что происходит ?

      Соха зашла в зал с лёгким ощущением страха, но как только она ступила на татами — дыхание выровнялось. Странный, почти незаметный момент: будто тело само подсказало, что здесь можно перестать думать. Переключиться. Выпустить из головы все лица, слова, шрамы, все эти «а что, если…». В раздевалке она тихо проглотила таблетку — чисто на всякий случай, для спокойствия. Но уже на татами поняла: бедро слушается, нога не болит, боль — лишь тень, которую легко не замечать, если не присматриваться. Мышцы отзывались ровно, без подкрученной паники в глубине.       Сэнсэй не подошёл. Не спросил ничего. Он только коротко кивнул в знак приветствия, так же ровно, как всем остальным. Ни намёка на то, что её не было в пятницу. И это отсутствие вопросов было настолько необычным, что Соха на секунду даже растерялась. У прошлого тренера один пропуск мог довести до безумия — там каждое «не пришла» приравнивалось к предательству. А здесь… словно её просто принимают как человека, а не как элемент дисциплинарной системы.       Она встала в общий строй, пальцы ног почувствовали мягкость татами. Глубокий вдох. Выдох. Разминка началась почти незаметно — наклоны, повороты, разогрев шеи, рук, корпуса. Тело двигалось послушно, плавно. С каждым движением мысли гасли. Будто с каждым наклоном она выжимала из сознания всё лишнее. Дальше — лёгкие удары в воздух, проверка равновесия. Бедро держалось, и это давало почти детское ощущение облегчения: «я могу». День, начавшийся с внутреннего шума, теперь становился тише. Тренировка накатывала волной спокойствия, словно спорт сам обнимал её изнутри.       На мгновение Соха подумала, что если бы могла, осталась бы здесь надолго. Просто двигаться, дышать и ни о чём не думать. Только она, тело и ровный ритм тренировки. Тренировка, которая ещё несколько минут назад была похожа на тёплое одеяло, вдруг стала местом, где всё внутри начало шевелиться. Расслабление давало пространство — и в это пространство выливалось то, что она весь день так старательно сжимала внутри.       Неприятный ком в груди: Даен, которая на неё не смотрит. Словно вычеркнула, словно стерла. И Соха даже не знает — за что. Рядом — другой ком: их классная игра в пирамиду. Вся эта напряжённость, просмотр друг друга сверху вниз, вечные хитрые иерархии.       Дальше — Суджи. Её безграничное прощение всего и всех делает Соху нервной: как можно так легко прощать тех, кто тебя ломал?       И Харин… Харин, которая ставит свои условия, смотрит этим пустым взглядом, разговаривает так, будто Соха ей что-то должна.       И Уи, которая почти ударила — она бы ударила, если бы не реакция, та самая молниеносная, которая всегда спасает Соху в последний момент.       Всё это словно стояло под кожей, бурлило кипящей водой. Татами под ногами давало стабильность, но внутри всё шаталось. Её кулаки сжались сами, незаметно. Мышцы на предплечьях слегка дрожат — не от слабости, а от перенапряжения. И когда она ударила по манекену… удар получился слишком резким, слишком сильным. Глухой звук затонул среди других, но для неё был как выстрел рядом с ухом. Она вздрогнула. Проснулась. Стало стыдно. — Да что со мной сейчас… — держит себя за волосы на затылке. «Как я вообще смею осуждать людей?» — пролетела мысль, и она чуть не остановилась посреди движения.       В горле стало сухо, будто кто-то внезапно перекрыл дыхание. Она опустила взгляд на манекен, словно боялась встретиться с собой. Они же имеют право жить, как хотят… играть в свои игры, мириться, сердиться, быть слабыми, быть сильными. Это не её дело. Она должна смотреть за собой.

Своими реакциями.

Своей болью.

Своим страхом.

      И, возможно, именно здесь — в этих ударах, в этом дыхании, в поте, стекающем по спине — она наконец может учиться не глотать эмоции, а дозировано, через движение, выводить их наружу.

Просто бить.

Просто дышать.

Просто быть.

      Сэнсэй, как всегда сдержанный, но сегодня его голос звучит немного хрипло — будто усталость и возраст слились в один тёмный оттенок. Он объявляет о тренировочных спаррингах, и в голосе слышно что-то мягкое, но одновременно серьёзное. — Сегодня сами выбираете себе пару.       В зале прошла короткая волна движения: кто-то сразу повернулся к другу, кто-то — к ближайшему партнеру. Соха же поймала себя на том, что улыбается. Едва-едва, но искренне. Спарринг — это как холодный душ для мозга, когда тело берёт управление на себя. Это шанс отпустить всё лишнее хотя бы на несколько минут. Она уже сделала шаг к Сольхи. Это казалось логичным и почти естественным — они же всегда могли найти общий язык, всегда знали, как работает движение другой. И… ей хотелось. Хотелось чего-то знакомого, стабильного, без странных взглядов и недомолвок.       Но Сольхи… Не посмотрела на неё. А когда посмотрела — отвела глаза так быстро, что Соха даже сбилась с ритма. И вместо того чтобы подойти к ней, Сольхи повернулась к другой девушке, тихо что-то сказала и кивнула. Они стали в пару без малейшего колебания. Соха остановилась, словно получила удар не по телу, а в грудь. Неожиданный, сухой, точный.                               Что произошло?       Когда?                   Почему?       Сольхи всегда была нормальной. Не жёсткой, не холодной — просто ровной. А теперь… избегает. Как будто что-то между ними треснуло, а Соха даже не слышала, когда это произошло.       Если честно, в Сольхи Соха видела кого-то вроде старшей сестры. Ту, которая спрашивала, всё ли в порядке, пыталась помочь и в целом держалась рядом.              И на фоне этих растерянных мыслей — другая рана: Даэн, которая сегодня совсем на неё не обращает внимания. Словно Соха стала прозрачной. Словно между ними вообще ничего не было. А теперь ещё и Сольхи. Сердце как-то странно ломит, будто сжали пальцами в кулак. Не так, чтобы больно до конца, но так, чтобы невозможно было сделать полный вдох. И в душе — горький привкус: словно её отбирают по кусочкам в разных уголках жизни. «Почему?» — пробуждается мысль.

Но ответа нет.

      Она лишь стоит посреди зала, в шуме человеческих голосов и шарканья ног по татами, и ощущает, как что-то внутри очень тихо, но очень болезненно сжимается.

Неприятно.

Неясно.

И абсолютно неконтролируемо.

      Мику подошла почти бесшумно — так, как движутся люди, которые много лет контролируют каждый шаг, каждый вздох. Соха ещё стояла растерянная, с теми тяжёлыми чувствами в груди, когда рядом вдруг появилась знакомая тень. В прошлую среду именно Мику жёстко «воспитывала» её ударами по бедру. Именно из-за неё сегодня пришлось проглотить обезболивающее. Но теперь — когда они не бегают кругами, не бьются, не бросают друг друга через плечо — всё выглядело немного иначе.       С близкого расстояния было видно, насколько Мику выше. Насколько сильны её плечи. Насколько её лицо резкое, почти «режущее» — тонкие скулы, острое подбородок, и тот нос с небольшой горбинкой, который, вместо того чтобы портить, придаёт ей характер. Создаёт образ человека, который знает, как болит, и не боится этого. Мику стояла ровно, но… словно немного напряжённо. Может, потому что помнит, как выбила Соху ногой? А может, потому что Соха смотрит на людей с той своей непробиваемой прямотой — так, будто пронзает взглядом до самой внутренней сути.       И всё же Мику собралась. Вдохнула. Едва заметно покраснев, протянула руку ладонью вперёд — жест, который в каратэ всегда звучит как уважение и предложение. —Станем в пару?       Её голос был тише, чем ожидалось от человека с чёрным поясом. Тихий, осторожный — но твёрдый в решении. Казалось, что даже ей сейчас немного неловко. Возможно, потому что знает, что после прошлого раза Соха должна была бы её ненавидеть. Или потому что не знает, как её удар восприняли. Но рука держится ровно. Взгляд прямой. Она выбрала именно Соху. И в этот момент Соха вдруг осознаёт: пока остальные отворачиваются, один человек — та, из-за которой болела нога — подошла сама. Протянула руку первой. Внутри что-то тихо хрустнуло — не боль, а скорее облегчение, смешанное с удивлением. Вот ответ, хотя бы частичный, на вопрос «что делать».       В зале стоял ровный, глухой шум — удары по лапам, короткие выкрики, шорох ног по татами. Воздух был тёплый и слегка влажный, пахло потом, синтетикой кимоно и чем-то деревянным от старых стен. Где-то сбоку кто-то смеялся, кто-то спорил, но вокруг Сохи и Мику словно образовалась отдельная маленькая пузырька пространства, где движения были медленнее, взгляды чётче, а слова весили чуть больше, чем обычно.       Соха встретила протянутую руку не напряжением, а улыбкой — искренней и тёплой, такой, которая сама по себе могла бы быть сигналом: «Я не держу зла».       Она взяла ладонь Мику и сразу ощутила её: твёрдую, шершавую, с характерными мозолями, какие бывают только у тех, кто десятки, сотни часов проводит в зале. Мозоли были тёплые, живые — доказательство того, что чёрный пояс у неё не случайность и не заслуга прошлого, а результат. — Хорошо, — сказала Соха и слегка вжала пальцы в ответ на сжатие. — Но… пожалуйста, сегодня не бей в правое бедро.       Мику смутилась на секунду, но не неприятно — скорее по-человечески. Улыбнулась. Криво, немного виновато. — Прости, — выдохнула почти шёпотом. — Я правда не думала, что так выйдет. Ты упала… и я видела, что нога не удержалась. А синяки… это я уже поняла потом. Мне жаль.       Соха лишь вздохнула и махнула рукой, словно отгоняя ту вину, что зависла между ними. — Это спарринг, Мику. Это нормально. Мы же не в детском кружке. Травмы — часть спорта.       Несколько секунд они просто стояли друг напротив друга, и в этой паузе что-то тёплое и лёгкое выровнялось между ними. Не дружба, не близость — но взаимное уважение, которое рождается после того, как ты хотя бы раз упал от движения другого человека.       Мику кивнула, поднимая плечо и осторожно разминая его правой рукой — именно то плечо, куда Соха целилась в прошлый раз. Несколько круговых движений, лёгкий хруст, и Мику вздохнула. — Ну… тогда ты тоже не бей сюда, — пробормотала она и слегка тыкнула пальцем в то место. — Всё ещё ноет. И живот… — она гримасой коротко перекосила губы, — тоже долго отходил. Ты тогда меня так «освежила».       Соха покраснела — не от стыда, а от того, что впервые кто-то так спокойно и почти дружелюбно перечисляет полученные от неё удары. В большинстве случаев после спарринга либо молчат, либо делают вид, что ничего не произошло. А тут — словно разговор двух равных бойцов.       Мику подошла чуть ближе — буквально на полшага. И из-за своего роста зависла над Сохой так, что девушка инстинктивно подняла голову. Второе за день ощущение, когда кто-то смотрит на неё сверху вниз… и это почему-то не кажется угрозой. Наоборот — вызывает странную волну тепла под рёбрами, смешанную с ощущением вызова. — Мне интересно, — сказала Мику тихо, но с азартом в голосе, — что ты выкинешь в этот раз. Ты непредсказуема для своего уровня.       В глазах Мику появился блеск — боевой, острый, как лезвие, которое только что поставили на точило. Вокруг другие уже стали в пары, кто-то разминает шею, кто-то начал первые обмены ударами. Сэнсэй медленно обходил зал, наблюдая за техникой учеников. Шум зала был ровным фоном, но между Мику и Сохой стояло напряжение — не враждебное, не злое, а спортивное, чистое, почти красивое. — Окей, — ответила Соха, чувствуя, как дыхание выравнивается, а мысли становятся кристально ясными. — Но договорились: нога и твоё плечо — не трогаем. — Договорились.       И на мгновение — лишь на крошечный, мимолётный момент — в их улыбках промелькнуло одно и то же: готовность биться честно, сильно, без обид… и с уважением, которое зарабатывается только боем. Казалось, что именно такой спарринг ей сейчас и нужен. Чтобы дышать. Чтобы вернуть себя. Чтобы перестать думать обо всех остальных.       Когда они заняли позиции друг напротив друга, татами под ногами казалось мягче обычного, а воздух теплее. Соха почувствовала, как сердце ушло в ускоренный ритм — не от страха, а от той особой нервной готовности, которая приходит перед боем. Дыхание стало коротким, резким, будто тело само перестроилось в боевой режим. Несколько секунд — и весь зал будто растворился на периферии. Лишь она. И Мику.       Мику сразу заняла свою «позицию чёрного пояса»: корпус слегка присел, стопы прочно втиснуты в татами, руки открыты, но готовы закрываться или встречать удар. И от неё сразу исходил тот знакомый ореол опасности — спокойная, контролируемая сила, которая знает, когда бить и куда.       Соха успела лишь выдохнуть, когда Мику сделала первый движение — лёгкий, почти призрачный шаг вперёд, чтобы проверить реакцию. И этого уже хватило, чтобы у Сохи на мгновение сжались плечи. Она помнила прошлую среду. Помнила, как Мику целится в голову — часто, быстро, точно. Как она держит дистанцию и не даёт подойти ближе, чем позволяет её стиль. Это не просто чёрный пояс. Это опыт, видимый в каждой линии её тела.       Соха вспомнила, как тогда устояла лишь потому, что Мику того захотела. Она видела это ясно: большинство ударов были неполными, сняты на полсилы, а иногда Мику специально давала ей полсекунды, которых в настоящем бою никогда не будет. И Соха не обижалась — наоборот, понимала: это был способ научить, а не унизить. Сейчас она тихо надеялась, что Мику даст тот же простор — несколько секунд, чтобы войти в темп. Ведь даже без ударов в болезненные места всё остальное оставалось опасным. Можно не бить по рёбрам, но легко выбить воздух. Не бить по бедру, но заставить ногу пойти в неправильный угол. Можно не трогать плечо, но найти другое слабое место — они всегда есть. Мику знала, где они. Знала интуитивно.       И когда она пошла первым настоящим ударом — прямым, быстрым, скорее как тест — Соха успела среагировать лишь потому, что этого ждала. Короткий шаг назад, руки подняты выше, взгляд — широкий, сосредоточенный.       В груди вспыхнуло знакомое ощущение:

страх и азарт

      Одновременно. То, что создаёт настоящий спарринг.       Мику нанесла ещё один удар — на этот раз боковой, не слишком быстрый, но с траекторией, которая заставляла либо блокировать, либо пропускать. Соха отразила, зубы сжались, корпус на мгновение опустился ниже. Тут началось настоящее.       Мику держала темп — ровный, чёткий, но не максимальный. Она явно давала время, позволяя Сохе войти в ритм, чтобы не сломать её сразу. Это ощущалось в том, как она подбирает дистанцию, как не добивает до конца удар коленом, который мог бы быть больнее, как с миллиметровой точностью рассчитывает силу. И в этом была их тихая договорённость — невысказанная, но абсолютно понятная: они учатся друг у друга.       Соха глотает воздух короткими рывками, взгляд не сводит с плеч и бёдер Мику — потому что именно там рождаются настоящие намерения. Она понимает: это будет трудно. Это будет быстро. И, возможно, больно. Но впервые за день тело ощущает контроль. Мысли утихают. И весь мир сужается до двух фигур на татами, до движений, которые читаются между вдохами. И это — именно то, что ей сейчас нужно.       Соха почувствовала это не мыслью — телом. Не предупреждением, не догадкой, а сырым, почти животным шоком, который пробивает позвоночник холодным током. Что-то не так. Это ощущение ударило её так внезапно, что даже воздух в лёгких стал тяжелее, как нагретое перед бурей небо. Мгновение — и мир снова расширился, возвращая зал, движения людей, шорох шагов по татами. И именно в этот момент она поняла, что не так.       Справа — знакомый, до боли узнаваемый силуэт Мику, которая уже в воздухе, уже в том характерном развороте, уже несёт свой любимый удар в голову — высокий, широкий, точный до миллиметра. Удар, на который есть только один ответ: либо блокируешь, либо летишь.       Слева — абсолютно чужой спарринг, и кто-то из тех, кто всегда «разогревается на полную», закидывает ногу назад, чтобы растянуть амплитуду удара. В следующую секунду эта пятка могла врезаться ей прямо в рёбра, в самое чувствительное место, где от одного удачного попадания ноги можно согнуться на пол, теряя воздух.

Две траектории.

Два удара.

Две секунды.

      И падать — нельзя. Потому что если она пойдёт вниз — нога незнакомки, которая могла влететь под рёбра, придёт прямо в лицо. И тогда будет не «больно», а «до чёрных пятен перед глазами». — Блять… — выдыхает Соха так тихо, что это скорее звук, чем слово.       Глаза Мику резко меняются — она тоже видит, но поздно. Траектория уже выпущена из-под контроля. Движение в воздухе не останавливается просто потому, что хочется. Сердце Сохи работает так громко, что шумит в ушах. Три удара сердца — и решать надо всё.

Разум не успевает.

Тело — да.

      Соха перекладывает вес, будто ощущая каждый миллиметр. Левое плечо напрягается, корпус слегка проворачивается, и она машинально, почти инстинктивно, выполняет один из самых надёжных блоков для защиты головы. Рука складывается в идеальную структуру — локоть, запястье, угол, всё на месте. В тот же момент её ноги уже отталкиваются для отскока влево, чтобы избежать удара в бок, потому что тот идёт по линии, которую не заблокируешь предплечьем. Она ощущает лишь удар воздуха — чужая нога проходит настолько близко, что почти режет каждый сантиметр кожи над талией. Брр. Ещё сантиметр — и было бы плохо. С головой так не повезло.       Удар Мику входит в блок — хрясь! — коротко, звонко, с той силой, которая даже через правильную технику заставляет пальцы на мгновение онеметь. И всё же это были лишь кончики пальцев Мику, но даже они выбили у Сохи воздух через сжатие челюсти.       Но она стоит. Она выдержала. Секунда. Вторая. Соха делает шаг назад, не рывок — осознанное, контролируемое движение, чтобы восстановить баланс. Дышит коротко, хрипло, но стоит ровно, не шатается. Держит дистанцию. Переводит дыхание.       Мику приземляется тихо, почти без звука, и сразу — не к Сохе, а взглядом по залу. Резко. Холодно. Оценочно. Её глаза больше не в боевом тумане — там чистая концентрация и едва заметная скрытая злость, но не на Соху. Она уже видит всё, что пропустила на секунду раньше. И эта секунда могла стоить гораздо больше, чем просто испуг. Это была не справедливость, она ненавидит выигрывать у соперника из-за непредсказуемых обстоятельств, которые от них не зависят.       Соха глотает воздух, пытаясь стабилизировать дыхание. В висках стучит, но в груди — ощущение, будто она только что оторвалась от края пропасти. Мику подходит на два шага ближе, но не входит в дистанцию атаки — просто занимает позицию между Сохой и остальным залом, словно между ней и опасной стихией. Её голос тихий, но резкий: — Всё нормально?       И на этот раз ни одна сила в мире не заставит Соху не смотреть вокруг. Она сжимает зубы, выдыхает, поднимает взгляд. — Жива, — хрипит. — Но сердце, в принципе, сальто чуть не сделало, как и я.       Мику кивает. Один раз. Медленно. Зал уже движется своим темпом. Но теперь — никто больше не подойдет близко без разрешения. Они возвращаются в стойки, будто ничего не случилось — но в взглядах обоих уже есть что-то иное.

Больше концентрации.

Больше осторожности.

Больше уважения.

      Мику слегка кивает — готова.       Соха резко вдыхает, уже чувствуя, как легкие работают прерывисто, но именно поэтому она и рвется вперед. Секунда — и она срывается с места. Впервые за этот спарринг она атакует сама. Комбинации.       Она входит в дистанцию резким боковым шагом, опуская корпус, почти скользя вперед. Удар в правые рёбра — быстрый, скользящий, больше провокация, чем сила. Мику отступает назад, поднимает локоть, забирает траекторию. Соха это уже знала. Она именно на это и рассчитывала.       Второй удар — в плечо, ближе к трапеции. Это её любимое: быстрая серия, которая не причиняет травмы, но сбивает ритм. Мику позволяет. Немного. Отработано. Контролируемо.       Слева — ещё один удар в область печени, с хорошим выносом корпуса. Мику всё же не идеальна: она привыкла держать среднюю дистанцию, и когда Соха подходит близко, ей сложнее. Она принимает удар плечом — там можно. Там не страшно. Но стоит Сохе попытаться зайти ниже, в живот — Мику фехтует ногой назад, убирая корпус с линии атаки. Она даже не думает рисковать.

Живот — нет. Плечо — да.

      Там разница в технике и длине ног играет против Сохи.       Соха получает пару лёгких ударов в ответ — по плечу, по предплечью — не больно, но резко. Просто чтобы напомнить: дистанцию она всё ещё контролирует.       Но всё же… Две-три комбинации проходят. И на четвёртой — что-то меняется. Вытомление. Соха чувствует, как руки становятся тяжелее. Плечи горят. Шея напряжена так, что хочется сделать глубокий вдох, но он словно застревает посередине груди. Волосы мокрые, прилипают к лицу. Дыхание неровное, громкое, прерывистое. Сердце бьется так, будто хочет вырваться из темпа спарринга. Она понимает: ещё полминуты — и начнёт терять точность. Надо заканчивать. Но как?       Мику не даёт себя схватить, не подставляет корпус, не позволяет сблизиться без боя. Уронить на пол — не вариант, это не дзюдо. Душить — нет смысла. Живот — она не пропускает. Плечи — не дают нокаута.

Остаётся только одна зона. Голова

      Соха почти останавливается на мгновение — не физически, а внутренне. Она ещё ни разу не целилась в голову Мику. И Мику не ждёт удара туда. Это может сработать.

Может.

      Она глотает воздух, сжимает зубы, чувствует дрожь в руках, но и азарт — тоже. В глазах немного темнеет, но движения ещё чёткие. Вопрос только один: когда? Сейчас?

Нет. Слишком далеко. Она не дотянется.

На отходе Мику?

Возможно, если угадать угол.

На её прыжке?

Но рискованно — можно пропустить.

А может, во время её собственной атаки?

      Это самый опасный, но и лучший момент: когда Мику сама идёт вперёд, она открывает верхнюю линию на долю секунды. И Соха это знает. Она видела. Она помнит. Нужно лишь спровоцировать атаку. Она глотает воздух. Сжатые кулаки. Горящие мышцы. Сейчас. Нужно сделать так, чтобы Мику сама пошла вперёд.       Соха оттягивает корпус назад, будто устала. Будто сдаётся. Очень лёгкий, почти незаметный для других, а для Мику — чёткий сигнал: можешь заходить. И Мику заходит.       Но что будет дальше — зависит от того, что Соха хочет сделать: Удар ногой в голову, Резкий джеб, Обманный движение Или что-то другое?       Мику улыбается почти нежно — удовлетворённо, спокойно, по-боевому уверенно. Она видит всё: сбитое дыхание Сохи, опущенные плечи, как она едва держится на ногах. Это не жестокость. Это — логика спарринга. Когда одна устала, другая ставит точку.       Мику распределяет вес на две ноги, корпус подкручивается, бёдра идут в подготовку к развороту. Классическое начало: разворот → прыжок → высокий удар. Сильный, чистый, контролируемый, последний в этом раунде.       Но именно в момент, когда она отводит руки назад для размаха, когда корпус открывается, а баланс переходит на внешнюю сторону стоп — именно тогда мир вдруг меняет траекторию.

Сюрприз.

      Слева в поле зрения, быстрее, чем ожидалось, летит пята Сохи. Прямо в её висок. Хорошо хоть шлемы есть — иначе это был бы нокаут.       Мику успеть ничем. Руки за спиной — в момент, когда их надо было бы поднять. Ноги — в позиции для прыжка, не защиты. Корпус — открыт. Единственное, что остаётся — принять.       Она успевает даже подумать: как она…? Как Соха вообще с таким дыханием… с тем видом… смогла взлететь так быстро? Действительно интересная девушка.       А потом — удар. Но… Ни волны, ни толчка, ни резкого звука, который всегда сопровождает контакт пятки со шлемом. Ничего. Едва… коснулось. Едва задело воздух. И пята коснулась шлема так легко, что Мику даже не откинула голову назад. Её глаза расширяются на мгновение. Почему так слабо?       Мысль молнией, даже не слово. Соха должна была выстрелить всем телом: бёдрами, корпусом, отрывом от пола. Такой удар не делается мышцами голени. Он делается всем телом. А тут…

Нет ничего.

Ни силы.

Ни инерции.

Ни даже звука скольжения воздуха.

Так устала?

Так выходит. Тогда — хорошо. Можно заканчивать.

      Соха в этот момент стоит, будто в чужом теле. Она не понимает, почему пята не вошла глубже. Почему Мику даже не шевельнула. Почему звук был едва слышен — а может, его вообще не было. Вместо удара она почувствовала… пустоту. Как будто её нога не вынесла силы. Как будто мышцы внезапно отключились. Как будто она сделала движение — но тело не выдало мощность. И она не отводится назад после контакта — как всегда. Не завершает комбинацию. Не делает выход из удара. Стоит. На мгновение зависла. Даже глаза не моргают. Что… это было?       Мику уже делает шаг, чтобы закрыть дистанцию — добить спарринг технически, поставить точку, потому что слабый удар означает только одно: энергия закончилась.       Но Соха чувствует что-то очень странное — не просто усталость. Резкий холод под грудью. Провал в дыхании. Слабость в пальцах ног, будто земля стала далёкой. Что-то не так. Очень не так.       Соха сразу замечает изменение ритма: удары Мику в корпус становятся быстрее, резче, будто наращивают темп, но при этом сохраняют ту странную лёгкость, которая позволяет пропускать их без серьёзных последствий, лишь с коротким болезненным толчком в мышцы, тогда как удары в голову остаются осторожными, очень контролируемыми, почти деликатными, будто Мику боится переломать грань между обучением и вредом.       Соха пропускает несколько слабых ударов в плечо, сжимая зубы, потому что ей не нравится пропускать вообще, но это терпимо — лёгкий дискомфорт, а не настоящая боль.       Только вот возникает одна проблема: каждый раз, когда она замечает удар, который потенциально может ударить сильно, или когда Мику целится в голову с той характерной точностью и скоростью, тело реагирует само — будто забывает про усталость, будто дышит и двигается без участия сознания, отскакивая, скользя, прячась за блоками.       Это странно. Очень странно. Она чувствует, что руки тяжелые, ноги слегка дрожат, дыхание сбито до предела, но стоит Мику поднять колено в знакомый подготовительный движение — и Соха вдруг становится резкой, быстрой, почти сверхъестественно собранной, словно все резервы тела включаются только тогда, когда удары опасны.       Мику же прекрасно видит, что происходит перед ней: Соха уже на пределе, но её инстинкты работают слишком хорошо. Это значит одно — нужно брать всерьёз. Даже если это не то, что ей нравится, даже если её любимые техники не подходят, иногда в спарринге приходится идти против собственных привычек ради результата.       Она меняет подход почти незаметно. Сначала работает сериями лёгких ударов в корпус, настолько поверхностных, что больше напоминают намёки, чем настоящие атаки, заставляя Соху реагировать или пропускать их по выбору. А потом, в моменты, когда Соха пропускает один удар или отвлекает внимание, Мику резко меняет уровень — короткое ускорение, прыжок, и её нога летит в голову с той самой холодной точностью, которая отличает чёрный пояс от всех остальных.       И тут начинается самое неприятное для Мику: Соха уклоняется. Не всегда красиво. Не всегда технически. Но уклоняется. И каждый раз — за долю секунды до контакта. Это начинает раздражать Мику. Не злить — она слишком дисциплинирована для этого. Но есть тот тонкий, едва заметный раздражающий импульс, который пробивается через всё самоконтролирование: Почему она всё ещё успевает? Почему это работает? Как тело на пределе может уклониться от удара, который ловят даже свежие ученики?       Соха дышит так, будто сейчас упадёт. Плечи опущены, руки тяжёлые. Но стоит ей заметить тень удара — и она движется так, словно в ней пробуждается что-то другое. Это уже не просто спарринг. Это уже вызов.       Соха снова уклоняется — резко, почти инстинктивно, словно тело видит удар раньше глаз. И именно в этой траектории, в развороте, в полу-повороте бёдер, она вдруг ловит тот момент, которого не удалось схватить весь предыдущий раунд: Мику открывает корпус. На мгновение. На долю секунды. Она сама этого не ожидает — просто следит за собственным балансом после удара, который Соха только что избежала слишком чисто.       И то, что происходит дальше, не планировалось. Тело Сохи просто берёт и делает это. Оно разворачивается не так, как привыкло. Не так, как её учили. А именно так, как делает Мику — тот самый разворот без прыжка, полуокружной, низкий, технически выверенный, который Соха видела у Мику несколько раз сегодня. Она сама не успевает осознать собственное движение. Лишь ощущает, как стопа идёт по идеальной дуге.       И — Бум. Точное попадание в корпус. Технически — почти безупречно. Мику даже не успевает полностью втянуть живот или отвести корпус, потому что не ожидала, что Соха повторит её комбинацию так чисто. Она лишь напрягает мышцы — и этого достаточно. Потому что удар слабый. Слишком слабый. Словно сила не прошла через тело. Словно удар был лишь движением, без энергии за ним.       Мику ощущает его только как резкий дотик, короткий толчок, который скорее говорит «я здесь», чем «я атакую». Она уже двигает плечом, готовясь пойти в контр атаку — не жёсткую, но чёткую, чтобы поставить точку, — когда Соха резко поднимает руки вверх, пальцы ещё слегка дрожат от перенапряжения.

— Сдаюсь.

      Голос охрипший, но ровный. Без стыда. Без вины. Просто факт. — Если у меня уже нет сил на удар, — добавляет она сквозь тяжёлое дыхание, — продолжать нет смысла.       Тренер, который наблюдал на расстоянии, сразу кивает — быстро, без лишних раздумий.       Для него эта фраза — закон. Усталость — тоже часть дисциплины. Мику сразу останавливается, осанка мягко опускается, и даже выражение лица возвращается из состояния боя в состояние обычного внимания. Её сложно назвать разочарованной — скорее удивлённой и внимательной, будто она только что увидела что-то важное о Сохе, чего раньше не замечала.       Соха опускает руки, а плечи так и срываются вниз — тяжело, резко, будто вес всего спарринга наконец свалился на них. Она делает шаг назад. Второй. И лишь тогда ощущает, как ноги становятся ватными, а лёгкие горят так сильно, будто она пробежала десять этажей без остановки. Она может идти. Тренер разрешил. И она идёт. Не падает, не качается, просто… идёт. К скамейке. К стене. Куда угодно, лишь бы наконец вдохнуть полной грудью. Её раунд завершён.       Мику сначала стоит на расстоянии, будто пытаясь оценить, насколько Соха сейчас истощена, но потом подходит почти вплотную — тихо, без резких шагов. В её руке — бутылка воды, ещё холодная, с каплями, которые медленно стекают по пластику. — Держи, — коротко говорит она и протягивает её так, словно это что-то большее, чем просто вода, — и… в следующий раз позволю тебе первой брать инициативу. Посмотрим, что из этого выйдет.       Соха лишь кивает. Лишние слова сейчас просто не рождаются в голове. Она прижимает бутылку к губам, и холодная вода сначала обжигает сухое горло, а потом приятно стекает внутрь, снимая жар с груди. Боже, какое это маленькое счастье — просто глотать. Просто ощущать, как что-то прохладное возвращает жизнь в тело. — Спасибо… — бормочет она уже в конце, когда бутылка опустела.       Ей бы лечь. Или закрыть глаза и не думать ни о ударах, ни о технике, ни о том, что нога вроде не болит совсем — хотя разум подсказывает, что это скорее следствие обезболивающего, которое ещё действует, а не чудо.       Она садится на скамейку у стены, прижимаясь к прохладной поверхности, и просто… смотрит. На спарринги других. На движения, которые вроде знакомы, но сейчас кажутся такими далекими, такими оторванными, что даже лень их анализировать. Скучно. И всё равно. Организм говорит одно: отдохнуть.       Мику опускается рядом, совсем близко, локтем едва касаясь Сохиного плеча. — Эй… Всё нормально? — тихо спрашивает она, искренне, но без давления.       Соха поднимает взгляд лишь на мгновение, медленно моргает. — Да… просто… устала.       И этого достаточно. Мику больше не настаивает. Она сидит рядом молча, спокойно, так же наблюдая за другими. Две фигуры, которые выдохнули и просто ждут, пока тренировка закончится. И так они просидели почти всё время. Неподвижно, расслабленно, иногда меняя позу, когда мышцы начинали ныть. Лишь под самый финал тренер позвал всех на короткую разминку — пятнадцать минут, которые казались бесконечными, потому что тело давно просило покоя. Потом — наконец — раздевалка. Полусонные шаги. Руки, которые едва развязывают бинты. Она даже не заметила, как осталась там одна, перед тем как буквально две девушки бросили пару слов на прощание, и каждая из них задавала ещё много вопросов. — Знаешь, у тебя хорошие инстинкты, только научись не принимать ни одного удара, — похлопал по плечу и, закинув довольно тяжёлый рюкзак, Мику ушла.       Соха не очень ожидала также фразы, которую до конца даже не понимает, но вроде как похвалили, и этот комплимент звучит приятно. — Ты сегодня утром перелезла через забор, правда? Надеюсь, что да, потому что знаешь… думаю, тебе стоит эээ… повторить свои действия сегодня, — медленно, подбирая слова и очень неуверенно, говорит она, кивает и выбегает из комнаты, словно пол стал лавой.       Ей сказали побыть ещё немного вандалом? Что-то Соха явно не понимает в этой жизни, но снова пробовать провернуть какие-то трюки она не хочет — и так достаточно измучилась. Да и рисковать снова встретить кого-то на другой стороне, кто ей неприятен, не хочется. Вместо этого она спокойно идёт по коридорам, правда слабо освещённым, и по сути почти никого нет. Учитывая время, это неудивительно. Наверное, из-за усталости она двигается медленнее, но главное — что ходить умеет.       Проходя мимо дверей бассейна, замечает, что там ещё идут занятия. Тренер что-то кричит, но Сохе это не важно. Ей никогда не нравился этот вид спорта, как и вода в целом. Да и родители никогда не заставляли её, единственное — это как отец учил её плавать.       Лучше не вспоминать, как её однажды выкинули посередине реки, когда она каталась с дядей на каяке. Это, наверное, один из самых неприятных воспоминаний, связанных с родственниками по маминой линии, и вроде бы последний. По крайней мере, больше с этим седым дядькой она не виделась. Так и лучше для неё — один такой сюрприз она бы в этом возрасте не выдержала. Сколько ей тогда было? Шесть или семь? А тот дядька вроде как ещё работал учителем. Трагедия… бедные его ученики и дети.       Подумав об этом, не понимает, как она тогда оказалась на берегу. Вот она смотрит на синее небо, а вот уже белый песок. Неужели волны донесли до берега?

Скорее всего, так и было, её мозг не позволяет это вспомнить. Так бывает с травматическим опытом, жаль только, что три года он не имеет права закрашивать чёрной краской.

      Кто-то хватает её за рукав на плече и тянет в сторону. Двери с силой захлопываются, прижимая её, так что она вырывается от чужой руки и ударяется спиной о железные шкафчики. — Сука… — еле сжимает зубы.       Лопатки печут, будто на них клеймо ставят. Затылок ощущается примерно так же.       Почему она такая неуклюжая, какого чёрта каждый раз, когда тело действует на автомате, она обязана удариться?       Какой смысл избегать удара, если потом судьба всё равно наздогоняет?       Что вообще за бред путает эту девушку?       Что вообще твориться?

Бах!

      Прямо рядом с ухом раздаётся звук удара. Самое неприятное, что она даже не видит нормально, где кто и что. Зрение ещё не привыкло, нужно хотя бы две минуты, а пока максимум можно ориентироваться по медленному дыханию — но не своему. У неё оно сейчас сбито, как после соревнований на скорость. Чтобы глаза привыкли быстрее, нужно их закрыть. Похоже, книги, которые она читает, не так уж бесполезны на практике. Только как и каждый раз, это ни к чему хорошему не приводит. Вот она уже в своей прошлой школе, день воспоминаний. — Хей, Соха! — передразнивая, почти приказ. — Не сопротивляйся.       Её затаскивают в кладовку и бросают на стену с полками. Плечо ударяется о угол и пульсирует от боли. Поясница ноет от горизонтального удара справа налево о полку. А ноги, к счастью или к несчастью, сильно не страдают. Ей почти сразу надевают на голову чёрный мешок. Так что теперь не то что ничего не видно, ещё и дыхание нужно контролировать. Теоретически это не так уж трудно, но руки за спиной сильно сжаты.       Единственное, что она чувствует — понимание, что будет больно.       Прямо сейчас ощущения те же самые, только на этот раз ещё и что-то похожее на липкий страх непонимания:                               За что? Почему?                   Что вообще происходит?       Сердце бьётся как бешеное, а ноги сгибаются в коленях, слабо, но всё равно плохой знак. — Даен… — слегка испуганный голос звучит где-то сбоку.       Что?

Даен?      

      Дыхание замирает, а руки заводятся за спину.

Если это Даен, то всё в порядке.

             Немного резкий способ поговорить, но хоть что-то. На губах появляется лёгкая улыбка, на душе становится спокойно. Всё-таки её не игнорируют, зачем вообще было так пугаться. — Я хотела отдать тебе куртку, ты забыла её у меня, — наклоняет голову в сторону.       Наконец начинает быть хотя бы немного видно. Одна рука упирается прямо возле её головы в шкафчик — туда, где был удар, а сама девушка стоит перед ней. Правда, выглядит она слишком напряжённой: плечи подняты и зажаты, брови нахмурены. Даже мило.       Она не реагирует, когда её хватают за воротник и снова заставляют согнуться. Теперь их глаза на одном уровне; зрачки у той сейчас так сильно расширены — скорее всего из‑за темноты. Её не волнует, что с ней обращаются довольно грубо — лучше так, чем игнорирование. Её трясут так, что мозг будто бьётся о череп, резко и быстро дёргают, и она едва не теряет равновесие. — Не уходи от темы. Ты знала, что я готова была за тебя заступиться, а ты… Ты просто сбежала от меня. Ты просто ушла. Я говорила тебе замолчать тогда, говорила! Так какого чёрта ты меня не послушала?! — резко, остро, быстро, громко.       Если честно, Соха «выключается» от криков. В её семье кричат только в экстренных ситуациях. Сейчас она чувствует себя маленьким ребёнком, которого отчитывают за то, что он упал в лужу, бегая в белых штанах. Реально чувствует себя маленькой и ни на что не способной: мозг даже не может выдать идею, что на это ответить, он просто завис от впечатлений. Впрочем, похоже, это и не нужно — монолог продолжается. — Ты меня подставила! Ты всех подставила! А теперь делаешь вид, что не понимаешь, за что я на тебя злюсь?! Смотришь этим своим кошачьим взглядом, а я говорила — у меня на такое слабость.       От пальцев, которыми её берут за подбородок, пахнет сигаретами — теми самыми, которые она курила у неё на балконе не так давно.       Неужели то, что она теперь в классе F, так всё изменило?       В чём проблема, почему Даен так себя ведёт, почему смотрит этим взглядом, полным агрессии и ненависти?

Ненависти.

— Ты меня разочаровала! Я думала, ты лучше, умнее, а ты просто трусиха, слышишь меня, трусиха! — она заносит руку. — Даен, не надо… — Сольхи стоит у двери, напряжённая.       Только теперь Соха переводит на неё взгляд и замечает, как та переминается с ноги на ногу, сжимает пальцы в замок перед собой и виновато опускает глаза. Как провинившийся ребёнок. Из лёгких вырывается весь воздух от удара кулаком под дых. Дыхание становится трудно контролировать; она даже хватается за живот, который теперь болит так, будто по нему ударили ногой. Соха никогда не замечала, что в однокласнице столько силы.       Или это только когда дело касается ударов?       Как же, мать твою, больно. — Ты слабая, Соха. И всегда была. Я просто долго не хотела это признавать. Ты всегда так себя вела, я просто игнорировала это, потому что не хотела разочаровываться в тебе.       Её хватают за волосы на затылке, заставляя поднять голову и посмотреть прямо в тёмно‑карие глаза. В них читается отвращение. От этого скручивает живот. Ей тоже противно. Такое ощущение, будто что‑то подступает к горлу.

Ей противно от самой себя.

      Ещё один человек, её подруга, разочаровался в ней?       Неужели она настолько плохая и неправильная, что не достойна кого‑то?       Настолько низкая и ненужная, просто слизняк, не стоящий внимания. Она разочаровывает всех — ненужный мусор, именно так она себя чувствует.       Не прошло и года, как она перевелась в новую школу, а всё возвращается к тому, как было в последние годы.       Карма её догоняет — какой тогда смысл было убегать?

Правильно, никакого.

      Не отрывая взгляда, она не может ничего сказать. Она снова кого‑то разочаровала — своими поступками, а может, просто тем, что она есть. Именно с Даен она старалась быть собой, именно с ней проводила больше всего времени и именно ей хотела открыться. Не хватило лишь немного времени, а теперь такой возможности уже никогда не будет.       Глаза жгут, как и нос — как же хочется плакать, снова. Но головой она прекрасно понимает:       Даен и так считает её слабой, так какой смысл только подтверждать её слова?

Чтобы ещё сильнее показать свою никчёмность.

— Ты правда думаешь, что кто-то потянет тебя вверх, если ты сама прыгаешь в болото? Хочешь быть никчёмной — будь. Только не тяни за собой никого. Я не хочу, чтобы ты смотрела на меня, шла за мной, разговаривала со мной.       В голове тем временем большой красной нервной вывеской горит «ты мне противна». Хотя лучше бы горело слово «беги». Потому что следующий удар в живот болит ещё сильнее. Она знает, что будет дальше; её тело уже переживало это десятки раз. Она знает, к чему готовиться, и готова. Если она довела человека до таких поступков, значит, должна брать за это ответственность и терпеть. Как любил говорить отец: «будь ответственной». И она будет, даже если это означает падать на твёрдую пол — коленями от подножки.       При этом у неё не получается сразу идеально встать на ноги, и вместо этого дерево начинает приближаться к лицу, но она успевает выставить руки. Только ненадолго — по ним бьют ногой, не сильно, слева направо, лишь для того, чтобы она всё-таки смогла разглядеть пыль на земле с близкого расстояния. Ещё хорошо, что ударилась щёкой, а перед этим успела притормозить прессом; правда, живот не очень рад, зато удаётся избежать синяка. — Сольхи, можешь идти, я здесь сама разберусь, потому что кто-то безхребетный и не может мне дать сдачи, а ты и так её бить не можешь и не жди на меня. Я завтра угощу тебя чем-нибудь, — под конец её тон становится даже приветливым и доброжелательным.       Соха не видит, но слышит сначала шорох, потом скрип дверей и замечает белую полоску света, а затем снова темнота. — Не понимаю я тебя, знаешь, Соха, не понимаю. Ты сейчас даже не пытаешься встать, а просто слушайсь замерла в этой позиции, — проводит рукой по чёрным спутанным волосам, обманчиво нежно. — Садись.       Тело движется инстинктивно; она сама даже не до конца понимает, как так получилось. Вот она уже стоит на коленях, голова опущена, руки сжаты за спиной. Ей некомфортно, но, конечно, она об этом не скажет. — Хмм, так легко? А если я скажу — будешь гавкать? — облизывает губы, представляя это — хотя знаешь, не надо.       Даен стоит, как стояла. К удивлению, перед ней очень приятная картина: девушка, с которой она столько времени пыталась подружиться, а та так её подвела, стоит перед ней и даже не сопротивляется. Это редкость среди F; они в основном пробуют повыпендриваться.       Даже Суджи не боялась огрызаться, хоть и никогда не пыталась вырваться, но хотя бы не вела себя как кукла — какую повернёшь, так и станет.       Джин тоже не такая: у той есть какие-то моральные нормы, и хоть она и молчит как рыбка, но сопротивляется.       У этих двоих разные подходы, но так даже интереснее.       А вот на Соху больше всего похожа Джаын. Если подумать, то именно эти двое интересуют Харин, и они сами пошли в класс F и легко принимали последствия своего выбора. — Тебе не подойдёт, хммм, — хмыкает и делает пару шагов, чтобы стать прямо перед девушкой. — Думаю, у меня ещё найдутся завалявшиеся кошачьи ушки.       Когда её рука ложится ей на голову, она ожидает удара, дёрганья или чего-то похожего, но её просто гладят. Как будто она на самом деле просто домашнее животное. При этом делают это аккуратно, на живо. Ей всё равно, не нужно поднимать взгляд, чтобы увидеть, что ждёт дальше, поэтому она даже не удивляется, что когда рука пропала, в её плечо впирается нога. Подошва оставляет лишь след на белой рубашке — придётся потом стирать, но пока оставили только её.       Резкий толчок — и снова боль в лопатках от удара о землю, ещё и вес тела давит на руки, которые всё это время были за спиной. Ещё нужно прижать пальцы, которые были сжаты в замок, приходится даже кусать щеки, чтобы не издать ни звука. — Вот где место таким людям, как ты, — она ставит ногу на ближайшее плечо и слегка давит. — Место таких тряпок под ногами.       Трудно не говорить ни слова, когда твоё плечо слишком тесно начинает «дружить» с твёрдой поверхностью. Руки приходится вывести из‑за спины по бокам и при этом стараться ничего не царапать ногтями. Как же ей хочется обычного, нормального разговора, а не всего этого. Она вообще предпочла бы сегодня не приходить — чтобы не знать ни о чём. Не заключать договор с Харин, не играть в самооценку, не слышать этих слов. — Соха, мать твою, ты сильная девушка, так какого чёрта ты не бьёшь в ответ? А если бы это была не я, а, например, Уи? Думаешь, она бы тебя пожалела? Я понимаю, она не из класса А, но всё же. А если Харин сделает так, что она поднимется в класс А — всё. Что ты будешь делать? — вопросы сыплются один за другим, и с каждым из них она делает толчок ногой.       Соха тем временем понимает, что у неё наконец появляется возможность рассмотреть Даен. Слегка растрёпанные волосы с синими кончиками, немного секущиеся. Школьная форма. Ничего особенного, но всё равно невозможно отвести взгляд. — Я не бью никого вне спаррингов, такое правило карате, — голос хриплый; только сейчас она чувствует, насколько у неё на самом деле пересохло горло.       Соха медленно переводит взгляд выше — от ботинка, упирающегося ей в плечо, к колену, бедру, линии талии… и наконец к лицу Даен. Темно, но глаза уже привыкли, и теперь каждая деталь видна пугающе чётко. Высокие скулы, тяжёлое дыхание, чёрный, слегка влажный от злости взгляд. На долю секунды ей кажется, что Даен буквально светится в этой темноте — или это просто её собственный мозг снова играет с ней.       Разница между ними вдруг кажется не про рост. Не про силу. А про что-то гораздо более глубокое — будто Даен стоит на сцене, а она на полу, обречённая на роль, из которой нет выхода. Даже сейчас, когда боль в плече отдаётся тупым жаром, когда руки мелко дрожат, а затылок пульсирует после удара, тело Сохи постепенно… успокаивается. Словно адаптируется к происходящему. Словно принимает это как нечто неизбежное.

Я заслужила.

      Эта мысль ложится в голове тихо, мягко, почти естественно. Даен смотрит сверху вниз, тяжело, словно оценивает товар, и почему‑то это бьёт в грудь сильнее, чем удар под рёбра. — Ты даже сейчас смотришь на меня… так, — бормочет она низким голосом, будто сама себе. — Будто... я что‑то значу для тебя. Хотя я уже не имею для тебя этого значения.       Соха открывает рот — и закрывает. Она не знает, что сказать: что правильно, что опасно, что прозвучит как оправдание, а что — как ложь. Она лишь сглатывает воздух, выдерживая взгляд. Это всё, на что она способна.       Даен наклоняется. Её тень полностью накрывает Соху, поглощая. Она медленно, без спешки убирает ногу с её плеча — только затем, чтобы сделать полшага ближе и присесть. Её рука скользит вниз и снова грубо сжимает подбородок Сохи так, что ногти почти впиваются в кожу. — Говори, — шепчет она сквозь зубы. — Почему ты убежала? Почему ты оставила меня одну, когда я впервые за долгое время была на твоей стороне? Почему ты просто… — её голос срывается, — сделала вид, что тебе всё равно?       Соха щурится от давления на челюсть, но не отводит взгляда. Не смеет. И не хочет. — Я… — слова не идут. Горло пересохло. Она сглатывает. — Я не хотела… чтобы ты из‑за меня ссорилась. Я… просто…       Она замолкает. Потому что это звучит глупо. Жалко. Действительно как трусость — так, как говорит Даен. И всё же это правда.       Даен резко наклоняет голову; её лицо почти касается щеки Сохи, дыхание тёплое и сбивчивое. — Видишь, — шипит она, — опять. Даже сейчас ты оправдываешься. Даже сейчас ты не можешь сказать нормальную причину. Ты даже не пытаешься себя защитить.       Пальцы на подбородке сжимаются сильнее. — Ты же умеешь драться. Я видела тебя на спаррингах. Ты могла бы оттолкнуть меня. Встать. Сказать хоть что-то. А ты…       Даен отпускает её подбородок так резко, что голова Сохи откидывается назад и легко ударяется о железный шкафчик. В глазах снова мерцает белый свет. — Ты просто сидишь, — тихо говорит Даен. — Ты даже не пытаешься подняться.       Соха наконец говорит, тихо, хрипло, но твёрдо: — Потому что… я не хочу быть твоей проблемой.       На секунду Даен словно замирает. Весь гнев, всё напряжение будто останавливается на поверхности её кожи. Лицо становится почти неподвижным. — Моей… что? — шепчет она.       Соха опускает взгляд, хотя знает — это снова выглядит как слабость. — Проблемой. Бременем. Человеком, которого нужно вытаскивать из болота. Я не хочу… чтобы у тебя были проблемы из-за меня.       Даен медленно выпрямляется. Её тень на мгновение исчезает с лица Сохи, но напряжение в воздухе ни на йоту не ослабевает. — Ты правда… думала, что я могу создать тебе проблемы? — в голосе смешалось что-то странное. Обида? Удивление? Поддёвка?       Даен хмыкает — низко, сухо. Наклоняется вперёд и стучит её пальцем по лбу. — Дурная.       Потом — ещё раз. Легко. Почему-то даже… нежно? — Очень дурная.       Соха поднимает взгляд. И именно в этот момент видит: в глазах Даен уже не только агрессия. Там что-то другое. Дикое. Сбитое. Опасное по‑другому. — Я не боюсь проблем, — прошептала Даен. — Я их создаю.       Она касается её щеки. Тепло. Слишком тепло. — И теперь хочу знать… — она приседает так, чтобы оказаться на одном уровне. Их лбы почти соприкасаются. — насколько много мне можно.       Темнота уже не давила на глаза — Соха видела достаточно, чтобы ощущать каждый сантиметр пространства между ними. Она лежала полуизогнутая, втягивая воздух короткими тихими вдохами, и даже слабая пульсирующая боль в голове стала чем-то далеким, неосязаемым. Лишь Даен — вертикальная, острая, холодная — занимала весь её мир.       Когда тяжёлая тень Даен сдвинулась, Соха инстинктивно напряглась, но не успела даже подумать, как носок кроссовка оказался между её ключицами. Лёгкое, но достаточно властное касание подбородка — и голова сама откинулась назад. Как марионетка, у которой резко натянули нити.       Воздух перехватило. Это была не просто разница в росте — это было собственное место, которое Даен ей показывала. Высота, с которой она смотрела на Соху, была неестественной, болезненной, идеально чёткой. Будто весь мир сузился до одной линии: нога сверху, тело снизу. Соха уже не пыталась даже обдумать побег — тело и так не отпустило бы.       Даен смотрела на неё сверху дольше, чем нужно. Дольше, чем позволяет настоящая равнодушность. И что-то в взгляде лопнуло. Словно она сама заметила, насколько уязвимо выглядит Соха — и это задело её собственную гордость. Она отвела взгляд в сторону, на мгновение словно проглотив собственную слабость, и тихо, почти спокойно, произнесла: — Ты знаешь… — её нога не отступила, лишь чуть сильнее коснулась подбородка. — Я старалась. Правда.       Пауза. Такие паузы делают, когда слова нужно либо проглотить, либо выплюнуть. — Старалась быть с тобой нормальной только потому, что Харин попросила.       Фраза прозвучала не как удар — как диагноз. Чётко и без права на возражение. — Думала, — продолжила Даен тихо, необычно честно, — что из тебя что‑то может получиться. Что ты можешь… стать одной из нас.       Уголок её рта дернулся — не улыбка, скорее горький спазм. — Но я ошиблась. В тебе нет ничего. Ты недостойна… ничего.       Соха не пошевелилась — даже если бы хотела, тело не подчинилось бы. Горло пересохло так, будто её прижали не ногой, а железной дугой. — Ты можешь быть только тем, кем сейчас являешься, — прошептала Даен, снова глядя прямо ей в глаза. — Самой низкой.       Нога не сдвинулась.       Но что-то в Даен изменилось. Едва заметно — как дрожь холодного стекла, когда внутри появляется трещина. Соха это заметила. И от этого становилось ещё страшнее. Боль приходит не сразу.       Сначала она тихая — как когда холод касается кожи, и мозг ещё не решил, нужно ли вздрогнуть. Соха лежала неподвижно, ощущая давление на подбородок, но настоящее давление шло изнутри.       И когда слова Даен осели в груди, боль раскрылась полностью. Больно. Очень больно. «Только потому что Харин попросила.» Непристойно больно. Будто кто-то пальцами взял её сердце и повернул его в сторону, чтобы посмотреть, что там внутри.       Она не видела. Она не заметила. Это резало сильнее, чем нога на груди. Все эти маленькие моменты — те короткие взгляды Даен, когда она сдерживала смех; её тихие фразы, когда поправляла Сохе волосы; то, как она однажды проводила её к выходу из класса… Соха действительно думала, что это — что‑то настоящее. Что где‑то между строгостью Даен и суровостью расписания есть хоть маленькое тепло. Маленькая… симпатия. А оказывается — нет. Всё было заданием. Милостиво выполненной просьбой Харин.       Живот скрутило. Под кожей пошло липкое тепло, как от стыда — глубокого, бездонного. «Ты что, правда думала, что ей ты понравилась? Что она видит в тебе что-то большее, чем грязь на полу?» — спрашивает внутренний голос, тот самый, который всегда появляется в самый плохой момент.       Соха закрывает глаза — не от боли в голове, а от отвращения к самой себе. Отвращения за то, что она снова поверила.       Снова потянулась к кому-то, кто никогда не тянулся к ней.       Снова стала слишком мягкой, слишком благодарной, слишком слепой.       Её пальцы невольно сжимаются в кулак против воли — и даже это движение отдаётся в плечах острым, жгучим болем. Но она не издаёт ни звука. В голове лишь пульсирует:       Снова. Ты снова сделала себя смешной.       Снова поверила.       Снова усилилась.       Снова пустила чужую жестокость под рёбра.       Даен смотрит на неё сверху, и от этого взгляда Сохе хочется провалиться прямо здесь, под ней, в бетон. Чтобы не надо было ни спрашивать, ни понимать, ни смотреть на то, как легко её просто… оттолкнули.       И хуже всего — то, что Даен, кажется, видит это. Видит эту боль в её глазах. И это почему-то делает Даен только холоднее.       Даен резко, почти с отвратительной лёгкостью убирает ногу с ключиц Сохи, будто этот контакт был лишним лишь в последнюю секунду, и сразу наклоняется, чтобы грубо схватить её за оба плеча; пальцы вонзаются так, что даже сквозь ткань слышна жёсткость хватки, и одним рывком она подтягивает Соху в сидячее положение, заставляя ту спиной удариться о холодный металл школьного шкафчика. Металл касается кожи сквозь тонкую футболку, и этот холод пробирает Соху до самой кости, заставляя тело на мгновение вздрогнуть, но Даен не даёт ей времени ни на бегство, ни на мысль — она держит её так, будто ставит на место предмет, который упал не там, где должен был стоять.       Даен наклоняется ещё ближе, на мгновение задерживая взгляд на Сохе, словно оценивая, сколько в ней ещё осталось сопротивления, и вместо того, чтобы оттолкнуть или отвернуться, она неожиданно касается пальцами воротника спортивной куртки, которую сама когда-то забыла у Сохи дома — та самая деталь, из-за которой Соха ещё утром нервничала, стараясь выглядеть достаточно спокойной, когда протягивала её Даен, хотя руки дрожали.       Теперь же Даен молча расстёгивает молнию, медленно, почти неторопливо, словно это что‑то будничное, и снимает куртку с плеч Сохи, не заботясь о том, что движения получаются слишком грубыми и резкими, а девушка под ними едва сдерживает дыхание. Спортивка скользит вниз по её рукам, и холод становится ещё острее, но вместе с ним — что-то другое: неожиданная, почти нежная тяжесть пальцев Даен, которые касаются кожи на шее.       Она проводит ими медленно, внимательно, словно изучая рельеф её дыхания, двигаясь не ногтями и не острым краем ладони, а мягкими подушечками пальцев, которые дают ощущение тепла — так неправильно приятного, что Соха не выдерживает и на миг закрывает глаза. Она тонет в этом прикосновении, позволяет ему прожечь провал между болью и облегчением; на секунду кажется, что Даен перестала быть чужой, что её жестокость растаяла, и между ними снова проступает то необъяснимое нечто, из‑за которого Соха так легко верила ей раньше.       Но эта секунда — ловушка.       Когда по виску вдруг стекает что‑то холодное, острое, резкое, как зимний удар воздуха, тело вздрагивает так сильно, что глаза распахиваются сами собой. Сначала она не понимает, что это: боль? лёд? кровь? Но когда следующая порция холодной струи пробегает по волосам и спускается к шее, Соха краем взгляда замечает бутылку, наклонённую в руке Даен, и прозрачную воду, которая льётся ей прямо на голову.       Даен делает это спокойно, почти нежно. Так, будто всё предыдущее — лишь прелюдия к этому моменту. Так, будто она хотела, чтобы Соха запомнила не прикосновение, а контраст. Холод стекает по коже, по спине, по груди и стирает тот миг тепла, как мел с доски.       Даен смотрит, как вода стекает с волос Сохи тонкими нитями, как капли медленно падают на пол, и в её взгляде появляется что‑то новое — не жалость и не ярость, а лёгкое, кривое удовольствие, смешанное с разочарованием. Она позволяет себе улыбку: короткую, резкую, такую, что режет сильнее слов.       Она поднимается плавно, словно ничего не произошло, подбирает с пола свою куртку, стряхивает её и вешает на руку. Потом берёт сумку — медленно, без спешки. И наконец почти лениво пинает носком с подъёма рюкзак Сохи, который всё это время лежал брошенный у двери, словно собака, ждущая хозяина. — Забудь, — говорит она тихо, но каждое слово падает, как холодный металл на плитку.       Она держит руку на дверной ручке, ещё не открывая её, и смотрит на Соху так, будто выносит последнюю оценку. Последний приговор. — Забудь всё, что было до голосования.       Её голос не дрожит — он ровный и беспощадный, как школьная дисциплина. — Я не уважаю людей, которые так легко сдаются. И никогда не буду.       И только тогда дверь резко распахивается — металл бьётся о стену. Она выходит за порог и, даже не оглядываясь, с силой захлопывает дверь, перекрывая свет, воздух и шум коридора.       В комнате на миг становится совсем тихо. Глухо. Пусто. Соха чувствует, как холод медленно просачивается сквозь мокрую одежду к коже, как вода стекает между лопатками, заставляя тело мелко дрожать. Куртки нет — Даен забрала её. Конечно, забрала. Это была её вещь. А Соха осталась со своей слабостью, которая теперь ощущалась хуже любого холода.       Болит всё. Плечо, получившее удар на спарринге, тупо ноет. Висок пульсирует. Бедро снова напоминает о себе острым, коварным болем — будто струну грубо дёрнули. Лопатки жгут от удары о металл. Дыхание тяжёлое и рваное. Но хуже всего — то, что болит внутри.       Ей противно. Противно от себя: за то, что доверилась, что позволила, что верила в то, чего не было. Противно, что всё снова повторилось, как всегда: она тянется — её отталкивают. Противно, что её уже тошнит от собственной наивности, от мягкости, от того, как легко её можно сломать.       Она глотает воздух, упирается руками в холодный пол и пытается подняться. Ноги не слушаются — бедро простреливает так, что в глазах темнеет. Но отступать некуда. Она стискивает зубы так сильно, что начинает болеть челюсть, и пробует снова. Медленно, дрожащими руками, опираясь о стену, она наконец поднимается на ноги. Холодная вода стекает по щекам, спина липнет к мокрой футболке.       Сердце грохочет в груди так громко, словно хочет вырваться наружу. Соха берёт свой рюкзак — движение получается резким, неуклюжим, некрасивым. И, опираясь плечом и частью веса на стену, делая маленькие, осторожные шаги, она выходит из кладовки. Коридор кажется слишком ярким. Слишком пустым. И слишком холодным для человека, у которого внутри сейчас всё трещит и разваливается.       Она заваливается на подоконник, и его холодный камень сразу врезается в спину сквозь мокрую одежду, подпирает плечи и заставляет на мгновение задержать дыхание — надо вернуться в раздевалку, но дверь, скорее всего, уже закрыта, и она не уверена, удастся ли украсть оттуда хоть форму, чтобы накинуть что‑то более тёплое; мысль пройтись до душа и вытереться бумажными полотенцами тоже появляется как возможность хотя бы немного привести себя в порядок, но каждая из опций выглядит сейчас громоздко и неприветливо — и ещё хуже то, что просить о помощи Доа кажется бесполезным, ведь та, вероятно, уже дома, и Соха не хочет вовлекать никого, кто хоть косвенно связан с Харин или Даен, потому что даже намёк на это может обернуться для других проблемами; поэтому она прислоняется спиной к стене, поджимает ноги и глубоко выдыхает, пытаясь составить в голове план, который не требует ни вмешательства чужих, ни дополнительного унижения.       За окном уже темно, и улица выглядит пустой, лишь отдалённые фонари режут чёрное полотно ночи, но этот холод не от пространства — он сидит глубоко в ней, в груди, усталость после спарринга, несколько сильных ударов, которые она пропустила, и теперь ещё эта душевная пустота, разъедающая изнутри; она так горько ощущает собственную слабость, что каждый шаг кажется пустой тратой сил, а мысль «снова я ничего не стою» режет ярче воды, которая ещё капает с волос на пол.       И тогда слышатся шаги — сначала эхо, а потом два силуэта, приближающихся по коридору, вырезанных из тусклого света; она поднимает глаза и видит Ерим и Сим, которые идут прямо к ней, и в голове что‑то тупо щёлкает от непонимания.       Сим, холодная и закрытая, всегда молчаливая, и Сим же, которая ходит на плавание — наверное, только что вышла с бассейна.       Ерим же, которая, как оказывается, ждала именно её, сухо наклоняется над подоконником, и в её глазах читается то, что трудно назвать иначе, чем прямо: удивление и лёгкая злость в словах, но больше — реальная тревога, потому что она говорит так, словно не ожидала, что кто‑то сможет повлиять на Соху настолько, чтобы тронуть её. — Я не думала, что кто‑то вообще будет тебя трогать, — произносит Ерим тихо, но в её голосе нет жалости, только решимость, и когда Соха лишь опускает голову, Ерим наклоняется ещё ближе, чтобы разглядеть лицо, останавливая взгляд на намокших прядях волос, на коже, склонённой от стыда и усталости, и её глаза мягко напрягаются от сочувствия; в отличие от неё.       Сим останавливается немного в стороне, руки скрещены на груди, и в её взгляде — холодный вопрос, словно тень, которая сначала не верила словам, но теперь требует факта. — Это была Даен? — спрашивает Сим, голос её короткий, как команда, и в нём нет сочувствия, только стремление понять обстоятельства.       Соха отвечает слабо, едва заметно кивая, словно узкое движение головы — это весь тот отпор, на который сейчас способно её тело, и в этот момент Ерим и Сим реагируют по‑разному.       Ерим поднимает руку, словно хочет коснуться её плеча, но сдерживается, ведь знает, что лишняя опека может быть унизительной.       Сим же, напротив, расправляет плечи так, словно уже размышляет, стоит ли делать выводы, потому что для неё, холодной и замкнутой, каждый проступок имеет свою тяжесть, а Даен — из класса А — формально имеет «право» применять суровую меру, но Сим неохотно принимает эту логику как оправдание, и видно, что вопрос в её глазах больше про принципы, чем про личную обиду.        Ерим же смотрит на Соху с мягким, но твёрдым выражением, которым говорят не просто слова, а предлагают выбор: молча помочь или оставить, но её сочувствие уже явно на стороне Сохи, и хоть она совсем не делает драматических движений — лишь чуть расправляет куртку на своём плече и, не слишком громко, бросает: — Хочешь, я дам тебе полотенце? У меня есть в сумке. — и в её голосе нет показного добродушия, там только человеческое понимание того, как это — оказаться мокрой, холодной и униженной одновременно.       Сим при этом смотрит в сторону дверей раздевалки, словно отмеряя время, и её холодная позиция говорит о том, что она, возможно, не собирается вмешиваться лишний раз, но и не станет аплодировать Даен за её «право» — потому что для Сим есть граница между властью и жестокостью, и сегодня она видит её очень чётко. А Ерим, несмотря на свою доброжелательность, не делает никаких категоричных жестов, просто протягивает полотенце и ждёт, пока Соха решит, примет ли она это тихое предложение помощи или снова позволит себе остаться одна со своим стыдом и болью.       В коридоре холодно, плитка под ногами немного скользкая, и Соха чувствует, как тепло её тела испаряется слишком быстро. Она берёт полотенце из рук Ерим и без лишних слов накидывает его себе на голову — так, как делают дети после дождя, прячась в этот маленький кокон защиты. Ерим осторожно касается её плеча: — Чем ещё могу помочь?       Сим хмыкает, вкладывая в этот звук и скепсис, и едва скрытую усталость: — Ты слишком добра, Ерим.       Ерим фыркает, отводя взгляд в сторону: — Именно за это ты меня и любишь.       Между ними что-то почти ощутимо хрустит — недоговорённость, тяжесть, которую они умеют нести, но не умеют объяснять чужим.       Соха ловит это краем глаза, но сил на чужие оттенки нет. Ни сегодня. Она делает вдох, чувствуя, как холод пробирает сквозь полотенце к волосам: — Я… сама готова тебя полюбить, Ерим… если ты просто поможешь мне дойти до туалетов. А потом… ну, за формой.       Ерим улыбается легко, искренне — так, словно в её мире не бывает плохих дней: — Не против ещё одного фаната. Веди, я в поддержке сильна.       Соха делает попытку встать — и весь её фасад рушится за секунду. Боль в бедре возвращается с такой силой, что темнеет в глазах. От ударов тело гудит, от усталости — провисает, как мокрое полотно. Она успевает выругаться так искренне, как давно не удавалось. Ерим подхватывает её под плечо с правой стороны — именно там, где нога болит сильнее всего. Опора тёплая, мягкая — Соха почти проваливается в неё.       Сим, оценивая всё взглядом опытного человека, говорит коротко: — Я могу пойти в раздевалку и взять форму. Так будет быстрее.       Соха кивает, сжимая зубы: — Ключ… в первом кармане… рюкзака.       Сим быстро подходит, наклоняется, отодвигает ремень рюкзака — и Соху пронзает острый, тупой боль в лопатках, там, где ремни давят на свежие синяки. Она сжимается, но молчит. Сим достаёт ключ, закрывает молнию обратно, кивая: — Скоро вернусь.       И исчезает за углом так тихо, словно растворяется в тени. А Соха, опираясь на Ерим, делает первый медленный шаг в сторону туалетов, надеясь только на одно — чтобы нога не подкашивалась прямо сейчас.       Школьный туалет встречает их холодным светом ламп, тихим звоном вентиляции и запахом хлора, который всегда висит здесь после вечерней уборки. Эхо от каждого шага делает пространство ещё пустее. Соха почти сразу отпускает плечо Ерим и без сил садится на край раковины — словно её ноги стёрлись и больше не работают. Холодная керамика едва не пробирает до костей, но ей всё равно. Она снимает полотенце с головы и начинает медленно вытирать им волосы, движениями скорее инстинктивными, чем осознанными. Потом переходит на шею, плечи — там, где вода всё ещё неприятно стекает под одежду.       Она выглядит странно, очень спокойно. Как будто то, что произошло, уже испарилось из её головы. Она просто сидит и ровно дышит, медленно, почти измеряя каждый вдох. Время от времени сжимает плечи, словно напоминая себе, что её тело всё ещё здесь. Всё ещё держится.       Ерим тем временем отходит на шаг назад и прислоняется плечом к стене рядом с зеркалом. Она не сводит взгляда с Сохи — в её зрачках действительно есть интерес, мягкий, не осуждающий. И ещё что-то: внимательность, которая не давит, но видит. Через минуту тишины она всё-таки произносит: — Но почему ты позволила, чтобы тебя били? Ты же… ну… ты же сильная, Соха.       Соха выдыхает через нос, опуская полотенце на колени. — Слишком слабая.       Одна фраза, но она висит между ними, тяжёлая от того, что за ними на самом деле скрывается.       Ерим выпрямляется, скрещивая руки на груди, и подходит ближе — на расстояние одного шага. Её лицо теперь почти напротив, достаточно близко, чтобы Соха почувствовала лёгкий запах шампуня и влажной одежды после тренировки.       Очевидно, этого ответа недостаточно.       Ерим стоит так близко, что Соха ощущает её взгляд почти кожей — и именно это, эта неожиданная близость, внезапно выдергивает из памяти слишком яркую вспышку: вода, голос, что повышается, и тот давний удар, после которого мир перекосило.

Шрам.

Тело реагирует быстрее мыслей.

      Соха резко отворачивается, прижимая волосы к щеке, пряча всё, что можно. Голос рвёт тишину еле слышно: — Одолжи… тоналку. Пожалуйста.       Ерим лишь коротко кивает, не задавая лишних вопросов. Она легко отступает, наклоняется к своей сумке, что-то ищет внутри, находит нужную косметику. Ход её тихая, осторожная — словно боится напугать человека, который и так едва держится.       Когда она возвращается, Соха уже стоит к ней спиной, держась руками за край раковины, словно боится упасть. Мокрые волосы липнут к лопаткам, полотенце соскользнуло на пол. Напряжение в ней почти не движется — застывшее, заблокированное.       Ерим делает шаг — и в ту же секунду Соха внезапно разворачивается, резко, слишком резко, словно что-то заподозрила. На мгновение её глаза вспыхивают чистым страхом, который больше похож на старую привычку, чем на реальную реакцию. Ерим чуть поднимает руки, показывая, что она не угроза.       Потом внимательно смотрит на лицо Сохи — и замечает тонкую беловатую полоску, которая начинается от скулы и тянется немного вверх. — А… — её голос звучит не осуждающе, а понимающе. — Я подумала, что Даен нарушила правило. Не оставлять следов. Но… это старое, да?       Соха не отвечает сразу. Лишь опускает голову так, что пряди волос снова закрывают часть её профиля.       Когда говорит — голос безэмоциональный, ровный, как у человека, который давно исчерпал запас чувств на сегодня. — Хуже этот день уже не станет.       Пауза. Вздох. Еле слышное щёлканье в горле, когда она глотает. — В прошлой школе… меня били. Долго. И это… — она касается пальцем шрама, почти бесцельно. — Это от удара. Кулаком. В лицо.       Ерим застывает, словно сталкивается с чем-то хрупким, что может рассыпаться от неправильного прикосновения. А Соха — стоит так, будто усталость въелась в кости. Она выглядит не испуганной, не разбитой — а опустошённой. Тем особенным опустошением, которое приходит после долгого, непрерывного стресса, когда уже не остаётся сил ни злиться, ни плакать, ни защищаться. Ни даже бояться. Её плечи мягко опускаются — не в сдаче, а в обречённой, тихой капитуляции перед собственным истощением. Она больше не прячет шрам. И не смотрит в глаза. Просто стоит. Дышит. И пытается удержаться на ногах, на которых душой она уже давно не стоит.       На лице Ерим появляется тень вопроса — она уже раскрывает рот, чтобы что-то сказать, но двери резко открываются, и в помещение входит Сим. Волосы слегка растрёпаны, дыхание ровное, но учащённое — видно, что она шла быстро. В руках спортивная форма Сохи, аккуратно сложенная. Сим без комментариев подходит и кладёт форму возле раковины, почти рядом с Сохой. Легко переводит дыхание, опираясь локтем на край раковины. — Теперь твой сенсей думает, что ты упала в бассейн. Случайно.       Голос ровный, практический, без лишних эмоций, как всегда. Но под ним слышен подтекст — я прикрыла тебя. Как умение, которое она выполняет без лишних слов и без потребности получить благодарность. Соха лишь слегка пожимает плечами. Ни оправданий, ни возражений. Просто принимает эту версию так же спокойно, как всё остальное сегодня.       Она берёт форму, одновременно развязывая мокрый галстук, который прилип к шее. Лицо не выражает ничего — даже усталости. Просто пустой автоматизм. — Спасибо, — тихо говорит Соха.       И, не задерживаясь, заходит в ближайшую кабинку. Дверца скрипит и закрывается.       Ерим и Сим молчат. Слышен лишь шелест ткани, когда она переодевается, и приглушённое дыхание — ровное, но очень глубокое, как у человека, который пытается удержать себя собранной, хоть как болит.       Через минуту она выходит — в форме каратэ, ещё немного влажные волосы падают на плечи, но теперь выглядит опрятнее, собраннее. Почти нормально. Соха подкидывает рюкзак на плечо, движение немного резкое — и сразу же через лицо пробегает тень боли. Но она держится. — Спасибо вам обеим. Завтра куплю вам что-нибудь на обед. Серьёзно.       Ерим и Сим переглядываются — коротко, почти незаметно. Ерим поднимает бровь, Сим тихо хмыкает. — Точно не нужна помощь? Провести тебя или что-то? — Или хотя бы поднести что-то. Потому что вид у тебя…       Она обрывает фразу, словно не знает, стоит ли говорить «не очень». Но Соха слегка, очень тонко улыбается. Эта улыбка не из тепла — скорее из вежливости, из того автоматического жеста, когда хочешь показать, что всё под контролем, даже если под контролем ничего нет. — Нет. Всё нормально. Я уже в порядке. Правда. Уже гораздо лучше.       Она легко машет рукой, словно действительно ничего серьёзного. Поворачивается и выходит из туалета — шаги ровные, хоть и немного медленнее обычного. Когда двери закрываются за ней, Ерим тихо выдыхает. Сим молчит. А Соха идёт по коридору, держась прямо, почти гордо.       Потому что если она сейчас позволит себе хоть немного расслабиться — ноги просто не выдержат.