блядский пирсинг.

18 декабря; 19:57; переулок на Рубиновой. руслан стоит, оперевшись на кирпичную стену. в темноте грязного города различает редкие фигуры людей. одна из них направляется прямо к нему. единственное, что отличало силуэт от других: рыжие волосы, выбритые по бокам виски и огромные ботинки с завернутыми в них камуфляжными штанами. даня. кашин считается авторитетом среди, пожалуй, всех. за исключением бабушек у подъезда и его родственников. его суровый взгляд знаком всем, и всем он снился в кошмарах. у него мускулистое телосложение, которым он три раза в неделю идет пугать парней и девушек в качалке. постоянно синяки на костяшках рук, бровь разбитая. кашин подходит ближе за пару секунд, зажимает побитыми локтями руслана по обе стороны от крашенных в черный волос, коленом подпирая слева. — чего тебе, кашин? — спрашивает руслан, затягиваясь сигаретой с ягодной кнопкой. — а ты че расходился в темноту-то, гомосек? глаза накрасил, а перцовку не носишь, — данила уже собирается ударить в лицо, но он отстраняется, зачесывая свою рыжую копну волосы назад с такой силой, что пальцы побелели. — сука, твой пирсинг… сними его. — он только зажил после того, как ты мне губу разбил, дань, — отвечает спокойно, кидая окурок на пол. — да и заразу подцеплю какую. — он меня раздражает, — огрызается данила, тяжело выдыхая себе в ключицы. — просто скажи, что пирса мешает тебе засосать меня. — улыбается и длинным языком касается кольца в губе. — блять, — даниле все сложнее смотреть на руслана, почему он резко стал таким. привлекательным? волосы такие мягкие на вид, хочется потрогать… или глаза, смотрящие в закат на заброшке. а пальцы, перебирающие розовые пряди на заколках? это все сводит с ума. даня перестал видеть в этом что-то «пидорское», наоборот: что-то милое и притягивающее. кашин сильно ненавидит себя за такие мысли. — да, мешает. руслан нелепо улыбается и смотрит на данилу удивлённо. — че, прям серьёзно? — немного краснеет, закрывая румянец длинной чёлкой. данила кивает неуверенно и отводит взгляд, лишь бы не смотреть на тушенцова. ужасно смущает признавать что-то, что раньше считал мерзким, теперь уже — милым. особенно, если это милое — ненавистный брюнет с «В» класса, на год старше. и ведь он снится. и нередко. кашину до ужаса противно с себя за это, за то, что полюбил, и полюбил не просто кого-то, а парня. ебаного эмо парня. даня все-таки подходит ближе и касается уголка чужих губ своими. они у руслана сладкие, слегка горькие из-за сигарет, но кашину нравится. он хватается за чужие волосы, чуть оттягивая их к стене. облизывает шершавым языком треснутые губы с каплей крови, гладит шею, потому что сейчас можно. руслан выдыхает в поцелуй и притягивает данилу ближе за щеки веснушчатые. чокер совсем немного сжимает татуированную шею, это придает соблазна укусить. и кашин поддаётся. кусает, слышит шипение в ответ и тут же смотрит по-щенячьи: — прости, больно?.. — шепчет Данила, отрываясь от кожи. и по какой-то причине руслан не может сказать «да». когда синяк уже образовался на его шее, он не говорит «да, больно, перестань», он наоборот — поддаётся вперед к укусам. на улице холодно, снег падает хлопьями на рыжую копну волос, а ветер раздувает их, как колосья пшеницы вечером июля. руслан от напора чуть сползает вниз и держит даню еще крепче, как будто он уйдет. но этого не случится, и тушенцов прекрасно об этом знает. не разрывая поцелуя, руслан перехватывает чужие руки и прижимает данилу к стене. он тонкими пальцами плывёт по молочной коже, иногда щекоча худые бока. у дани дрожь по всему телу от руслана, а щеки заливаются румянцем, что контрастирует с бледным тоном кожи. тушенцов целует, целует, целует. даня хватается обеими руками по щеки напротив и притягивает к себе. он чувствует вкус металла на языке, чуть покусывая проколотую губу. — сними. — еле слышно проговаривает данила, приоткрывая глаза на миг. — он недавно зажил, но если ты оплатишь лечение, кабы что-то случится, и будешь хорошим мальчиком — сниму. кашин краснеет, но кивает. руслан тянется к его черным джинсам и приспускает до середины бедра. на коже пару синяков и шрамов, тушенцов проводит по ним своими шершавыми пальцами, мягко очерчивая каждую несовершенность. он отлично понимает, что потом отхватит подзатыльников за это. руслан тянется к трусам, не снимая, кладёт на персиковую головку большой палец, ногтем продавливая маленькую царапину случайно, за что получает шипение в ответ. он сразу извиняется: шепчет на ухо что-то сладкое и целует нежно. он водит верх-вниз пару секунд, после трёт кожу ниже, сжимая пальцы до побеления костяшек. окольцовывая у яиц, плюёт и снова надрачивает, кусает ключицы, всасывая кожу. руслан пиздецки тащится, когда кашин, всегда такой хмурый и грозный — становится послушным мальчиком, тихо стонущим и скулящим под его руками. — руслан, я. — он вот-вот кончит, но тушенцов ведь сука последняя: он накрывает уретру большим пальцем и кусает в шею. — блять, зачем! — ты еще не заслужил, — спокойно шепчет руслан, хотя в голове шарик из длинной черной нити, спутанной в клубок, слова выходят корявыми. данила хнычет от боли внизу живота, хватается за плечи руслана и царапает их ненарочно. он кусает губу, жмуря глаза, ему ужасно хочется кончить, но еще сильнее хочется отпинать тушенцова за его проделки. — руслан, пожалуйста. я буду хорошим мальчиком! — вскрикивает кашин, сильнее вжимаясь в тело руслана. тушенцов вздрагивает, его щеки заливаются румянцем, невозможно терпеть. он отпускает палец и доводит данилу до пика. тот кончает в руку, тяжело выдыхая. — я ненавижу тебя, руслан. и твой блядский пирсинг тоже. — я тоже пиздецки люблю тебя. они целуются ещё раз, и свет фонаря слабо освещает их лица в кромешной темноте зимы.