Запретный плод

Сколько бы раз я ни пытался всё это, чёрт возьми, забыть — ничего у меня не вышло. Хоть башкой об стену стучись, эффекта ноль. Стараешься, душишь себя усилием, выкидываешь каждую грёбаную деталь, а оно всё равно возвращается. Нахлынивает с большей силой. И каждый раз я злюсь: неужели у меня всё настолько паршиво внутри, что я даже забить на всё не в состоянии? Бесит. Прямо выворачивает. Я себя ненавижу за эту слабость, за то, что всё ещё цепляюсь за то, что давно пора было выкинуть к чёртовой матери. Хотя… я, конечно, понимаю отчего так. Всё давно разложено по полочкам, пережёвано, перекручено. Но как же мне не хочется снова тонуть в этой грязи. Не хочу признавать, что меня всё ещё держит то, что давно закончилось. А я ведь действительно всё оборвал. Жёстко, намеренно, без сантиментов. Даже ту последнюю, тончайшую нитку между нами перерезал. И что теперь? Осталось только натягивать эту идиотскую улыбочку и делать вид, что мне плевать. Скрывать всё как последний мудак и краем глаза наблюдать за ним, словно у меня больше нет другого развлечения. Вот до чего докатился. Это всё, что у меня осталось. И, как ни смешно, именно это я могу себе позволить. Я понимаю: сейчас мне ни на что особо надеяться нельзя. И, возможно, лучше ограничить себя заранее, не строить никаких ожиданий, чтобы потом не разочароваться. Не чувствовать  боль снова. Может быть, в будущем у меня будет больше шансов, больше уверенности, больше свободы — кто знает. Но уж точно не сейчас. Сейчас мне бы стоило заняться чем-нибудь более нормальным, рациональным, чем попытками копаться в собственных чувствах. Хотя я вроде бы свободен, полон сил, ничто меня не держит. Но, честно говоря, мне кажется, что мне просто необходимо хоть немного расслабиться. Переключиться. Отпустить все. Мысли. Сердце. И его. И, может, у меня действительно травма. А может, я сам себя так накрутил, что поверил в собственную выдумку, лишь бы иметь право на отдых и не рвать себя на части. Если так — значит, точно надо расслабиться. Без вариантов. В бар сходить, что ли… Но, блин, одному идти — тоска смертная. Не знаю даже, кого с собой потащить. Все варианты либо скучные, либо вообще ни о чём. Хотя… а что, если позвать его? Просто поговорить, поболтать. Невинно. Нейтрально. Только вот — не будет ли это выглядеть подозрительно? Вдруг он решит, что я что-то мутю, что хочу влезть в его жизнь, как назойливый идиот. Все же сейчас это будет слишком рискованно. Можно позвать его под предлогом обсудить его эпичный провал — он бы точно оценил. Или предложить перемирие, наконец прекратить эту тупую вражду и хотя бы перестать быть врагами. Хотя пока мы враги мне кажется я с ним больше сближусь. Но не будет ли это слишком низко? Не буду ли я выглядеть слабаком, который пришёл с белым флажком?  Это и мешает мне сделать выбор. Но все же жизнь одна. Сидя на кровати и рассматривая мир за окном, я только сильнее скучаю. Надо бы развлечься. Все же ладно. Позову его. Будет весело. Отойдя от окна и выглянув на время я понял что время приступить к веселью, так как уже вечер и как раз в это время теле демон свободен. Ну по крайней мере я надеюсь. Мне кажется вечером буквально все свободны. Это время для баров и развлекаловки в этом райском месте. А если не так, то мне все равно кажется, что он прибежит ко мне как верный песик. Было бы славно. Мечтать же не вредно? Я себе такого никогда не запрещу. Хм.. а если он не придет? Неужели великий и ужасный радио демон будет скучать в одиночестве? Хотя даже так я прекрасно проведу время.  Полюбовавшись в зеркало, я решил примерить пиджак поярче. Он лежал в шкафу давно, почти точь-в-точь как тот, что я обычно ношу, но цвет… цвет был другим. Более алым. Густым, словно в нём растворили свежую кровь после убийства. Такие теплые воспоминания. Я медленно провёл пальцами по ткани — плотной, немного прохладной. Надел. Пиджак сел неожиданно хорошо: мягко очертил плечи, подчёркивая линию спины, подчёркивая то, что он обычно не показывает и не демонстрирует. В нём Аластор выглядел иначе — чуть немного опаснее. — Вроде неплохо, — пробормотал радио демокн, вновь разглядывая отражение. Даже больше чем «неплохо». Этот цвет стоило бы носить чаще. Он будто собирал меня в единое целое, подчёркивал каждую грань, каждое движение. Я оглядел напоследок комнату — знакомую, спокойную, такую же, как и всегда. И, развернувшись к двери, я почувствовал лёгкое, тёплое удовлетворение. Как будто сделал первый шаг в какую-то игру, о которой никто ещё не знает — кроме меня. Обожаю это чувство. Вечер был тёплым, ад уже погружался в мягкий полумрак — не ночь, но и не день. Воздух пах влажным асфальтом и чем-то сладким. Даже интересоваться не хочу чем пахнет. Я рад что в отеле я никого не встретил. Иначе пришлось бы мягко намекнуть что я спешу. Я отправил приглашение. Ему точно оно понравится. Мои тени его обрадуют.   Бар всегда гудел по вечерам. Я вошёл внутрь, и воздух тут же сменился: смесь цитрусового алкоголя, старого дерева и чуть заметной горечи сигарного дыма, который не выветривается полностью никогда. Пол слегка скрипел, но барная стойка блестела — кто-то явно протирал её регулярно, словно ухаживал за ней больше, чем за собой. Музыка была лёгкая, ненавязчивая: гитара, тихие аккорды, будто кто-то играет в соседней комнате. Я заказал напиток, почувствовал, как приятно холодный стакан касается пальцев. Я занял место подальше от всех и как мне показалось самое комфортное местечко и спокойно потягивая свой коктейль ждал. Дверь бара тихо открылась. Когда Вокс пришёл, его экран коротко мигнул — он недолюбливал публичные места, но приглашение Алостора почему-то заставило его прийти почти сразу. Алостор сделал приглашающий жест. Вокс сел, на удивление рядом, опершись локтем о стол и чуть наклонившись вперёд — напряжённо, будто заранее ожидая провокации. Алостор улыбаясь слишком широко, крутя высокий бокал: — Рад видеть тебя, старый приятель. Ты всё так же мерцаешь… как плохо настроенный телевизор. Вокс подтягивает воротник, экран слегка помехами: — А ты всё так же звучишь, как радио из прошлого века. Зачем позвал? Ностальгия? Или скучно стало мучить твоих новых друзей? — Не поверишь — захотелось компании.—  он наклоняется под углом, от которого у большинства мурашки. — И никого более… пиксельно-привлекательного я не нашёл. Теле демон скривившись от такого то ли подката, то ли оскорбления. Это выражение было где-то между «Что за дешёвый подкат?» и «Ты издеваешься?». — Пиксельно-привлекательного? Ты что, флиртуешь? Серьёзно? Это всё, на что тебя хватает? Алостор тихо рассмеялся, звук разошёлся по бару эхом, как старый радиосигнал. Он наклоняется ближе, как кот, который проверяет реакцию мышки: — Флирт? О, Вокс, я делаю это ради себя. Мне нравится видеть, как ты реагируешь. Ты… непредсказуемый, и это интересно. А что получится дальше — пусть будет сюрприз. Вокс ударяет рукой по столу.  — Не начинай! Что тебе нужно? Договор? Манипуляция? Твои приглашения ничего хорошего не значат. Алостор театрально вскинул брови. — Как грубо.— он посмотрел на бокал, затем на Вокса, будто сравнивал вкус напитка и выражение экрана.— Может, я просто хотел увидеть, как ты выглядишь вне своих экранов. Вживую. Ты, знаешь ли, очаровательно… раздражителен. Вокс моргнул помехами, изображение на экране немного подпрыгнуло, словно сигнал глушили. — Я не раздражителен. Улыбка Алостора стала шире, но тише  — Ты сейчас лжёшь. Причём откровенно плохо. Экран Вокса засветился ярче, как будто он хотел сказать что-то язвительное, но сдержался. — Хватит улыбаться так! Это жутко. Аластор слегка наклонился ближе, и тень от его рогов легла на стол. — Но работает же.— он приблизился к Воксу.— Ты пришел . Значит, тебе тоже было… интересно. Вокс резко отвёл взгляд и сделал глоток, будто это могло спрятать выражение, которое у него, строго говоря, невозможно было скрыть. — Я пришёл, чтобы понять, что ты задумал. Алостор медленно поставил бокал на стол, словно ставил печать. — Я задумал разговор. И, возможно, приятный вечер.— пауза повисла в воздухе, густая, как сироп.— Но если хочешь, могу добавить немного хаоса, вдруг станет веселее? Вокс скрестил руки, слегка постукивая пальцами по локтям. Сигнал дрожал — не от злости, а от того, что он сам не понимал, почему вообще пришёл. — Ты сводишь меня с ума. Алостор довольно улыбнулся, почти нежно. — Взаимно, дружище. Взаимно. Бар уже заполнился редкими ночными завсегдатаями. Но вокруг Алостора и Вокса будто существовал собственный, изолированный пузырь — атмосфера, плотная, как туман над болотом. Они продолжали поддевать друг друга — привычный стиль общения, если это вообще можно было назвать общением. Скорее — дуэль. Алостор, обычно сдержанный как затянутый в цепи хищник, вдруг жестом позвал бармена. — Ещё один, — сказал он, даже не моргнув. Вокс нахмурился: экран подрагивал от раздражения. Алостор выпил. Потом ещё один бокал. И ещё. Напиток был тёмным, густым, как ночь. И если раньше казалось, что алкоголь на него почти не действует, то сегодня… что-то было явно иначе. Вокс, скрестив руки, выдает сухо, как укол током: — Ты серьёзно? Хочешь переплюнуть сам себя в безрассудстве? Алостор, наклонившись, вдруг смеётся неожиданно легко — как будто что-то сняли с его плеч. — Расслабься, старый телевизор. Я просто… наслаждаюсь вечером. Редкое событие. И это был не тот смех, которым он обычно заполнял комнаты, как радиопомехи. Нет, этот был… тёплым. Странным. Он улыбается слишком свободно. Слишком широко. Слишком искренне. Как будто внутренний шум — вечная радио-статическая буря — слегка притих. Вокс смотрел на него сквозь слой раздражения, но под ним чего-то, чему он не хотел давать имя, становилось всё больше. И оно нервировало. Через несколько минут Алостор тянется к бокалу — и промахивается. Его пальцы схватывают пустоту. Вокс поднимает бровь, и изображение на его экране слегка колеблется: — Ты… пьян? Радиодемон, кошмар эфира, всесильная ходячая передача… Напился? Алостор медленно разворачивает голову. Улыбка расползается по лицу, светлая, счастливая, совершенно несоответствующая репутации. — А почему бы и нет?Сегодня… Мне хорошо. Он пытается взять бокал снова — и рука дрожит. Стекло наклоняется, грозя сорваться. В следующую секунду Вокс ловит его — быстро, точно, почти инстинктивно. Алостор моргнул, словно секунду не понимал, что произошло. — О, ты… внимателен. Как мило. Вокс изучает бокал, будто тот мог его укусить. — Пф. Я просто не хочу, чтобы ты разбил что-то. Или чтобы меня потом обвиняли. Но голос… дрогнул. На микросекунду. Достаточно, чтобы Алостор, если бы был трезв, это заметил. Алостор внезапно встаёт, шатаясь. С ухмылкой бросает: — Я пойду… потанцую с кем-нибудь. Но ноги, которые обычно ступали беззвучно и чётко , вдруг подкашиваются. Он плюхается обратно на сиденье, как человек, впервые столкнувшийся с гравитацией. — Ох… вот досада… Я, кажется, немного… перестарался. Вокс смотрит на него так, будто видит невозможное. — Немного? Ты вот-вот рухнешь лицом в стойку. Алостор поднимает на него взгляд. И эти глаза — не демонически красные, не пугающие, не хищные. А… тёплые. Нечёткие. Слишком живые. — Но ведь ты… рядом. Мне… не страшно. И он отключается прямо на слове. Голова плавно падает на плечо Вокса, будто так и должна была лежать. Пауза. Тишина. Искры на экране. Вокс застывает, как зависший компьютер — абсолютно неподвижный. В голове Вокса роились противоречия: часть его хотела оттолкнуть, дистанцироваться, напомнить себе о прошлом, о манипуляциях, о том, как легко Алостор играет людьми. Другая часть — та, которая не признавалась ни перед собой, ни перед кем-либо ещё — жаждала близости, тепла, того ощущения доверия. Как же ему хотелось его доверия. Но он не двигается вовсе. Он смотрит на лицо Алостора — расслабленное, открытое, без защиты. Того, кто всегда был маской, театром, голосом эфира. Того, кого невозможно было поймать врасплох. И что-то болезненно знакомое, давно забытое, поднимается, как старая запись, которую случайно включили. Он тихо шепчет, почти боясь услышать себя: — Чёрт… Почему ты всё ещё можешь так на меня влиять? Алостор — спит. Бесшумно. Почти невинно. Вокс криво усмехается, но усмешка ломкая. — Ты сволочь. Ты спишь — а я… всё ещё… Он не решается закончить. Пальцы сами собой ложатся на плечо Алостора. Осторожно. Нежно. Словно он боится, что резким движением разрушит что-то хрупкое. Вокс сидел неподвижно. Рука его продолжала держать плечо Алостора, пальцы чуть сжаты, но не стискивали — слишком осторожно, чтобы не потревожить. Экран его лица мерцал, как всегда, но внутри всё дрожало. Не физическая дрожь — скорее, дрожь сердца, дрожь эмоций, которых он давно не допускал к себе.С каждой секундой плечо, на котором лежало тело Алостора, становилось больше, чем просто физическая опора. Оно было символом контроля, доверия и опасной привлекательности. Вокс ощущал, как дыхание Алостора почти совпадает с его собственным, как каждая легкая дрожь передается ему через контакт. Он понимал, что уязвимость Алостора — иллюзия. Даже спящий, он остаётся центром этой игры, эгоистично притягивая к себе, заставляя Вокса балансировать на грани между раздражением, тревогой и тихим, почти запрещённым восхищением. Он смотрел на спящего Алостора. Тот был таким неподвижным, тихим, почти невинным. Без этой привычной напыщенности, без широкой, лукавой улыбки, без того постоянного контроля над ситуацией, которым он завораживал и раздражал одновременно. Он вспомнил все их споры, стычки, маленькие подколки, ночи в эфире, когда казалось, что они на разных планетах. Он притягивает Алостора чуть ближе. — И что с тобой теперь делать?