разве что могла бы здесь пройтись, но сейчас не перемена. Да и мне не нужны встречи. Особенно сегодня, когда у меня план проникновения»       Дорожка сужается, она скользит плечом по холодной стене, взгляд цепляется за ту самую бетонную перегородку. Серая, облупленная, грубая — идеальный вариант. Любой другой подумал бы, что это глупо. Но Соха уже представляет себя по другую сторону, как в игре: движение — прыжок — мягкое приземление. «ладно, я гений или геймер…»       Она пригибается, подходя ближе. Сердце отбивает ритм не от страха, а от азарта. Того же, что и вчера в игре, когда она едва успела заметить снайпера на башне. Мгновение — и всё тело взрывается теплом. Сейчас — именно так. «Перепрыгнуть. Осторожно. Главное — не зацепиться рюкзаком и не обрушить всю конструкцию… хотя нет, я не настолько уж апокалипсис в человеческом обличье».       Она ставит ногу чуть шире, проверяет опору, касается пальцами бетонной поверхности. Холодная. Шершавая. Идеальная. Ещё секунда — и она будет готова. Готова обойти сторожевого пса. Готова никому ничего не объяснять. Готова перепрыгнуть свою маленькую понедельничную битву.       А главное — она чувствует себя живой. И уверенной. И как-то красиво сильнее, чем вчера.       Набрав побольше воздуха в лёгкие, она собирается с мыслями. Да, стена и правда не намного выше её. — Ну что ж… раз… два… три.       И она побежала. Ноги чувствовали свободу и радость от нагрузки, а не усталость. Прыжок дался так же легко. Руки слегка упёрлись в верх перегородки и подтянули тело, которое само перелетело вперёд. Ноги уже были на другой стороне, но там она заметила движение.       Рука в локте прогнулась — и всё, центр равновесия потерян. Остаётся только молиться, чтобы не упасть на голову или бедро. К счастью, бог её услышал: она приземляется на здоровую ногу, но, не удержав даже такого равновесия, летит назад. Сначала ударяется спиной о забор, а затем уже с высоты падает на землю, почти сразу принимая сидячее положение. — Вот же блять… — она держится за поясницу, будто это может утихомирить боль, хотя та и не слишком сильная. — Харин, ты чего не на уроке?       Хмурясь, она смотрит на чёртову Пак Харин. Какого чёрта та тут. Да ещё и курит. Дым поднимается вверх красивыми волнами — в принципе, как и сама девушка. Только всю эту красоту портит холодная, наигранная улыбка. Жаль лишь, что Соха не может сказать это ей в лицо — она прекрасно понимает, что не имеет права мешать таким людям, как эта. — Класс сейчас убирает — Харин подходит ближе и протягивает руку. — Давай помогу подняться.       Соха замирает.

Подняться?

Это сейчас игра слов или реальная помощь встать после падения?

Ну что ж, если именно это, то она не       в состоянии отказаться.

      Сжав чужую мягкую и нежную ладонь, она удивляется, когда та почти рывком поднимает её тело на ноги. В нос бьёт ещё более резкий запах табака, от которого её едва не передёргивает — даже страшно представить, какая у них крепость. Горло начинает жечь, нос пробивает. — Кхм… спасибо, — она отворачивает голову в сторону.       Она вздрагивает всем телом, когда к её плечам прикасаются.

Это что сейчас — Харин с неё пылинки сдувает?

      Бросив взгляд на девушку, Соха понимает, что снизу она и правда выглядит не так уж страшно. Её можно было бы просто назвать красивой одноклассницей, которую все любят. Более того — Соха уверена, что и сама была бы в числе её поклонников, если бы не тот факт, что та — дочь директорки. И это ещё не самая худшая её связь. — Как здоровье? Тебе уже лучше? — Харин склоняет голову, не убирая руку с плеча.       Для Сохи эта ладонь на плече — как ошейник на шее. Именно она не даёт ей отступить хотя бы на шаг назад, подальше от неприятного запаха и пустого взгляда. По спине бегут мурашки.       Почему ей просто не дают уйти?       Ведь именно этого она сейчас хочет больше всего. — Да, лучше. Сегодня уже иду на тренировку, — глотая слюну, с трудом выдавливает это из себя.       Руки уже на автомате заводятся за спину, чтобы, не дай бог, не сделать чего-нибудь лишнего. Один раз она уже не сдержалась, а, как говорится, позволил раз — пойдёшь и во второй, а там и до привычки недалеко.       Проявление силы — это тоже зависимость. По крайней мере, так говорил отец. Он всегда убеждал её, что правильное решение проблемы — разговор. А вот что делать, когда тебя не слышат, он не говорил. — Это хорошо. Ты быстро восстанавливаешься, — Харин хлопает её по плечу и убирает руку.       Соха облегчённо вдыхает полной грудью, но тут же едва сдерживает кашель — дым заполняет лёгкие. Как вообще можно добровольно курить такую безвкусную дрянь. Да ещё и явно не из дешёвых. Только Харин, похоже, замечает её сосредоточенный взгляд на сигарете и, подойдя ближе, выдыхает дым прямо в лицо Сохе, от чего та дёргает носом. — Хочешь? Ты так смотришь, как и на витамины тогда, — Харин улыбается и делает ещё одну затяжку, снова выдыхая дым в лицо, будто ей нравится наблюдать за реакцией девушки.       Пока Харин развлекается, Соха старается вести себя максимально вежливо — хотя это даётся ей с огромным трудом. Особенно учитывая, как чешутся руки и ноги. Но нет, ни в коем случае нельзя.

Как она вообще смеет о таком думать?

      Харин для неё неприкасаема. Значит, нужно закрыть рот и молча улыбаться. — Слишком крепкие, — она понимает, что если согласится, сигарету не получится спрятать, как таблетку, в карман, придётся курить. А ей этого сейчас совсем не хочется.       Харин хмыкает, но не отходит — теперь она просто выдыхает дым в сторону.       Ну и на этом спасибо. Хоть что-то хорошее. Или нет. Когда к тебе приближается психопатка с сигаретой, а ты знаешь, что она может оставить на твоём теле ожоги, нужно бежать, а не замирать, как Соха, каменной статуей. Она не может показать страх. Да и ей не страшно — это просто волнение и незнание того, что будет дальше. — Рано или поздно я всё-таки угадаю, какие именно тебе нравятся. А сейчас… — она демонстративно тушит сигарету о стену.       При этом не бросает её на землю, а, развернувшись на одной ноге и модельной походкой — что выглядит слегка комично, учитывая место, — идёт к импровизированной урне и выбрасывает её туда. Потом снова делает красивый разворот и возвращается.       Честно говоря, у Сохи от этого перехватывает дыхание. Становится ещё хуже, когда одноклассница снова подходит слишком близко и тянет руки к её шее — сердце уходит в пятки.

Почему она так реагирует на такие банальные вещи?

      Точно — Харин чёртова психопатка, и ей сейчас что-то от неё нужно, иначе она бы так себя не вела.

Но что может понадобиться дочери председателя от простой, не слишком богатой новенькой?

      Шестерёнки в голове крутятся с бешеной скоростью, но чужой пронизывающий взгляд этому совсем не помогает. — Что ты думаешь об игре в пирамиду? — она подходит ещё ближе и касается её галстука.       Дышать становится страшно, когда чужие пальцы оказываются так близко к шее. У неё острые ногти?

Очень хочется надеяться, что нет.

      Снаружи Соха, может, и не показывает своей нервозности, но в голове — настоящий потоп мыслей.

Что, чёрт возьми, ей ответить, чтобы не создать проблем?

      Говорить правду — точно не вариант: вылетит отсюда, как пробка из шампанского. Проблемы у неё сейчас самые настоящие.       Она сильнее сжимает руки за спиной, когда Харин тянет её за галстук, заставляя наклониться ближе. Теперь их глаза на одном уровне, но Соха чувствует себя в разы меньше. Это не она контролирует ситуацию. Впрочем, рядом с Харин её не контролирует никто. — Я думаю… что это странно, но демократично, — она и сама не понимает, что говорит. — Выбирать жертву голосованием, а не случайно. И правило не оставлять следов и всё такое, они правильные. Тот, кто это придумал, явно умный, — она надеется, что комплимент в конце хоть как-то её спасёт.       Но, похоже, это не помогло. Её тянут ещё сильнее — приходится не только сутулиться, но и сгибать колени. Неприятно, но остаётся лишь крепче сжать руки за спиной и подчиниться. Даже если придётся смотреть снизу вверх в пустые карие глаза.       С Харин они общались не так уж много. У них мало общего: одна увлекается балетом, другая — каратэ, и уже это подчёркивает разницу между ними, не говоря о поведении.       Соха ни за что в жизни не позволила бы себе так резко прикасаться к человеку. То, что вчера она обняла Доа… это был эмоциональный всплеск, и ей жаль, что она не сдержалась. Но в своё оправдание — именно Доа первой положила руку ей на плечо, дав первый знак разрешения. — Тогда почему ты отказалась? — голос становится ещё холоднее.       Хватка снова усиливается, но в этот раз она притягивает ближе — так, что можно разглядеть едва заметные трещинки на губах, получше рассмотреть родинку на носу и под глазом. Ха, есть же поверье, что родинка под глазом — признак несчастливой судьбы. Забавно, что у неё есть такая же, только ближе к уголку. От этой мысли Соха не сдерживает улыбки и замечает короткое, почти неуловимое удивление на чужом лице. Когда находишься так близко, трудно не заметить это — как и не почувствовать сладкий запах духов. Это розы?

Колючие, но красивые. Девушке так подходит.

— Я не хочу участвовать в показательной казни, — она старается сказать это как можно тише, чтобы выдохнуть минимум воздуха. Зубы она сегодня чистила, но рисковать всё равно не хочется.       Правда, похоже, смерть её ждёт в любом случае. Холодные пальцы обвивают шею, вызывая мурашки. Они не душат — ни в коем случае. Наоборот, будто щекочут. И это ещё хуже. Ей не больно — ей хочется смеяться.

О чём вообще думает Харин?

      Нормальному человеку такое точно не понять.        Она не знает, как правильно на это реагировать, чтобы не навредить себе. Её, чёрт возьми, сейчас гладят, как кота за ухом? Что за чертовщина. — Но теперь приговорённой к смерти становишься ты? — Харин перекладывает руку на её щёку, поглаживая кожу большим пальцем.       Да что им всем от её щеки нужно. Слава удаче — это не та, на которой шрам, иначе судьба точно издевалась бы над ней. Нужно придумать запасную историю его появления. Кот поцарапал?

Слишком ровно, да и кота у неё никогда не было — только собаки.

Ехала на велосипеде и зацепилась за ветку?

Ха, тупо, но, как говорится, чем глупее история, тем легче в неё верят.

— Почему это? По правилам я не приговорена к смерти, я всего лишь житель, который не пришёл на неё, в нашей маленькой версии общества, — она напрягается сильнее, когда уже несколько секунд ничего не происходит.       Харин хмыкает и снова наигранно улыбается, на этот раз убирая руку и поправляя тёмные пряди волос. Аккуратно, нежно — так, будто этими руками она не оставляла раны на чужих телах.       Хмм, в принципе, они с Джаин похожи: высокие брюнетки с карими глазами и неплохой физической формой. И обе не участвовали в игре.                   Значит ли это, что их ждёт след от ожога сигареты?

Готова ли она его принять?

      У неё уже мог появиться один, но повезло — это был потухший бычок, а не тлеющая сигарета. — Ты права, Соха, — от собственного имени из чужих уст по коже уже в который раз бегут мурашки. — Тебя не ограничивают правила, но ты всё равно на самом дне, — она кладёт руку на боковую сторону её шеи и большим пальцем проводит по краю челюсти.       Боже, как сильно сейчас Соха чувствует себя зверьком, с которым просто играют. Особенно это ощущение холода на шее — оно просто убивает. Будто ей сейчас заморозят аорту, и кровь перестанет идти по телу, а это — смерть. Хотя прямо сейчас она бы скорее предпочла оказаться в чистилище, чем здесь, в школьной курилке, пропахшей сигаретами и чужими духами. — А ты на самой вершине, — несмотря на довольно грубый тон, с которым она отвечает, все равно наклоняется в сторону руки.       Она и сама не до конца понимает, что делает. Но, кажется, подыгрывает однокласнице. К удивлению, чужая рука со временем теплеет, и это перестаёт быть настолько неприятным. Слегка наклонив голову, не отводит взгляда от Харин. В её глазах невозможно ничего прочитать, впрочем, у Сохи и так нет к этому таланта.

— Но мы здесь вместе, — Харин накручивает тёмную прядь на палец. — Хочешь заключить со мной сделку?

      Ха, чёрт возьми. Сделка с дьяволом в реальной жизни, без всякой мистики. Она едва не смеётся, отводит взгляд к кирпичной стене и пытается успокоиться. Чужое тёплое дыхание на собственной щеке ни капли не помогает. Что это за идиотский способ показывать доминацию через прикосновения и близость — это же так глупо. Самое худшее в том, что он работает на неё. Ей некомфортно, и она готова поддаваться. — Какие условия? — проглотив комок в горле, она расслабляется, когда её снова отпускают.       Более того — от неё отходят на целый шаг. Дышать сразу становится легче, полной грудью. Даже табачный дым теперь не так мешает.       Как же хочется уйти отсюда прямо сейчас. Просто исчезнуть. Пропасть. Не слушать старосту и вообще не приходить сегодня — кроме тренировки. — Пока ты в классе F, правила на тебя не распространяются, кроме одного, — она протягивает руку вперёд. — Никому не рассказывать об игре. — Что? — Соха просто моргает, не зная, что об этом думать.       Это не предложение продать душу за фигу с мёдом. И условия, на первый взгляд, даже неплохие. По сути, ей разрешают давать отпор, не слушаться высшие ранги, быть свободной — в принципе. Рука уже сама тянется пожать её и согласиться, но шестерёнки всё-таки докручиваются и выдают вполне конкретный вывод. — Но для меня это всего лишь один минус. Я и так не собиралась соблюдать правила, а теперь ты заставляешь меня придерживаться хотя бы одного, — она наклоняет голову, размышляя, не прозвучало ли это слишком грубо.       Судя по реакции Харин — наоборот, ей это нравится. Та не злится, не бросает в неё зажигалку, которую только что достала и открыла, щёлкая. Похоже, это у неё что-то вроде антистресса. У каждого свои способы — Сохе, например, больше помогает спорт. — Умная и милая. Такие мне нравятся больше всего. Тогда что ты хочешь за молчание? — она улыбается и поправляет свитер, накинутый на плечи.       Комплименты, конечно, приятны, но сейчас они не помогают ей расслабиться ни на каплю. Ей, чёрт возьми, снова приходится думать. Про игру она и так не собиралась никому рассказывать — это принесло бы проблемы не только ей, но и куче других людей. Родители некоторых из них вполне способны просто закрыть ей рот и замять всю историю. У неё и так нет доказательств, так что не факт, что ей вообще поверили бы. Но сейчас у неё есть шанс выйти в плюс и получить что-то для себя. — Сольхи, почему Даен так прицепилась к Джин?

У неё плохое настроение в — последние дни.

      Из-за стены появляются трое девушек.       Доа — с папкой каких-то карточек и явным удивлением на лице, которое почти сразу исчезает. Оно явно вызвано двумя девушками из разных рангов, которые при этом выглядят слишком дружно сейчас. Только зажигалка в руках Пак Харин её напрягает.       Сольхи, наоборот, рада видеть Соху в порядке. Она до сих пор помнит, как та цеплялась за неё, лишь бы нормально дойти, а теперь ещё и в классе F — остаётся только надеяться, что травма не ухудшилась. Учитывая состояние Даен… ей явно будет тяжело.       Уи тем временем почти сразу подходит к Сохе и хватает её за запястье, выворачивая его. Соха этого не ожидала, но просто поддаётся, заводя другую, свободную руку за спину. — Наконец-то явилась. Думаешь, сможешь вечно прятаться? А класс F… — она впивается ногтями в кожу, и улыбка сама появляется на лице, наконец такая, какая и должна быть, когда подобные ей оказываются в нижнем классе. — Нам без тебя было скучно.       В отличие от Харин, Уи не пытается быть аккуратной — она сильно сжимает не только запястье, но и волосы на затылке. Нос Сохи дёргается от желания отступить, но ни шага назад она не делает. Ей не страшно — за последние годы она к этому привыкла. Против богатых самодовольных подростков не попрёшь… хотя. — Харин, я знаю, чего хочу — она переводит взгляд на девушку, к которой обращается. На секунду кажется, что в её глазах мелькает интерес. — У тебя ранг А, у Доа и у Даен тоже, верно?       Кивок. — Тогда я хочу, чтобы вы вместе не давали разрешения никому издеваться надо мной.       Короткая, глухая пауза. Вот здесь всё и решается. Позволят ли ей и рыбку съесть, и на хуй сесть — или, если приличнее, убить двух зайцев одним выстрелом.       Когда Харин снова подходит к ней, Соха злится, решив, что это провал. Но нет. Та ставит подошву на кроссовок Уи и давит. Соха видит, как под подошвой изгибается ткань. Девушка почти сразу отпускает её и послушно опускает голову, как провинившийся пудель.       Харин этого достаточно. Она отступает и берёт Соху за руку, перед этим касаясь локтя, чтобы вытащить одну из рук из-за спины. Держит аккуратно, будто не хочет спугнуть мышь, которая сама заходит в мышеловку. — Почему ты не просишь полный защитный иммунитет? — она проводит большими пальцами по тыльной стороне её ладони.       Трое остальных с удивлением или расчётом наблюдают за этим театральным представлением. Все они прекрасно знают характер Харин и её тягу к доминированию. Сольхи думает, что сейчас эти двое похожи на хозяйку с доберманом. Чёрные волосы, плечи шире, чем должны быть...       ... и это спортивная куртка Даен?       И правда — она.       Тогда почему Даен проявляет новый уровень садистских пыток, если у них с Сохой всё хорошо, раз та даже приходит в школу в её одежде?       Хм… если присмотреться, Соха больше не опирается только на одну ногу, как почти весь четверг — похоже, ей действительно лучше. Стоит в полный рост и даже физически возвышается над Харин.       А вот Доа тем временем понимает, какую главную ошибку допустила Соха. Девушка не имеет ни малейшего представления о том, кто будет следующим в классе А.       Туда вполне может попасть Сольхи. Теоретически, они с Даен смогут уложыть Соху… но обойдётся ли все без травм?       Хотя какие травмы — Соха ведь не ответит ударом. Точно.       Тогда о чём она вообще думает?       Нужно брать полный иммунитет, а не эту жалкую пародию на безопасность.       Давай же подумай, ещё не поздно изменить условия. — А ты позволишь мне это? — отвечает Соха. — И с другой стороны, не зря же я на карате хожу, — она нервно улыбается уголком губ. Остаётся лишь надеяться, что Харин воспримет это как угрозу и не посмеет ей навредить. Но на самом деле Соха рассчитывает на страх остальных. Она помнит слова Доа.       Похоже, Харин этот ответ понравился. Она отпускает одну руку, а другую, наоборот, сжимает крепче — как при рукопожатии. Если честно, Соха на секунду даже думает, что переборщила, когда дала ей кличку «психопатка», но нет — пустые глаза говорят об обратном. Как же неприятно в них смотреть, лучше уж на губы: светло-розовые, с приятным блеском. Интересно, сколько такая помада может стоить… надо будет как-нибудь потом спросить. — Доа, подойди и зафиксируй. Нам же нужен свидетель, а лучшего варианта, чем наша умная и милая староста, не найти. Это игра слов?

Меньше чем за десять минут Харин назвала двух людей «умными» и «милыми», да ещё и сказала, что любит именно таких.

Что она этим хочет сказать? Это какой-то знак?       Соха уже готова биться головой о стену, лишь бы так много не думать — у неё и так, кажется, температура.       Староста легко кивает и, передав папку, которую держала, Сольхи, подходит ближе. Её взгляд скользит по Сохе. На лице — тоналка, на руках — перчатки, всё как всегда. И ещё здесь пахнет сигаретами: возможно, кто-то из двоих курил до того, как их застали. — Озвучьте условия — она смотрит на Харин, прекрасно понимая, кто именно будет принимать окончательное решение.

Та выглядит как всегда —

уверенной и довольной.

Хотя зачем ей вообще идти на уступки? Почему бы просто не действовать по схеме кнута и пряника, как обычно?       С ней, с Даен, она именно так и поступает. Если ты хорошая девочка — вот тебе поездка на яхте, новая косметика, редкая книга из-за границы или «семейный ужин», который на самом деле является политической игрой. Намного хуже, если ты её разочаруешь.       Даен и Уи прекрасно это чувствуют на собственной шкуре. Хорошо, что хотя бы она сама достаточно умна, чтобы ходить по правильным клеткам.

Но хватит ли на это мозгов Сохе?

      Учитывая столь бескорыстное условие — скорее всего, нет. — Никто, кроме класса А, не имеет права обижать Соху. В обмен — единственное правило, которое её ограничивает: правило о неразглашении.       Вот из-за чего Харин устроила весь этот спектакль. Теперь хоть немного понятно. Если бы только они обе понимали, что по сути обменивают горошину на рисовое зерно — без какой-либо серьёзной выгоды. Соху и так никто бы не тронул. Только Даен — но она и сейчас может это делать. Разве что защита от Уи и Сольхи… но и в этом особого смысла нет.       Зато трудно поверить, что Харин не понимает: родители богатой половины класса и так затыкают всем рты, и что Соха — не та, за кого стоит переживать. Она не в состоянии выстроить гениальный план на десять шагов вперёд, чтобы добыть доказательства. — Какое наказание за нарушение? — пусть шанс и мал, что кто-то перейдёт черту, но спросить нужно. — Если Соха нарушит правило — она получит наказание, как и записано в правилах игры. А если я… — она задумывается на секунду, после чего улыбается. — Ты говорила, что тебе нравится медицина. Я устрою тебя в лучший институт.       Сердце уходит в пятки. Лучший медицинский институт? Да она за это готова в ноги падать и молиться. Чёрт возьми, она и не знала, что у неё такая слабость. Отец был прав — с богатыми нельзя быть в плохих отношениях. Теперь она это понимает ещё лучше. У неё даже пульс подскочил, а дыхание участилось. Не каждый день такое услышишь. Правда, она почти наверняка никогда этого не получит, потому что Харин не нарушит правила. Но всё же. Шанс поступить самой слишком мал — во многом из-за таких детей, как эта. Но он есть. Это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой. Реальной, ей удалось выловить золотую рыбку. — Согласна, — она давно так радостно не улыбалась.       Рукопожатие разорвано — значит, условие принято. Пусть и не вслух, но ей этого достаточно. Тем более главным свидетелем была Доа. Разминая плечи, она уже собирается уходить, но рука на плече не даёт — чего ещё хочет Харин?

— Помни: тебя ограничивает только одно правило, — хлопок по плечу, и она отходит. Ей снова захотелось курить.

— Конечно, — кивает, скорее сама себе, и уходит.       Наконец-то у неё есть свобода. Боже, какое счастье, что она больше не рядом с этой психопаткой. Хотя, может, она не такая уж и плохая — дипломатичная, по крайней мере. Уже что-то. Наконец можно выдохнуть и отдохнуть от этой ауры.       Как она вообще не услышала звонок с урока?        Сколько у неё осталось времени — минут пять, и нужно будет идти на урок. Хоть что-то хорошее.       Она успевает зайти в туалет и проверить, не осталось ли следов грязи после падения. По дороге встречает ту самую учительницу, которая по какой-то причине стоит на входе во время урока, а не на перемене, хотя должна быть там все дежурство, может ктото жругой перенял естафету.       Иногда становится интересно, что творится в чужой голове. Но сначала нужно хотя бы разобраться в своей.       Соха почти бесшумно зашла в класс, держа в руках телефон так, будто он мог дать ей хоть какое-то чувство стабильности. Воздух внутри был теплее, чем в коридоре, слегка затхлый — такой бывает, когда помещение долго стоит полупустым. Она скользнула взглядом по рядам, выискивая привычный хаос класса, но… половины учеников действительно не было.       Тишина здесь была странной. Не пустой — настороженной, как перед игрой, которую ещё не объявили, но все уже о ней знают.       Соха прошла дальше, подходя к своему месту. Её стул стоял ровно, книги под партой — точно так же, как она оставила их в четверг. Никто не тронул. Почему-то от этого внутри стало чуть легче. Она опустилась на стул, откинула волосы с лица, выдохнула. Сначала хотела просто открыть тетрадь и сделать вид, что работает, что всё нормально. Но что-то заставило её поднять глаза.       Справа, ближе к дверям, на скамье сидела Суджи — в неожиданной, но так подходящей ей позе «я — центр этой компании». Она оживлённо что-то рассказывала, размахивала руками, периодически касалась плеч других девушек, которые смеялись в ответ. Маникюр блестел при каждом её движении. Глаза сияли — Суджи выглядела совсем не так, как весь прошлый месяц.       Как она вообще может так себя вести с теми, кто раньше её унижал?       Да, теперь она не в классе F, но так просто забыть обиды прошлого?       Соха так не умеет. Она слишком хорошо чувствует обиду по отношению к себе и не может забыть. Поэтому понять, как Суджи так быстро всех простила, она не могла.       Суджи была сейчас, как никогда, свободная, расслабленная, уверенная в своём месте в иерархии. И именно это контрастировало с пустотой на остальных партах, от которой у Сохи вдруг пробежал холодок вдоль позвоночника.

Где остальные?

      Это же десятиминутная перемена, а скоро уже урок. Ладно, допустим, те четверо — в курилке: Даен с Джин.

Стоп

Что они вообще делают там?                                     Они друзья?       Сольхи говорила, что у Даен плохое настроение, возможно, Джин её поддерживает. Может быть.       Ещё где-то пропадают Ерим и Сима — ну что ж, парочкам стоит проводить больше времени наедине. Или друзьям… или кем они там друг другу являются.       Её взгляд скользнул дальше — туда, где свет из окна падал на последний ряд. Джаин сидела, как всегда, чуть повернувшись в сторону, опираясь локтем на подоконник. Её волосы мягко спадали на плечо, а взгляд был направлен куда-то далеко за окно, будто там было что-то важнее, чем всё происходящее в этом классе. Она выглядела абсолютно спокойной. Так, словно восемь отсутствующих учеников и напряжение вокруг её совсем не касались. Спина ровная, пальцы неторопливо касаются края парты — ритмично, почти медитативно. И Соха на мгновение почувствовала зависть к этой тишине, к этому внутреннему комфорту, который Джаин носила с собой, как щит.

Суджи заливалась смехом.

Джаин молчала.       А Соха сидела между ними, как всегда — между двумя разными вселенными, ни к одной из которых не принадлежала до конца. Она не могла принять ни одну из этих ролей в этом классе.       Она откинулась на спинку стула и тихо втянула воздух. В голове крутились вопросы: Где все? Почему такая странная тишина?       И почему Суджи выглядит слишком… радостной для дня, когда половины класса нет, а она сама сидит в компании не самых совестливых людей?       Соха ещё раз перевела взгляд — и поняла, что Суджи не просто рассказывает. Она наблюдает. Краем глаза. Время от времени — за Сохой. Не прямо, но заметно.       Это сбило её ритм. Как лёгкое прикосновение к плечу, сделанное без разрешения. Соха опустила глаза, открыла тетрадь. Пальцы чуть дрожали, но внешне её лицо оставалось спокойным. Привычная защита — не показывать лишнего.       В этот момент дверь тихо скрипнула. Кто-то входил. И Соха почувствовала, как внутри всё замирает в ожидании — увидит ли она наконец кого-то, кто объяснит, что здесь происходит, или загадок станет только больше.       Первой в класс вошла Харин. Её шаг был ровным, спокойным, почти грациозным. Волосы, как всегда, лежали идеально. Взгляд — пустой, холодный, но не жестокий; просто далёкий, недосягаемый. Она скользнула глазами по классу, и несколько девушек, сидевших рядом с Суджи, невольно выпрямили спины. Харин была здесь как живая статуя идеала — того самого, который одновременно вдохновляет и пугает. Она даже не пыталась производить впечатление — просто была собой, и этого хватало.       Следом за ней, лёгким, но чётким шагом, вошла Доа. Её движения были выверены, словно каждый сантиметр коридора находился под её ответственностью.       Соха почувствовала, как что-то сжимается в груди: Ох… сейчас будет речь. И не простая.       Доа прошла мимо всех парт и остановилась прямо в центре класса — как всегда: ненавязчиво, без крика, но так, что её присутствие ощущал каждый. Она не была страшной. Не была агрессивной. Её любили так же, как и боялись — в ней было что-то от взрослого человека, который держит ситуацию под контролем.       Соха уже почти видела этот момент: лёгкий вдох Доа, пальцы, поправляющие волосы за ухо, и холодный, чёткий голос: «Итак, давайте разберёмся, что у нас тут».       Но пока Доа молчала, в дверях позади появились Сольхи и Уи. Сольхи, как всегда, выглядела так, будто только что закончила спор с кем-то у себя в голове — и победила. Вообще, когда рядом нет Даен, она часто ощущает себя кукушкой в чужом гнезде.       Уи — наоборот, тихая и почти незаметная, словно сливающаяся с фоном. На её белоснежных кроссовках был заметен след от тёмной подошвы.       Вся эта четвёрка вошла так, будто именно их и ждала эта тишина. Соха втянула воздух, готовясь услышать очередную «Доавскую мудрость», но в этот момент прозвенел звонок. Резко. Болезненно по нервам. Класс замер.       Кто-то тихо прошептал: — А где учитель?

      Кто-то другой:

Опоздает…—

      Соха просто молча ждала. И тогда, спустя примерно полторы секунды после звонка, раздался торопливый стук. Дверь резко, почти нервно распахнулась — и в класс буквально влетела Джин.

Само очарование.

Сама мягкость.

Сама растерянность.

      Невысокая, с округлыми щёками, с чуть более плотным телосложением, чем у большинства девушек в классе — но с такой светлой, тёплой аурой, что хотелось укрыть её пледом и накормить чем-нибудь горячим. Её прямые чёрные волосы прилипли к бокам лица, будто она только что бежала или попала под дождь. Глаза… большие и испуганные.       Она скользнула взглядом по классу, словно проверяя, не смотрят ли на неё осуждающе. На мгновение показалось, что она пойдёт на своё новое место… но нет.       Джин прямо, без сомнений, без обходных манёвров — направилась к Сохе.       Соха подняла голову резко. Даже слишком резко.

…что?

      Это было неожиданно. Да, Джин раньше сидела рядом с ней — но в последнее время пересела. Спокойно, без ссор, правда, с настойчивостью Даен. Просто… выбрала другое место. И Соха к этому привыкла. Особенно после того, как рядом очень естественно и с какой-то странной теплотой начала садиться Даен.       А теперь — это?       Соха инстинктивно придвинула рюкзак ближе к себе, освобождая место — хотя даже не была уверена, зачем это сделала.       Джин опустила глаза и тихо, почти несмело сказала: — Мы поменялись.       Её голос дрожал, как тонкая ниточка, готовая вот-вот порваться. И в эту секунду в голову Сохи влетела холодная мысль: Пока меня не было… и на утренних уроках… людей ранга F, похоже, решили посадить вместе. За одну парту.       Она снова посмотрела на Джин — ближе, внимательнее. Та действительно выглядела подавленной. Испуганной. Словно что-то случилось. Словно её сюда привело не желание — а отсутствие выбора.       Соха едва заметно сглотнула. Интересно вышло… интересно и опасно. И пока она думала, как лучше ответить, посреди класса наконец заговорила Доа. Её голос — спокойный и ровный — разрезал воздух так, что все мгновенно повернули головы. Даже Суджи, которая за это время уже успела вернуться на своё место и уткнуться в телефон. Дверь открылась ещё раз — и на этот раз… — Даен, проходи быстрее, мне ещё объявление делать, — сурово сказала Доа и кивнула в сторону места рядом с Уи. Почему туда?       Что произошло за пару дней.

Почему...

...отсела от неё? ...не отвечает на сообщения? ...игнорирует? ...не берёт трубку? ...так себя ведёт?       Почему прямо сейчас проходит мимо, даже не бросив на неё взгляда. Даже одного — жалкого, короткого взгляда.       Она идёт так уверенно, не оборачиваясь, не отвлекаясь, прямо к своему месту. Отодвигает стул и садится — а сердце Сохи то ли падает в пятки, то ли рассыпается на осколки, как лёд, ударившийся о жёсткую реальность.       Почему она сначала так переживала за неё, а теперь игнорирует?       Соха резко закрывает глаза, будто боится, что ещё одна секунда взгляда на пустое место Даен просто разорвёт её изнутри.       Тишина класса тёплая, мягкая — но только снаружи. Внутри неё поднимается буря, слишком знакомая, слишком опасная. Она старается дышать медленно, глубоко… но каждый вдох будто натирает грудь изнутри наждаком.       Темнота под веками должна была бы успокоить, но вместо тёплых цветов или хотя бы пустоты всплывает то, что она так долго пыталась забыть. Старый коридор её прошлой школы. Гул голосов. Тот липкий страх, который тогда был таким постоянным, что казался частью тела.       А потом — глаза. Те самые, что когда-то светились теплом. Светло-голубые, почти прозрачные, будто изо льда, но всегда улыбающиеся… пока однажды не стали холодными, наполненными чем-то острым, как осколки стекла.       Соха в воспоминании стоит маленькая, сжавшаяся до неподвижной тени. Она тянется рукой к подруге — к тому единственному безопасному уголку, который должен был её защитить, понять… сказать, что вчера просто сорвалась, или хотя бы объяснить, что произошло.       И видит, как та подруга — её родная, самая дорогая, та, что смеялась рядом с ней целый год — смотрит на неё так, будто перед ней стоит нечто отвратительное. Словно Соха — не человек, а что-то грязное, ненужное, что нужно стереть со школьного пола.       Соха в воспоминании делает шаг вперёд, несмело, как всегда, но с последней надеждой. Она касается её пальцев — так осторожно, будто боится, что та рассыплется…       Но рука резко выскальзывает. Подруга отталкивает её так сильно, словно обожглась.       У Сохи перехватывает дыхание — и в этот момент пощёчина.

Резкая.

Горькая.

Унижающая.

      Первая в её жизни, которая не имела ничего общего с тренировками по карате.       Тот звук тогда прогремел на весь класс. А сейчас — гремит внутри неё, отдаётся эхом в костях.       В голубых глазах подруги стояли слёзы. Но не те, что несут сочувствие или боль за друга. Нет. Это были слёзы отвращения, злости — будто она сама мучилась от того, что Соха вообще существует рядом с ней.       И слова. О, эти слова. Они тогда убили в Сохе что-то навсегда. «Не смей ко мне больше прикасаться»       «Ты мне противна» «Я тебя ненавижу»       Каждая фраза падала внутри неё, как тяжёлый металлический предмет, отбрасывая тень на всё её будущее. Тогда сердце будто лопнуло в груди, рассыпалось на острые осколки. Она даже не поняла, как перестала дышать, как мир стал белым, пустым и холодным.       Сейчас, сидя в новом классе, с новыми людьми, с той же самой болезненной неопределённостью внутри… та реальность снова накрывает её волной.       Пальцы сжимаются в кулак. Вены на руках тонкие, как линии страха. Лёгкую дрожь в плечах она пытается скрыть, но та выдаёт её так же, как слёзы, медленно собирающиеся под веками.       Ей больно. До тошноты больно. Потому что всё это ожило лишь из-за того, что Даен прошла мимо, не посмотрела, не улыбнулась, не сказала ни слова.

Тот же холод.

Тот же взгляд-пустота.

Та же тишина, которая значит больше, чем любое «я ненавижу».

      И Соха думает — пусть даже на секунду:

А вдруг… вдруг всё повторяется?

Вдруг и этот тёплый человек тоже в конце концов оттолкнёт её с такой же силой?

Вдруг она снова останется одна?

      В груди сжимает так сильно, что она почти вздрагивает. Дыхание сбивается, губы дрожат, а перед глазами вновь всплывает это ужасное, болезненное «ты мне противна» — будто вырезанное на внутренней стороне век.       И в ту секунду Соха выглядит так, словно весь мир над ней накренился. Словно ещё одна капля — и она треснет.       Голос Доа разрезает её воспоминание так резко, будто рядом хрустнула сухая ветка.       Соха вздрагивает внутри, но внешне остаётся неподвижной — сдержанной, тихой, почти фарфоровой. Её глаза медленно раскрываются, и мир возвращается рывком: холодный свет ламп, ровные ряды парт, лица одноклассников, которые начинают шевелиться.       Доа стоит у доски — прямая, уверенная, с той уравновешенной строгой манерой, которая держит класс в дисциплине одним лишь взглядом. Её волосы мягко спадают на плечи, но голос звучит чётко, властно, почти по-учительски — так, будто сейчас она управляет не детьми, а строем солдат. — Итак, — начинает она, и в голосе слышится тон, который будто предупреждает: сейчас будет что-то важное. — Настало время того, о чём вам говорили ещё в начале года. Ваши итоговые баллы формируются не только по обычным предметам. Сюда входит и художественный модуль, работа, которая показывает, можете ли вы видеть мир шире, чем учебник.       Она делает шаг вперёд, расставляя слова так аккуратно, будто складывает их в невидимую рамку. — Мы не оцениваем в классе. Сегодня вы пойдёте в большой зал. Там пройдёт оценка вашей композиции, восприятия формы, внимания к деталям… и, собственно, вашей способности видеть себя. Так что, пожалуйста, соберитесь и отправляйтесь.       По классу прокатывается тихое движение — кто-то пододвигает стул, кто-то вздыхает, кто-то начинает украдкой просматривать свои эскизы. Доа кивает ученикам — это означает: время.       Соха встаёт вместе со всеми. Её тело послушное, но внутри — ещё дрожит, словно незаконченный вдох застрял между рёбрами. Она прячет взгляд под прядью волос и поднимается медленно, чтобы никто не заметил, как ей трудно вернуться в мир после тех давно забытых ударов прошлого.       Поток учеников движется к дверям. Соха вливается в него, словно капля в реку, стараясь не стоять слишком близко ни к кому.       Коридор встречает их прохладой, высокими стенами и знакомым запахом школы: краска, пыль, немного металла от шкафчиков. Эхо шагов рассыпается под потолком, придавая движению ощущение чего-то важного, почти торжественного.       Соха идёт посередине других, сосредоточиваясь на ритме шагов. Левый… правый… левый. Её сердце всё ещё бьётся неровно, но постепенно выравнивается под звук чужих походок. Она держится немного сбоку, чтобы никто случайно не коснулся её плеча.       Глаза скользят по полу, по прядям волос одноклассниц, по узорам плитки. По Даен… даже думать больно. Соха ловит себя на том, что пальцы невольно тянутся вперёд — будто сами хотят сократить расстояние, коснуться рукава, привлечь внимание, спросить хотя бы взглядом: Что случилось?

Почему ты так?

      Руки зудят нестерпимо, словно под кожей разгорается что-то мелкое, паническое, почти жадное до тепла. Ей приходится прятать их за спину, сжимая так сильно, что ногти впиваются в ладони. Только бы не протянуть их вперёд, только бы не обжечься снова так, как тогда… когда голубые глаза подруги превратились в лёд.       Страх повторения сидит упорно, как затвердевший узел в горле. Худшее даже не то, что больно. Худшее — что она не знает причины. Что она ничего не сделала. Что всё случилось так резко, без предупреждения, будто кто-то снова вырвал у неё опору.       Неужели… действительно дело в классе F?       Это звучит настолько тупо, настолько нелогично, что аж хочется рассмеяться. Если забыть, что ей совсем не смешно.       Она помнит тот момент голосования… помнит, как Даен сжала её запястье так крепко, что Соха чуть не потеряла дыхание. То был не просто жест — это был инстинкт защиты, интуитивный порыв, тепло, которое Соха запомнила до мельчайших деталей. И теперь — пустота. Холод. Тишина.       Ей бы ещё немного подумать, вкопаться в эти сомнения, но мысли прерывает движение колонны учеников: они доходят до больших двустворчатых дверей. Доа подтверждает жестом — заходят. Зал встречает их пространством и тишиной, которая кажется неприродно большой после шумных коридоров. Потолок высокий, свет равномерный, мягко светит от панельных ламп. Воздух пахнет свежей краской и лёгкой пылью от полотен — даже если они давно сухие, запах остаётся в пространстве.       На полу разложены картины — целый океан цвета. Полотна разных размеров, но все лежат так, чтобы их можно было увидеть сразу. Разнообразие поражает. Кто-то нарисовал лес: густой, зелёно-тёмный, с ручьём, который выглядит почти живым. У кого-то — старый мост и вода, отражение солнца на волнах. Многие выбрали ночное небо: звёзды, которые взрываются белыми точками на чёрном фоне, силуэты домов на горизонте. Есть даже абстракция — цветные пятна, которые странным образом складываются в образ склона горы. И всё это вместе выглядит так, будто их класс вдруг проявил все свои скрытые миры на полу перед ними.       Соха на мгновение задерживает взгляд, чуть наклонившись вперёд. Глаза скользят по работам, и вдруг она видит свою. Её маленькая улочка — узкая, старая, с тёплым светом фонарей и тонкими линиями домов, сходящимися к середине композиции. Она словно собрала там всё, что чувствует к покою: мягкие переходы цветов, неспешность вечера, тихое одиночество, но приятное, не холодное. И в ту же секунду Соха невольно ощущает что-то вроде гордости. Тихую, почти незаметную, но настоящую. Её картина действительно красива. Она… прекрасна. Не зря мать работает графическим дизайнером пару лет, хоть каким-то правилам композиции её научила. Она выглядит так, будто Соха оставила в ней частичку собственного сердца — того, что ещё не сломано.       Но рядом под кожей всё ещё шевелится тревога, потому что она знает: её мир может быть красивым на холсте… и таким хрупким в реальности.       Учитель появляется у Доа почти незаметно — вытянутый, худой, с той неприятной сухостью в осанке, будто каждый его движение скрипит внутри. На его коже лёгкий загорелый оттенок, но не тёплый, а такой, что делает лицо ещё резче. Очки сидят так, будто кто-то поставил их на чужое лицо: они ему не идут, сползают, увеличивают глаза странным, неестественным образом. Он смотрит на класс свысока и механически, словно уже не хочет разговаривать больше, чем нужно. Но всё же говорит: — Сегодня у вас будет возможность провести самооценку своих работ. Меня интересует, как вы сами понимаете свои сильные и слабые стороны в рисовании. Когда я выставлю финальную оценку, я учту ваш выбор.       Его голос сухой, но не злой — скорее вынужденный, равнодушный к деталям, к переживаниям, к любым человеческим нюансам. — Я сейчас выйду, — добавляет он, сжав пальцы на подошве, будто проверяя их. — Не хочу создавать вам дополнительное давление. Уверен, вы лучше справитесь, если будете сами.       Некоторые ученики в толпе, включая тех, кто стоит рядом с Сохой, сразу начинают перешёптываться. Кто-то смеётся, кто-то наоборот бросает недоверчивый взгляд — мол, он что, правда даст им самим себя оценить? Кто-то уже представляет, как поставит себе 50 и уйдёт от ответственности.       Доа бросает на толпу взгляд — тот, что заставляет шёпот немного стихнуть. Потом смотрит на учителя и вежливо, но уверенно кивает. Он выходит, дверь мягко закрывается, и тишина в зале становится глубже.       Доа делает шаг вперёд и поворачивается к классу уже не просто как староста, а как кто-то, кто держит ситуацию в руках. — Всё правильно. Мы проводим самооценку, — её голос чёткий, ровный и звучит лучше, чем слова учителя. — На полу вы видите оценки — тридцать, тридцать пять, сорок, сорок пять и пятьдесят баллов. Они расположены по диагонали, словно по ребру треугольника.       Она делает рукой жест, показывая на линию отметок, нанесённых белой краской на деревянный паркет. — Каждый из вас должен подойти и определить, какую оценку заслуживает его работа. Не забывайте, что это оценка вашей попытки, ваших навыков, вашего видения.       Вокруг Сохи снова движение. Кто-то тихо вздыхает, кто-то готовится идти сразу. Атмосфера меняется — в ней появляется что-то вроде нервного любопытства. Соха стоит среди других, почти теряясь в человеческих тенях. Её взгляд скользит по цифрам, лежащим на полу словно ориентиры в сложной игре.

50 — высшая вершина.

30 — самое низкое.

      И каждая из этих цифр пугает по-своему. Она вдыхает, медленно, ощущая, как руки снова напрягаются… но на этот раз не из-за страха потерять чьё-то внимание, а из-за страха сказать правду о себе. Сейчас будет её очередь оценивать себя, а это худшее, что могло бы с ней сегодня случиться. Нет, разговор с Харин один на один был хуже.       Харин и Даен идут первыми — обе уверенные, обе тихие, но с разной тишиной.       Харин — словно это ещё одно из сотни дел, которые она делает безэмоционально, спокойно, но так, чтобы все видели её контроль.       Даен — резко, но опасно сосредоточена, так, что Соха не может отвести от неё взгляд, как бы ни старалась.       Когда они ступают на отметку, в груди у Сохи что-то резко сжимается. Она даже не оборачивается. Даже на мгновение. Соха проглатывает ком в горле. Потом идут Уи, Сольхи, Ерим— одна за одной, словно по какой-то невидимой команде. Соха пытается разглядеть их выборы, но уже теряет нить — слишком больно и странно смотреть на спины людей, которые ведут себя так, будто всё это — просто игра, в которой она никак не может понять правила.       И вдруг её действительно поражает одно:

Почему так много ставят себе 35?

      Цифра средняя. Серая. Ни низко, ни высоко. Словно робкое самонаказание или страх выделиться.       Соха невольно сжимает губы. Она не видит в этом смысла. Даже если бы весь класс выбрал 50 — худшее, что сделал бы учитель, — это хмыкнул бы и понизил оценку. Ну и что? Так в чём тогда смысл этого стадного движения на 35?       В толпе перед ней одна из девочек останавливается у отметки 35. Кто-то рядом спрашивает: — Ты же поступила сюда изза умения рисовать… разве это не должно быть за мало для тебя?       И та нервно, маленьким голосом, едва улыбаясь, отвечает. — Нормально… я не против…       Хотя по поведению видно: против. Но что-то заставляет её становиться ниже, чем она есть. Сковывает. Подавляет.       Соха даже не успевает подумать об этом глубже, потому что люди двигаются быстро. Она отвлекается лишь на Суджи — на той, как на ладони, видно внутреннюю борьбу. Суджи долго смотрит на цифры, словно взвешивает варианты: 40? 45? 50? Или, может, повторить за большинством?       Лицо Суджи — серьёзное, сосредоточенное, и понятно одно: она прекрасно понимает, что могла бы выбрать высший балл. Её работа — действительно сильная. Она не прячется за посредственностью. Но всё равно Суджи сжимает губы, вздыхает и идёт на 40. Соха едва заметно качает головой.       Почему? Для чего?       Если подумать логически — какое тогда вообще значение имеет «честность» в такой оценке?       Почему все опускают себя ниже, чем есть?       Волна удивления почти накрывает её. Ощущение, что она пропускает важную часть пазла, становится сильнее. Все эти передвижения людей… постепенное накопление у низа…       И среди них — Харин, стоящая словно на вершине маленькой пирамиды. Да, действительно. Если посмотреть сбоку, это напоминает структуру: ярусность, неравенство, тех, кто вверху, и тех, кто сходится вниз, создавая базу.       Но момент — вот Джаин и Джин. Они мнутся, почему-то колеблются, словно боятся сделать неправильный шаг. Даже для спокойной Джаин это выглядит странно. Соха теряется. Её мозг автоматически ищет логику, ищет правило. Ищет смысл, который все остальные, кажется, понимают. Но она видит лишь одно: чем ниже балл ставят — тем больше людей туда сходится. И это выглядит неправильно. Необычно. И… опасно знакомо. Пирамида. Тень старых унижений. Страх выделиться. Страх стоять выше. Но ведь это просто оценка по рисованию…        Почему тогда в воздухе стоит такое странное, тяжёлое напряжение?       Соха чувствует, как сердце начинает биться чаще. Потому что, кажется, сейчас ей предстоит сделать такой же выбор.       И от того, куда она станет, может измениться больше, чем просто цифра. Она делает шаг вперёд почти машинально, лишь потому что замечает боковым зрением движение — это Джин, тихая, сломано собранная в себе, выходит и без малейшей паузы становится на 30, единственная во всём классе, кто выбирает самую низкую оценку, и от этого её маленькая тень кажется на мгновение ещё меньше; за ней, почти след-в-след, Джаин с коротким нервным вдохом становится на 35, на тот участок паркета, где уже скопилось наибольшее количество одноклассников, — и только после этого Соха осознаёт, что стоит, не двигаясь, в толпе, словно застряла в чужой тени, и что теперь очередь за ней, но вместо колебаний или сомнений в ней вспыхивает что-то лёгкое, тёплое, упорное: на 50 она не заслужила, с точки зрения искусства она далеко не идеал и точно не уровень там Микеланджело, Донателло, Рафаэля или Леонардо, да и сама она, если с юмором, ни разу не черепашка-ниндзя, зато 45 звучит честно, уверенно, зрелo — почти как глоток воздуха, который она позволила себе впервые за последние две недели, — и вот она ступает на эту цифру, а когда встаёт рядом с Ерим и Уи, автоматически бросает взгляд вперёд, прямо на спину Даен, ту самую спину, которую она узнала бы среди тысячи чужих силуэтов, и которая, черт бы ее побрал, даже сейчас делает вид, будто Сохи просто нет, будто воздух между ними не заряжен какой-то глупой молчанкой, и от этого сердце сжимается резко, больно, словно кто-то сжал его пальцами.       И именно в тот момент она слышит позади быстрый движение, тот тип движения, когда человек уже решил действовать, так что Соха резко оборачивается — и видит, как чьи-то руки уже тянутся к её плечам, будто готовы схватить, толкнуть или хотя бы оттянуть с её оценки, и реакция её выходит чисто инстинктивной — шаг назад, резкий выдох, слегка перекошенная слабая улыбка, которая появляется скорее от стресса, чем от вежливости, — и она слышит, как кто-то рядом выдаёт сухое, почти оскорбительно будничное:

— Та класс F, твоё место в низу! — грубо, резко, эмоционально.

      Вот здесь, в этой одной фразе, словно щёлкает невидимая задвижка, и в голове наконец складывается пазл, тот кусок, которого ей не хватало все эти минуты: они выбирали оценки не по собственной самооценке, не по реальным навыкам, а по рангу в пирамиде, по той чёртовой рейтинговой системе, которая висит над ними, как острый нож. Они не оценили себя — они подчинились правилам игры.       И от этого открытия взгляд Сохи автоматически падает на Харин, которая совсем недавно стояла перед ней на курилке, и они составляли условие, что никто — никто — кроме класса А не посмеет трогать или давить на Соху, что она «всё уладит», а тут, прямо перед её глазами, произошёл очевидный нападение, такой явный, что оспорить его невозможно. Харин, кажется, это прекрасно понимает, но всё, на что она способна — это резко сказать: — Уи, не реагируй так резко — сочетает холод и вежливость.       Уи мгновенно смущается, почти растворяется в воздухе, зато другие, те, кто стоят на более низких оценках из-за своего статуса, уже гудят, недовольно бросая: «по правилам она должна быть на 30»

«она не может стоять выше нас»

«это нечестно».       И тогда Соха, медленно развернувшись к ним, смотрит прямо, ровно, и голос её выходит спокойным, почти звонким: — Я не участвовала в игре в пирамиду. Правила на меня не действуют.       И в ту же секунду по классу проходит тишина, такая тишина, которая не провисает — она врезается в комнату, разрезает воздух, как лезвие; сказать им нечего, ведь аргумент безупречен, и Харин молчит, словно впервые за долгое время не имеет готового ответа, а в глазах Суджи вспыхивает тот же опасный, блестящий огонёк — взгляд человека, у которого только что родилась гениальная, возможно даже дерзкая мысль.       И тут Доа лёгко покашливает, возвращая всех к реальности, её голос звучит необычно чётко после этой тяжёлой паузы: — Хорошо, я уже всё записала. Можем возвращаться в класс.       И толпа начинает двигаться, но теперь в воздухе что-то изменилось: словно невидимая ось щёлкнула, и в этом движении вдруг стало больше тени, больше настороженности — потому что все только что увидели, что Соха может стоять выше, чем позволяет игра, и что самое худшее — она сделала это абсолютно по правилам.       Когда они возвращаются в класс, первый звук, что встречает их, — это глухой, почти пустой отклик шагов в слишком тихом пространстве. Класс словно стал больше, чем был до того: стены кажутся более удалёнными, воздух гуще, а окна — холоднее. Как будто сама комната увидела их маленький бунт против правил и теперь не знает, как принять их обратно.       Ученики расходятся по местам, но в движении есть что-то сломанное. Все ведут себя осторожнее, чем обычно, словно каждый боится случайно задеть невидимую нить, что ещё держит их иерархию вместе.       И именно тогда Соха замечает Джин. Она садится так тихо, что кажется — даже стул под ней не смеет скрипнуть. Плечи у девушки подняты до самых ушей, руки сжаты в кулаки, взгляд опущен в парту так глубоко, словно она пытается спрятаться в дереве. Её лицо бледное, губы сжаты, и есть в этом всё одна вещь, которую Соха понимает лучше других: Джин не умеет говорить «нет». Вообще. Она может терпеть, сжиматься, глотать обиды и делать вид, что всё в порядке — но сказать хоть слово в самозащиту? Нет. Никогда.       И Соха чувствует, как в ней нарастает бессильная злость. Ведь единственное, что она могла бы сделать — это сказать какие-то слова поддержки. Но поддержка от неё? После того, что она сегодня сделала?       Для Джин это звучало бы как оскорбление. Как насмешка.       Поэтому Соха молчит. Молчит так сильно, что аж челюсти болят. Она садится на своё место, пытаясь удержать фокус где-то на столе, окне, линиях на полу — но затылок вдруг колет, словно холодный луч упирается между лопаток.       Взгляд. И она не ошибается: это Суджи. Она стоит, ещё не сев, положив одну руку на спинку стула, а другую — в карман. Её глаза тёмные, хищные, сосредоточенные, и она смотрит на Соху так, словно анализирует траекторию полёта добычи. Не с ненавистью. Не с презрением. С интересом — тем опасным, который появляется только тогда, когда в голове начинается работа.       «Что ты от меня хочешь?» — звучит в Сохе внутри. Она понимает, что Суджи её не любит, не уважает, и в глубине души считает морально слабой. Это Соха давно прочитала по интонациям, взглядам, тишине между словами.       Так почему теперь эта девушка смотрит на неё так, словно только что получила новую интересную задачу?

Что именно она хочет с ней сделать?

      И пока Суджи не отводит взгляд, ответ звучит только один.

Ничего хорошего.

      Ей не нравятся ни Суджи, ни Харин. Не просто «не нравятся» — эти двое вызывают у Сохи какой-то звериный, примитивный холод вдоль позвоночника. От них хочется отойти, встать и уйти, причём немедленно, по-детски инстинктивно, без какой-либо логики. Это не страх перед характером или статусом. Это глубже. Подкожное.       Суджи она видела ещё до этой школы, хоть и всего раз. Но того раза хватило: она помнит, как та держала шпагу. Как двигалась — без колебаний, без лишних жестов. Если существует что-то между гимнастикой и хирургической точностью, то это был именно тот момент. Красивый, чистый, опасный.       А теперь?       Теперь у Суджи осталась лишь физическая выносливость, жёсткость рук и дисциплина.       Всё остальное словно сгорело. Вместо ровной силы — странное поведение весь день, взгляд, который меняется и не меняется одновременно. И при этом она так легко согнулась под правила игры в пирамиду, поставила себе сорок без сомнений — но разве это удивительно? Сорок ей подходит. Сорок — выгодно. Сорок — безопасно.       А вот Харин… С Харин всё гораздо хуже. Они провели рядом достаточно времени, хоть и не наедине, но в компаниях, в тех разговорах, где голос Харин всегда звучал уверенно, гибко, убедительно. Она умела говорить — так, что слова укладывались в голову гладко, словно маслом намазаны.       Иногда Соха слушала её и ловила себя на том, что теряет бдительность, словно оказывается под лёгким, едва заметным гипнозом. Её влияние — плавное, сладкое, но липкое. Дочь директора. Внучка председателя. Отец — бизнес-акула. Золотая ложка — это даже слишком мягко про Харин. Но между ней и Суджи есть одно различие. Одна огромная трещина. Взгляд. При всей своей безупречной улыбке, по-королевски правильной осанке и выставленной внешней доброте — у Харин глаза пустые. Пустые настолько, что иногда кажется, будто там ничего и никогда не было.       А вот Суджи… Суджи — наоборот. Соха помнит тот взгляд перед ударом. Тёмный, переполненный, почти задыхающийся. В нём было столько эмоций, что можно было захлебнуться. И да, она останавливала её. Останавливала рукой, словом, присутствием. И Суджи реагировала. На неё. На её движение.       Пустота Харин никогда не реагирует. Эмоциональный шторм Суджи — всегда виден. И от этого становится только страшнее.       Соха резко вздыхает — так, словно пытается вытеснить эти мысли из головы силой воздуха. Она откидывается чуть назад, глотает клубок в горле и понимает: если будет ещё минуту думать о этих двух, то разорвёт себе нервы на нитки. Она достаёт телефон. Привычный прямоугольник, слегка поцарапанный сбоку. Включает экран. Свет бьёт в глаза, но это хорошо. Яркость — проще людей. Намного проще. Ей нужно лишь отвлечься. Пережить остаток урока. Просто посидеть, глотать воздух и не думать о чьих-то взглядах — пустых или переполненных.       Телефон глухо клацает в руках, и мир сжимается до знакомых значков на экране. Может, хоть здесь её никто не разбирает взглядом. Нужно отвлечься.