Часть 9
24 января 2026 г., 13:16
***
Пять лет назад
— Вот так, Джинни-я, умница. Давай еще ложечку. Прошу, малыш. — Го.Ръячо. Х-хён. Донсен теперь говорит неразборчиво, больше шепотом, заикаясь и разрывая слова по слогам. Но после долгих недель молчания это звучит как благословение. Они сидят почти в темноте. Хенджин не выносит ни солнца, ни электричества, и единственный источник света — яркая полоска из полуоткрытой двери, будто портал в другую реальность. Подростки сидят в кровати младшего, из которой тот не вылезает, и даже ест теперь здесь. Минхо старательно дует на ложку горячего бульона и бережно подносит ее к пухлым, пересохшим губам. Говорить и есть Хенджин начал только с ним, только из его рук. И потому старшие Хваны несказанно рады видеть его в своем доме хоть на постоянной основе. Занятий у Минхо сейчас почти нет. Сунын успешно сдан. Остались только допы, в помощь к учебе в университете, но их Ли благополучно забросил, пока день и ночь не отходил от донсена, практически переселившись к соседям. Сегодня тот живее, чем вчера. Улыбнулся даже. И супа съел целых пол-тарелки. Минхо откладывает плошку на тумбочку и нежно улыбается. — Умница, горжусь тобой, солнышко. — Хён, — тихо хрипит тот, Ли вскидывается, а Хенджин шуршит в темноте, копаясь в вещах позади себя, — Я тут. Т-тебе. Хотел на р-рождес... Он находит что искал, неловко сует старшему и в руках Минхо оказывается что-то мягкое и немного колючее — похоже это шарф. Ли помнит, что не так давно (но как будто вечность назад) Хенджин увлекся валянием из шерсти, и уверен, что донсен смастерил его своими руками, незадолго до кошмара. — О, спасибо, родной мой. Спасибо тебе большое, солнышко. Буду носить, не снимая, — шепчет старший и сразу повязывает шарфик на шею, широко улыбаясь. Хенджин вдруг всхлипывает и бросается ему на грудь, утыкаясь мокрым носом куда-то в шею, Минхо чувствует, как по коже щекотно бегут чужие слезы, скрываясь под футболкой. Он крепко, но нежно обнимает, слегка покачивая, словно убаюкивая ребенка. А донсен, продолжая беззвучно плакать, начинает что-то лихорадочно шептать, и Ли изо всех сил напрягает слух, чтобы расслышать и понять каждое слово. — Х-хён, мне так плохо... Т-так стыдно... — Тише, малыш, тебе нечего стыдиться. Ты ни в чем не виноват, Джинни-я, — Минхо старается оставаться спокойным, как старший, как взрослый, но его сердце предательски рвется из груди, а голос дрожит. — Но мне стыдно от своих же, — Хенджин в его руках просто крошечный, за эти недели он пугающе исхудал, — Своих ч-чувств, хён. — Солнышко, ты не должен их стыдиться! Что бы ты ни чувствовал, ты имеешь на это право, — Ли готов и сам заплакать от тоски и от того, как дрожит в его объятиях худенькое тельце. — Мне так п-против-но, б-больно, об-бидно... Но ещё так жаль, хён, так ж-жаль, что это был не т-ты, — Хенджин вдруг перестает дрожать, а его сердце начинает биться, как заполошное, и Минхо замирает в напряжении, — Это всегда должен был быть ты, хён... Хенджин резко отрывается от него и поднимает к нему свое лицо, и Минхо видит, как лихорадочно блестят в темноте глаза напротив. А потом младший неожиданно приникает к губам Ли своими — сухими, потрескавшимися. И Минхо чудится в этом немом порыве крик о помощи, мольба о принятии, старший тянется к нему всем сердцем и уже хочет ответить на этот жаркий, невинный поцелуй, такой честный, такой правильный, но одновременно с этим страх ледяной коркой сковывает разум и тело Ли. Как ему поступить? Что сделать, чтобы не напугать донсена? Если он сейчас ответит на поцелуй — не станет ли это напоминанием о том кошмаре, триггером? А если так и будет сидеть, как каменное изваяние, не обидится ли... В ушах больно от звука резко хлопнувшей двери. Хенджин истерично убегает в комнату своих родителей и запирается там. Обидится. Минхо тогда и не предполагал, как сильно. И как надолго.***
Наши дни
— Мясо — просто пушка! — Очень вкусно, Чани-хён. Вокруг продолжается жизнь, ребята едят и пьют, голоса их стали громче, смех — веселее, глаза — ярче. Один Минхо словно выпал из этой реальности, но изо всех сил делает вид, что он всё еще с ними. На самом деле — нет. Он понятия не имеет, о чём там без конца щебечет справа от него Джису. Хвала богам, достаточно время от времени ей кивать и хмыкать, чтобы оставаться полноценным участником этого разговора. Теперь любимый шарф обжигает шею, хочется поскорее спрятать его подальше от Хенджина, чтобы не будить ненужные воспоминания, но вот так внезапно снять и убрать его — тоже кажется неуместным, слишком демонстративным. Боже, какой же он тупой. За что? — Я покурить. С этими словами Ли бесшумно выскальзывает из-за стола, прервав на полуслове возмутившуюся девушку. Накидывает куртку, надевает стоптанные кроссовки и с облегчением ныряет в темноту. Он понимает вдруг, что всё это время курит именно для этого — чтобы всегда был удобный повод сбежать. От нудного разговора с родителями, от постоянного недовольства Йеджи, от неуместных вопросов однокурсников, от недоумения в глазах собственных сотрудников... А теперь и от неловкости рядом с Хенджином, от боязни его обидеть. И от нежелания видеть его с Чаном. От ревности... Так всё-таки это ревность?.. Он сидит, как всегда, в беседке. Отсюда ему видно ярко подсвеченный дом, как на ладони: веранда в лампочках гирлянд, тусклый золотистый свет оленя у крыльца, и теплые окна с раскрытыми шторами — в прямоугольниках видны улыбающиеся лица девушек и парней, дымок гриля, скучающее выражение лица Джису, спинка его пустого стула, озадаченная физиономия Бана. Не успевает мозг понять, что Хвана за столом тоже нет, как входная дверь открывается и показывается высокая фигурка. А потом бежевый пуховик спускается по ступенькам. Хенджин. Минхо тут же тушит сигарету в пепельнице и подрывается навстречу. — Джинни! Ты чего вышел? Здесь очень холодно. Быстрым шагом хён походит вплотную — Хенджин без шапки и шарфа, пуховик распахнут. Его длинные волосы уже растрепал ветерок, а щеки успели зарумяниться. — А там душно, захотелось подышать. — Понимаю, можем посидеть в беседке. Или, хочешь, походим? — Давай, — несмело улыбается донсен. Они идут по узкой тропинке в лес, вдоль беседки. Далеко зайти не получится —облака скрыли луну и на улице слишком темно. Минхо, наплевав на всё, поддается своему порыву и придерживает младшего за спину. Имеет право — тот легко может споткнуться и упасть в такой кромешной тьме. — Джинни, осторожнее, тут много коряг. И сразу скажи, если станет холодно. — Всё в порядке, хён, спасибо. А ты почему ушел? Там Джису ждет тебя. Кажется, она недовольна. Джису? Кто это? — хочется спросить. Но Минхо лишь пожимает плечами: — Она подруга Йедж, вот пусть та ее и развлекает. Я тут не при чем. Минхо вдруг замирает — кажется, или Хенджин только что издал небольшой смешок? На сердце становится так радостно. Он плотнее прижимает к себе донсена, уже откровенно приобнимая одной рукой того за плечи. — Ты так вырос, Джинни. Выше меня. Сильный, красивый. Плечи — вон какие, — и пользуется моментом, мнет их через шуршащую ткань пуховика. Хенджин улыбается. В темноте белеют его блестящие зубы. — Ты тоже вырос, хён. Стал таким успешным... Взрослым. Они останавливаются друг напротив друга. Вот бы так стоять всю жизнь — проносится в голове странная по сути, но такая окрыляющая мысль, что Минхо почему-то очень счастлив сейчас, в животе щекотно, будто там и правда порхают неведомые доселе бабочки. Он стискивает в руке холодную нежную ладонь Хенджина, вглядывается в его родные, такие чудесные глаза, и тут его прорывает: — Джинни... Я так по тебе скучал, малыш! Так сильно, ты не представляешь!.. Прошу, не исчезай из моей жизни снова!.. Мне так нужно больше тебя, солнце. Какие-то опасные глупости летят из его рта, но Минхо ничего поделать с этим потоком не может. Хенджин, не отрываясь смотрит на него, приоткрыв свой невозможный рот, который — и Минхо вдруг совершенно четко это осознает! — ему до безумия хочется поцеловать. И вот он стоит и пялится на пухлые губы, держа Хенджина практически в объятиях, пока тот отмирает, заливаясь краской, этого, к облегчению младшего, в темноте видно быть не должно, однако Ли прекрасно ощущает жар, пыхнувший от лица напротив. Минхо еще ближе подается к нему, всем телом, одной рукой прижимая к себе донсена, другой бережно проводит по его щеке и шепчет: — Джинни, можно я?.. Айщ. Снежинка приземляется ему на нос, обжигая холодом. Минхо невольно поднимает голову — снег. Проклятые пушистые хлопья уже валом летят на них из разверстой бездны бесконечного неба. Совсем, как в ту самую ночь, когда он, обезумевший от страха и усталости, бегал по дворам вместе со взрослыми, срывая голос... Минхо вздрагивает. — Хенджини. Хван тоже глядит в небо, на его черных волосах причудливым узором ложатся белые пушистые снежинки, а в глазах застыли подступившие уже слезы. — Джинни, малыш, пойдем в дом. Минхо, продолжая бережно держать его за плечи, говорит самым ласковым спокойным голосом: — Как ты, солнце? Джинни, пойдем в дом, прошу. — Да, хён. Я в норме, только дай мне немного времени, — шепчет донсен, досадливо морщась, — Надо успокоиться. Не хочу никого пугать. Всё в порядке, правда. Я проработал это. Просто до сих пор немного пугаюсь. — Это нормально, солнце. Я тоже. — Что? — в сверкающих от застывших слез глазах Хенджина смятение и удивление. — Тоже ненавижу снег с тех пор. Я вот это не проработал. — О, хён, — Хенджин прижимается к нему, и Ли с готовностью обнимает гибкое, тонкое тело в мягком пуховике обеими руками. — Джинни, ты где? Джинни! В голосе Хана такой неподдельный страх, что Хван тотчас отлипает от старшего и максимально бодро кричит: — Мы здесь, Джисони! Уже идем! Хан стоит на крыльце и спускается к ним навстречу сразу же, как только начинает различать в темноте силуэты. Напряженно вглядывается в лицо друга, но тот лишь мягко треплет его по плечу: — Всё в порядке, Джисони, не пугай людей. Я в норме. Хён был со мной. Вместе они поднимаются в домик и заходят внутрь. От их обуви на деревянном полу остаются мокрые следы, а запах ночной свежести сразу же исчезает, растворяясь в резком амбре алкоголя и жареного мяса. После студеной мглы — тепло, шум и яркий свет кажутся еще более нереальными, словно они попали в параллельную вселенную. В глазах Хана — всё ещё тревога. На лице Чана — то же самое. Он заговорщически смотрит на Ли, словно спрашивая без слов: всё ли в порядке? Понятно, о ком он беспокоится, и это снова раздражает. Однако, Ли сдерживает волну недовольства и успокаивающе кивает Крису: мол, всё нормально, под контролем. — Оппа! Ты куда всё время убегаешь? Ты меня даже не дослушал, — капризно-требовательным голоском вопрошает вдруг Джису, повернувшись к нему. — Какой он тебе оппа? Мы вообще-то одного года, — саркастично замечает Йеджи. — Правда? Просто оппа выглядит таким серьезным, и у него уже свой крутой бизнес, — лепечет по-детски Джису, — Как будто взрослый среди шумных подростков, которые его утомили. Ты же не против побыть для меня оппа, да? Минхо, не мигая, смотрит на нее, вообще не понимая, как реагировать на этот бред. Его строгое лицо с острыми чертами неподвижно, а большие тёмные, как ночь за окном, глаза непонятливо сканируют кокетливое личико девушки, которая, впрочем, немного теряет свой запал. — Можешь называть меня как тебе угодно, Джису-щи. Мне всё равно. Где-то громко фыркает одна Хван Йеджи.***
В этот раз, само собой, комнаты разделили иначе, только одноместку снова отдали Хенджину, а две другие спальни заняли девчонки, парни же по-спартански улеглись прямо на полу в гостиной. Если девушек и смутил тот факт, что Хвану досталась отдельная комната, то, к счастью, им хватило такта ничего не спрашивать. Минхо и Йеджи не делали акцентов, просто по-хозяйски распределили всех так, как посчитали нужным. Впрочем, Джису, например, сочла, что это входило в условия работы фотографа. Девушки еще долго щебечут, звонко смеются, перебегая из комнаты в комнату, прежде чем затихнуть. Особенно много мелькает на лестничной площадке второго этажа Черен — милая, смешливая кузина Йеджи, которой очевидно хочется показать себя парням. Наконец, девичий смех и их капризные интонации затихают, и домик погружается в тишину. На полу первого этажа под панорамным окном с выходом на веранду валетами на двух просторных футонах разместились Джисон с Минхо и Крис с Бинни. Минхо не спится, его большие темные глаза блестят в темноте, нестерпимо хочется спросить Хана о том, как там Хенджин, но, видимо, квокка уснул — уж больно тихо в гостиной. Пойти покурить или тоже уснуть? — пока Ли задается этим вопросом, не в силах решить дилемму, тишину вдруг нарушает глухой голос Чана. — Ты уверен, что между вами просто дружба? Вопрос застает врасплох. Минхо садится, пытаясь разглядеть в потемках австралийца. Тот тоже садится на своем футоне, откидывает одеяло и спускает на пол голые ноги, которые отчетливо белеют в темноте. — Может, чаю? — отвечает не менее неожиданным вопросом Ли. Тем не менее, Чан кивает. Оба бесшумно поднимаются и подходят к столу — Крис с голым торсом, в одних семейниках, Минхо в термобелье — лонгслив и мягкие штаны. Парни включают чайник, достают чашки — включают один маленький источник света у мойки. Делают всё ловко, быстро, максимально тихо. Наконец, чай разлит, Ли делает долгий глоток и лишь тогда отвечает нормально: — Слушай, я не знаю. На момент нашего последнего общения Джинни было пятнадцать, между нами в принципе не могло быть ничего другого, кроме дружбы. Даже без учета всех ужасных обстоятельств. — Это-то я понимаю, — хмыкает Чан, тоже делает глоток и морщится, — Уф-ф, горячий... Но сейчас между вами явно что-то происходит, я же вижу. Только одного не пойму, почему бы не сказать мне прямо, если у тебя есть чувства к Хенджину? К чему разыгрывать весь этот спектакль, изображая чистую дружбу хёна с донсеном, Лино-я? — Прости, Чан-а, — Ли виновато опускает голову, — Я искренне думал, что просто скучаю по лучшему другу. Вот правда. Буквально до сегодняшнего вечера. — И что же ты понял сегодня? — голос Криса снова становится глухим, он сверлит тяжелым взглядом макушку собеседника. — Что люблю его, — Минхо поднимает лицо и грустно смотрит на Бана, — Прости, Чани, я не собирался играть твоими чувствами. Никогда. Просто сегодня я четко осознал, что люблю Хенджини больше жизни. И хочу быть с ним. Рядом. Всегда. — Что ж, — Чан отставляет чашку, со стуком ставя ее на стол, — Спасибо за честность хотя бы. Это больно, я тоже уже прикипел к нему, он потрясающий, его правда хочется оберегать, любить, радовать. Но я вижу, что он тоже к тебе что-то чувствует... Ладно. Пойду подышу. Австралиец встает, потягивается мощным торсом, надевает тонкий свитер прямо на голое тело, вытягивает из вороха одежды носки. — Чан-а, — голос Ли немного дрожит, — Прошу, не держи на меня зла. Ты — правда потрясающий человек. Я не удивлюсь, если Джинни выберет тебя. — Нет, Лино-я, — Чан усмехается, натягивая джинсы, — Думаю, он еще много лет назад выбрал тебя. И я, конечно, не держу зла, дружище. Просто немного... Больно. Бан выходит из домика, напуская на спящих облако морозного пара, а на Минхо — груз вины и вместе с этим отблеск светлой надежды. Он пьет свой чай и тихонько улыбается, вспоминая сверкающие глаза донсена и то, как они едва сегодня не поцеловались... — Хорошо, что ты ткнул меня, Хани. А то мы бы опять нихрена не знали, — вдруг слышится низкий голос Чанбина. — Блять, вы охренели? — пугается Минхо под коварное хихиканье Джисона. — Да я уверен, что вы оба ничего бы нам не рассказали! — Со грузно поднимается, — Давай, и мне плесни чайку. Парни встают и присаживаются за стол. — Это было как-то... — ошарашенно мямлит Ли, — Блять, да крысы вы две, короче. — Мы всего лишь тактично решили вам не мешать, — ухмыляется Чанбин. — Чани-хёна очень жаль, конечно, — шумно прихлебывает из кружки Хан, — Но знаешь, хён, я был рад узнать, что ты влюблен в Хенджина. Мне кажется, он тоже. — Ой, развели тут дэйтинг шоу, романтики недоделанные, — сёрпает следом Чанбин, — Надо теперь Криса еще поддержать. По ходу, он тоже всерьез втрескался в нашу принцессу. Они еще долго сидят с дымящимися кружками, и, даже когда возвращается Чан, продолжают неспешно беседовать за горячим чаем, к которому достают из холодильника остатки пиццы и салата. Оказывается, Чанбину приглянулась Черён, а Хан в восторге от красотки Джису, но понимает, что шансов у него ноль. — Выходит, нам обоим перешел дорогу этот чертов красавчик Ли Минхо, — грустно шутит Бан, и парни беззлобно хихикают в полусумраке.***
