Ужин

Во дворце всегда все хорошо, всегда все в изобилии. В сияющем, величественном. Главном сокровище столицы Сяньлэ. В празднестве уюта королевской семьи, он не мог прочувствовать на себе последствия морящей простой народ затянувшейся засухи, погубившей сотни голов скота и уже взявшейся за людей. Позолоченные крыши и стены из алого кедра таили в себе только мир и покой, изысканные двери запирали за собой все низкое, грязное и недолговечное. Все недостойное внимания его Величества. В нефритовых залах нет войны, в роскошных кухнях нет голода, в винных комнатах нет жажды. В богатых покоях не ведают слова "смерть". Ци Жун не привязывается к людям, смотрит очарованно на Венценосного брата, не замечая никого вокруг. Руки молодого князя пачкаются в крови королевских стражей, коль скоро те начинают шептаться то ли о беспечности, то ли об абсолютном бессилии их Божества. Его Божества. Он брошен. Окружен сотнями, тысячами трупов, сваленных в единую кучу. Своих и чужих. Чины и стороны смешаны во всеобщей братской могиле, припорошенной лишь пеплом. Его Божество пало. В голове впервые мелькает слово - соратники. Не черви, не грязь, не челядь. Знакомых лиц почти нет. И он отчаянно блуждает в поисках любимого лица, молясь уже свергнутому богу, чтобы он все еще был жив. Гниющие, залежавшиеся тела манили. Их лица серели, сливаясь с землей и затянутым смогом небом. Недели проходили без возможности выбраться из сущего ада. Лица сослуживцев и врагов слились в единый поток сладковатой, отвратительной вони. Совесть молчала. Ци Жун резанул потупившимся клинком куски посвежее с лежалой туши. Кожа расходилась с трудом, усохшая в липких комьях пыли и крови. Серо-зеленые прожилки мышц, скрывающие в себе россыпь желтых капелек, перекликались с почти выцветшим розовым мясом. Совесть была низвергнута с небес. Зубы сами вгрызались в куски посвежее, глоталось не жуя, лишь бы не помнить, лишь бы не чувствовать вкуса. Мясо липло к нёбу, словно остатки человеческих душ еще надеялись на воскрешение, еще не хотели пропасть в чужих недрах. Совесть бросила его и всех этих людей на произвол судьбы. Народ, обозлившийся на своего Бога, отвернувшийся от Небожителя, оказался прав. Простая еда дурманила, из горла рвался проглоченный в спешке ужин. Не человечина, впервые за недели скитания. Птица напомнила о почти счастливых временах вседозволенности и процветания. Кусок застрял в горле болезненным комом. Ладони нещадно били в собственную спертую грудину, в попытке раздобыть хоть каплю воздуха, пока тот утекал прочь вместе с сознанием. Он очнулся в кромешной тьме. Костер давно погас, а звезды давно не загорались, укутанные неугомонным пеплом словно в наказание этим землям с небес. Остатки травы вокруг влажные и липкие, усыпанные мягкими ошметками. Жуткая вонь свидетельствовала о сущности лужи — недоваренное содержимое его желудка, смесь человеческой и соколиной тухлятины. Свирепый демон, был рожден в луже собственной желчи, погиб от застрявшей в горле кости быстрее, чем трупный яд мог отравить его тело и душу. Смех разносился по глубинам пещеры, петляя в путанных коридорах и заявляя напуганным пленникам - они следующие. Чистое, только снятое с освежеванного тела мясо таяло на языке как только испеченные лунные пряники, заполняя рот тягучей медовой сладостью. Изящные пальцы юных девушек этой провинции хрустели как сахарные палочки тростника, их сердца заплывали липким алым соком как самые спелые дворцовые фрукты. Несомненно, у моря зрели лучшие плоды человечества за последнюю сотню лет. Каменные столы ломились от блюд и котлов наполненных доверху искусно приготовленным самым восхитительным мясом в мире — человечиной. Тепло их тел, дышащих их последних сил под ногами, окрасивших каменный пол в родной алый кедр, грело неугомонную древнюю душу. Князь растягивал трапезу, отрывая от девственного юного тела кожу пластами, чтобы смять ее в крохотный шарик и смаковать как конфету. Литры ценнейшего будущего вина сливались в бочки, подставленные под свежие трупы с умело надрезанными шеями. Приторный, спертый аромат заполнял все помещение. Ци Жун больше не принужден вбивать в себя гниль, давиться сквозь слезы и ненависть оставленными Небесами людьми, боясь каждый миг наткнуться на тело брата, но внутри сгорая – снова – от осознания, что его бросили. Все эти жертвы — добровольны, лишь бы усмирить пылающий дух. Ци Жун поднес последнее в своей жизни благовоние у разбитого, притащенного, Небеса знают откуда, алтаря. Обглоданное им, избавленное от кожи тело, свалилось у подножия, замывая жертвой всю кровь, пролитую когда-то его народом за самодура, возомнившего себя святым божеством. Сырость принизила зеленое платье, когда он склонил колени в ритуале, последний раз взывая к небу. — Гори в аду, братец. — прошептал он беззлобно, пока сладкий дым окутывал разбитый храм. Первый храм Его Высочества занялся пламенем, сгорая вместе с верой тысяч людей. вместе в любовью его самого первого верующего.