Запретный плод

После всего этого спокойствие вокруг будто сгустилось. Бар постепенно пустел, музыка стала тише, свет — мягче, а Вокс всё так же сидел, держа Алостора, словно боялся пошевелиться и разрушить хрупкий баланс. Он наконец сделал медленный вдох и попытался отодвинуться, хотя движение давалось с трудом — не физически, а эмоционально. Слишком многое внутри него застряло между желанием сохранить дистанцию и необходимостью держать Алостора рядом. Именно в этот момент Алостор шевельнулся. Сначала легкое движение пальцев. Потом короткий тихий вздох. Затем — тяжёлые веки медленно приподнялись. Алостор открыл глаза. Его взгляд был расфокусирован, затуманен алкоголем, но не лишённый понимания. Он сначала смотрел куда-то вдаль, а потом — прямо на Вокса. Даже улыбка смягчилась. И этот взгляд, мягкий, спокойный, почти человеческий, ударил по Воксу сильнее любой реплики. — Мм… — тихо выдохнул Алостор, улыбнувшись уголком губ. — Похоже, я выбрал весьма удобную подушку. Вокс резко отвёл глаза, будто его поймали за чем-то запретным: — Ты просто свалился. Я…я.. подставил плечо. Чтобы ты не ударился. Всё. — Конечно, — сказал Алостор мягко, но слишком-мягко, чтобы это было правдой. Он наклонил голову чуть ближе, изучая лицо Вокса, будто видел его впервые. Внутри Вокса вспыхнул целый шторм: злость, тревога, стыд, раздражение… и что-то, что он до сих пор не мог вытравить из себя — притяжение.  Алостор поднял руку и кончиком пальца коснулся края его пиджака. Лёгкое, едва ощутимое касание. Но оно прокатилось по Воксу как ощущение, от которого хотелось одновременно отпрянуть и задержаться. — Ты сидел так долго, — сказал Алостор тихо, без привычной издевки. — Тебе ведь не обязательно было этого делать. Вокс крепко сжал челюсти: — Не преувеличивай. Просто… следил за тем, чтобы ты не исчез куда-нибудь. Или не натворил чего-то. Знаю я тебя. Алостор чуть склонил голову набок, словно ловя подтекст, которым Вокс пытался прикрыться. Его улыбка стала шире, но в глазах не было издёвки — только интерес, почти тёплый. И это пугало Вокса куда сильнее. — О, я знаю. Ты следишь за мной куда внимательнее, чем признаешь, — сказал он мягко. Эти слова будто нажали на слабое место внутри Вокса. Он резко встал, отводя взгляд, как будто расстояние могло вернуть ему контроль. Аластор моргнул один раз — и неожиданно для самого Вокса, полностью отключился. Его тело мгновенно расслабилось, словно всю ночь державшееся напряжение растворилось в воздухе. Он успел поймать радио демона. Вокс оцепенел на мгновение, осознавая, что перед ним теперь полностью неподвижный, беспомощный демон, привычно эгоистичный и властный, который в одно мгновение потерял весь контроль. — Чёрт… — пробормотал Вокс, с силой сжав кулаки, — ну конечно… Он наклонился, ухватил Аластора за плечи, стараясь не повредить, и аккуратно поднял его на руки. Тело было легче, чем он ожидал, но каждая мелочь внутри Вокса — запах, тепло, мягкость кожи, расслабленные движения — разрывала его изнутри. Подняв Аластора на уровень груди, он шагнул к выходу из бара, стараясь удержать равновесие и не наткнуться на что-то. Каждый шаг отдавался в голове ударом: «Ты почему всё ещё цепляешься за него?» Добравшись до квартиры, Вокс аккуратно уложил Аластора на кровать. Его движения были точными, почти методичными, но мысли бурлили как ураган. Он сел напротив кровати, глядя на спящего демона, на его полуоткрытые веки, на то, как расслаблено лежат руки. Внутри Вокса кипела смесь раздражения и… привязанности. С одной стороны, он злился на себя: на то, что Аластор, даже в состоянии отключки, способен вызывать такую реакцию, на то, что он всё ещё думает о нём, цепляется, даже когда старался дистанцироваться. С другой стороны — это чувство, эта незримая, болезненная привязанность, которая не исчезла даже после всех их ссор, всех манипуляций, всех провокаций. Вокс яростно отрицал её, пытался рационализировать: «Он же эгоистичный, он любит только себя, он играет людьми, я не должен… я не могу…» Но разум противоречил телу и сердцу. Каждая деталь Аластора — мягкость, дыхание, запах, привычка держать себя в напряжении — тянула его обратно, цепляла, заставляла вспоминать, что даже сейчас он не просто демон, а Аластор, тот, к кому невозможно оставаться равнодушным. Он опустил голову на ладони, сжал зубы. Чувство злости, собственной неспособности отпустить, переполняло его. Бесило, что несмотря на всю холодность, силу и решимость, он всё ещё был прикован к нему, хотя пытался держаться на расстоянии. Злость смешивалась с бешеной завистью. Завистью к простоте, с которой Аластор владеет его мыслями, к контролю, которого Вокс так хотел для себя, но не мог получить. Каждый вдох, каждая минута рядом с ним превращались в медленное, болезненное давление. — Я ненавижу это чувство… — бурчал Вокс, сжимая челюсти. — Ненавижу, что он способен так влиять на меня. Что бы я ни делал, что бы я ни говорил, он всё равно здесь. И я ничего не могу с этим сделать. Он сжал кулаки ещё сильнее, пальцы впились в колени, кожа побелела. Его ярость, раздражение, бессилие и болезненная привязанность смешались в одну невыносимую смесь. Вокс сидел напротив кровати, смотрел на спящего Аластора и впервые понял: сила, контроль, власть — ничего не значат, когда внутри тебя бушует эта буря эмоций. И эта буря была его собственной слабостью, его собственной невозможностью отпустить, его бесконечной, раздражающей, болезненной привязанностью. Он вспоминал каждый спор, каждую подколку, каждую провокацию, которые обычно умел контролировать. В обычной жизни он всегда был на шаг впереди, всегда управлял ситуацией, всегда «побеждал». Но с Аластором это не работало. И злость на самого себя за это разрывала изнутри. Он пытался рационализировать: «Это просто привязанность, это иллюзия, это всё в голове. Что то не так со мной. С моей головой. С телом. Рядом с ним они не слушаются.». Но в тот же момент сердце билось слишком быстро, грудь сжималась, а мысли о Аласторе вызывали болезненное тепло, которое он одновременно ненавидел и не мог отвергнуть. Вокс все еще сидел напротив кровати, не отводя взгляда от спящего Аластора. Мысли метались, как сбойные сигналы, накладываясь друг на друга, пока внутри начиналось то самое раздражённое. Он говорил сам с собой — мысленно, быстро, нелогично. Внутренний шум рос, рос, рос… И вдруг — будто кто-то выключил звук. В голове стало тихо. Неожиданно тихо. Вокс и сам не заметил, как закрыл глаза. Как напряжённые плечи опустились. Как пальцы разжались. Как тело, привыкшее держать себя в железной хватке, дрогнуло и наконец позволило себе расслабиться.  Он, видимо, задремал. Пусть на секунду. На вдох. На полувыдох. Нервничать он не любил. Не привык. И сейчас, когда эмоции выжгли его до основания, организм взял то, что ему полагалось: паузу. Перезагрузку. Хоть что-то похожее на отдых. Он провалился в этот короткий перерыв — в редкую для себя тишину — без сопротивления. Но вдруг, сквозь туман сна, он почувствовал… тяжесть. Что-то мягкое, тёплое, аккуратно устроилось у него на коленях. Тяжесть была небольшой, но ощутимой настолько, что мозг тут же напрягся, пытаясь определить источник. Тепло на его коленях стало отчётливее. Оно двигалось. Сначала медленно, почти осторожно, будто изучая его реакцию, но с какой-то странной уверенностью. Такие движения только сильнее пробуждали меня и даже возбуждали. Мне хотелось большего. Сон держал Вокса, как устаревшая операционная система — не желая отключаться, но уже пропуская сигналы реальности. Он чувствовал, как сознание раскачивается, то проваливаясь глубже, то выныривая на секунду. И с каждым новым касанием реальность становилась настойчивее. Пальцы скользнули по шее — медленно, почти невесомо. И всё же попала точно туда, где кожа особенно чувствительна. Где любое прикосновение превращается в ток. Лёгкое движение — такое мягкое, но от него по позвоночнику побежал горячий, обжигающий импульс. Он расползался волной, заполняя плечи, затылок, грудь; заставлял остановить дыхание, чуть прикусить губу, чтобы не выдать себя. Но все же терпеть он не мог. Даже притворяясь. Вокс резко выдохнул сквозь сон, почти рвано, и это дыхание заставило веки дрогнуть. Тело отреагировало быстрее сознания. Он попытался открыть глаза — но получилось лишь приоткрыть. Мир поплыл, размазанное пятно света, тени, красноватые блики… и чьи-то тёплые, живые пальцы, которые теперь медленно поднимались выше, вдоль бедра. Этого уже было достаточно, чтобы адреналин пробил сон. Сознание включилось рывком. И первое, что он увидел, когда зрение наконец сфокусировалось — это силуэт. Алостор сидел прямо перед ним, близко, бесконечно близко. Вокс даже не понял, когда тот успел проснуться. Он внимательно, медленно, почти задумчиво скользил пальцами по его бедру, будто ощущал ткань, тело, тепло… и реакцию. На лице Аластора не было обычной широкой оскаленной улыбки. Не было издевки, не было шоу, не было этого вечного театра. Он выглядел… сонным. Немного растрёпанным. Опьяневшим туманом пробуждения и скорее всего остатками алкоголя. И от этого — ещё опаснее. Его глаза, полуприкрытые, блестели — не ярко, не хищно, а тепло, лениво, как у хищника, который ещё не решил: растянуть лапы или навалиться на добычу. — Наконец-то, — тихо сказал он, голосом чуть хриплым, низким от сна.— Ты тоже отключился… Пауза. Пальцы медленно поднялись ещё выше. Никакого стеснения. Никакой сдержанности. Только изучение. Интерес. Как если бы он давно хотел дотронуться — но позволил себе это только сейчас. Вокс разжавшимся голосом выдавил: — …что… ты… творишь… Аластор слегка наклонил голову, будто рассматривая его реакции — мельчайшие, дрожащие, непроизвольные. — Пытаюсь понять, — мягко, почти ласково ответил он,— почему ты так сладко выглядишь, когда спишь в кресле, и почему твоё лицо стало таким… расслабленным. Его пальцы замерли на бедре. И сжали — легко, но достаточно, чтобы мир у Вокса перехватило. Пусть даже если Вокс хочет доминировать но от касаний Аластора он никогда не откажется. Все же это лучше чем ничего. Немного наклонившись вперёд — слишком близко, чтобы Вокс мог думать, а не реагировать. Наклонив голову, он снова улыбнулся.Но улыбка была странной: мягкая, спокойная… и чертовски неестественная для него. Теплая — на первый взгляд. Предательски тёплая. Вокс едва успел вдохнуть, чтобы спросить, что происходит — или, возможно, приказать отстраниться. Но Алостор вдруг наклонился ещё ближе. Настолько, что Вокс почувствовал его дыхание у самого уха. — Надеюсь, ты не думал… что всё будет слишком просто, — прошептал он мягко. И прежде чем Вокс успел хоть как-то отреагировать, Алостор резко, без предупреждения, со всей  точностью и силой ударил кулаком ему прямо в солнечное сплетение. Удар оказался быстрым. Точный. Воздух вышибло из лёгких мгновенно. Вокс охнул — хрипло, беззвучно — и согнулся, но Алостор удерживал его одной рукой за плечо, словно не давая даже упасть. Последнее, что он увидел, — это насмешливая, почти лениво-довольная улыбочка, в которой не было ни тени сострадания. Только чистая, откровенная победа. Та, что не требует слов, не нуждается в жестах — она просто появляется на лице того, кто уже знает исход. Она была последним, что он успел заметить, и этого оказалось достаточно, чтобы факт поражения впился под кожу надолго. В глазах Вокса всё блеснуло, картинка рассыпалась, как пиксели при перегрузке. Мир стал резко черным, обрубленным, без перехода. И он провалился в тьму. Он снова проиграл. *** Голова гудела, как перегревшийся сервер. Всё трещало, стучало, болело одновременно. Казалось, что само время замедлилось, а с ним замедлилось и дыхание, шаги, мысли. Хочется просто остаться на этом холодном полу, не двигаться, не думать, позволить телу раствориться в его поверхности. Но тело не слушалось. Грудная клетка отзывалась тупой болью при каждом вдохе, и воздух будто резал внутри. Спина жгла от удара о пол. Видимо он свалился на пол. Надеюсь по крайней мере. Неужели Аластор способен на такой удар? Мысль словно ударила по голове сильнее любого физического воздействия. Я никогда не считал его слабаком, но это было… слишком сильно. Хотя скорее слишком неожиданно. Я слишком расслабился. Надо держать себя, но… как? Перед глазами всё двоилось. Картинка то плавилась, то расплывалась, а по периферии мелькали цветные пятна, словно артефакты повреждённого экрана. Воксу казалось, что он слышит только собственный пульс — глухой, болезненный, будто удар в удар. За секунду — вспышка памяти. Тёплый вес на коленях. Наклонённая фигура. Возбуждение. Мягкая, непривычная улыбка. Тихая тень над ним… И резкий, точный удар, который будто выбил воздух, память и сознание сразу. Он зажмурился. Снова попытался вдохнуть глубже — и снова выгнулся от боли. Хотелось просто… не двигаться. Ни думать, ни говорить, ни вставать. Ну хоть минуту. Но мир уже возвращался — громкий, раздражающий, слишком быстрый. Где-то наверху кто-то кричал, проклиная его имя. Пинки в бок, резкие оклики, шаги по комнате. Слишком много. Вокс тихо выругался и снова попытался поднять голову — как будто упираясь ею в невидимую, тяжёлую гравитацию. Надо было вставать. Вокс медленно, мучительно поднял веки — тяжёлые. Мир поплыл, распадаясь на пиксели, и только потом сложился в две неприятные истины: 1. Он валялся на полу собственной квартиры. 2. Над ним стоял Валентино. И уже давно орал. Как же достал это Валентино. Не хватало чтоб он мне еще настроение испортил. Точнее добил. — Вокс, ты издеваешься? — Валентино выглядел так, будто готов был подать жалобу лично Сатане. Руки на груди. Нога — периодически подпинывает беспомощно валяющегося Вокса. — У нас эфир через десять минут! А ты,блять, лежишь тут. Успеешь еще отлежаться. Вставай. Вокс попытался вдохнуть глубже — и тут же согнулся, болезненно, судорожно, хватаясь за солнечное сплетение. —  Заткнись… — выдавил Вокс сипло, злость проскальзывала, но едва слышно. Голос был сорван, как после часового крика. Валентино резко наклонился, подняв бровь. — О-о-о, он ещё и огрызается! Ну просто праздник! — он театрально всплеснул руками. — Знаешь что? Сначала ты пропадаешь ночью. Сидишь, черт знает с кем, делаешь черт знает что… А потом — бац! — я нахожу тебя на полу! Полуживым. Знаешь, что самое прекрасное? — его голос стал тише, но опаснее. — Я, мать его, ревную. Он произнёс это так, будто признание было кислотой на языке. — Да-да, удивился? Со мной ты так не сбегал. — Валентино резко наклонился ближе. — А вот к нему — значит, можно, да? Имя не прозвучало. Ему и не нужно было звучать. Аластор. Одно только молчаливое упоминание искрило в воздухе так же ощутимо, как статический разряд. — Этот твой… радиодемон, — Валентино почти сплюнул слово, — стоит тебе только моргнуть — и ты уже у него под ногами, в его проклятом поле, в его тени! А потом я, как идиот, нахожу тебя вырубленного и лежащего на полу! Он что, слишком «особенный», да?! Вокс с трудом перевёл взгляд на него. Не из нежности — просто чтобы сфокусироваться. Голова гудела, а тело отзывалось болью, но он всё равно ухмылялся краем губ, потому что… ну да. Конечно. К этому всё шло. Это был точный удар. Тот, который он сам себе не хотел признавать. — Ты вообще понимаешь, как убого это выглядит? — продолжил Валентино, уже не крича, а произнося каждое слово медленно, почти с наслаждением. — Ты исчезаешь. Ты тащишься за ним, как будто у тебя антенна ловит только его частоту.  Он наклонился ниже, заглянув Воксу в глаза. — Потому что ты меня им и заменяешь. Верно? Вокс молчал. Не потому что боялся. Потому что это правда. Та, которую он бы предпочёл не трогать. Валентино усмехнулся — жестко, обидно, слишком понимая: — Я для тебя — фон. Затычка. Временный способ не думать про него. Горячая игрушка, чтобы заполнить пустоту, которую оставил он. Он ткнул когтем Вокса в грудь — не больно, но демонстративно. — Ты не хочешь меня. Ты хочешь Аластора. Вокс сжал зубы. Он бы лучше пропустил ещё один удар по солнечному сплетению, чем это. Он уже пожалел что проснулся. — Ты не понимаешь, — глухо сказал он. — Зато я вижу, — перебил Валентино. — Стоит ему появиться — и всё. Твои схемы рушатся. Ты сам рушишься. И то, что я нахожу тебя здесь — прямое доказательство. Он выпрямился: — И да. Я ревную. Потому что ненавижу быть заменой. Особенно — такому, как он. Валентино посмотрел на него ещё секунду — оценивающе, холодно, с тем выражением, которое обычно появляется, когда он делает выводы, не нуждающиеся в подтверждении. Потом резко развернулся, хлёстко хлопнув хвостом по воздуху. — Разбирайся сам, — бросил он, не оглядываясь. — И на эфир, блядь, не опоздай. Дверь хлопнула так громко, что у Вокса перед глазами снова вспыхнули белые точки. И наступила тишина. Гулкая. Пустая. Он сидел на полу, опершись локтями о колени, тяжело дыша, чувствуя, как рёбра протестуют каждым движением. Голова всё ещё ныла, но теперь — по другой причине. Слова Валентино эхом крутились в черепе, даже не пытаясь уйти. Ты не хочешь меня. Ты хочешь Аластора. Он стиснул зубы. Дело было не в «хочу» — всё было гораздо глубже и… тупее. Проблема в том, что бы он ни делал, внутри всегда оставался этот тянущий, ненавистно-сладкий радиодемон. Этот демон с вывернутой улыбкой сидел в его голове, как вирус в прошивке. И от этого хотелось злиться. На себя. На него. На то, что всё ещё не прошло. Но в то же время… Мысль об Аласторе зажигала что-то тёплое — то самое, от чего он пытался сбежать, замещая его Валентино, работой, интрижками, шумом. Собственническое чувство подняло голову. Да, оно было. Не желание запереть. Не желание украсть. Не желание подчинить — хотя он и умел это как никто. Он мог и поймать его. Запереть. Пытать. Дрессировать. Пока тот сам не станет послушным псом. Но не этого хочется. А желание… взаимности. Этой тихой, честной искры. О которой он сам себе запрещал думать. Но если этого не произойдет то я за себя не ручаюсь. Чёртово чувство, от которого хотелось одновременно закричать и рассмеяться. Он поднялся с пола, держась за стену — медленно, как будто его тело состояло из рыхлого пластика. Собрался. Подправил костюм. Заставил свой голос заработать на нормальном уровне. И вышел на эфир. Эфир прошёл гладко. Слишком гладко. Слишком выверенно, будто всё внутри него работало на автоматической настройке. Он говорил, шутил, сверкал — а сам думал только об одном. Где он? Где Аластор был после того удара? После ночи на его коленях? После той мягкой улыбки, чуждой и пугающей? По завершении программы Вокс остался сидеть в студии, в полумраке. Экран перед ним отражал лишь его собственное, раздражённо-сосредоточенное лицо. Мысли крутились, как помехи в эфире. Он может быть где угодно. В любом углу Ада. В любой толпе. За любым углом. А может, специально избегает его. Эта мысль раздражила сильнее всего. — Найду… — тихо, почти обещанием, проговорил Вокс, сцепив пальцы. — Хочешь ты того или нет.