Запретный плод

Боль в плечевом суставе стала острой, почти ослепляющей, но Аластор лишь сильнее растянул губы в улыбке. Это был его единственный шанс, его последняя линия обороны. Если он перестанет улыбаться, Вокс победит окончательно. — Твои... угрозы... так же скушны, как и твой контент, — выдохнул Аластор, чувствуя, как колено Вокса грубо вжимается в его поясницу, пригвождая к стене. Вокс не ответил словами. Вместо этого он решил действовать другим способом. На этот раз это был не резкий удар, а непрерывная, низкочастотная вибрация тока, которая заставила каждое нервное окончание Аластора страдать. Радиодемон почувствовал, как его ноги подкашиваются. Он висел на собственной руке, которую Вокс продолжал заламывать всё выше. Вокс тяжело дышал. Его дыхание было рваным, неровным, будто система внутри него не успевала подстраиваться под собственные эмоции. Он прижался к спине Аластора сильнее, почти наваливаясь, и тот сразу это почувствовал — кожей, нервами, каждой клеткой. Холодный металл корпуса касался его сквозь ткань, резкий и чужой. Рядом — горячий пластик, перегретый, почти липкий, как будто Вокс работал на пределе. Это выворачивало Аластора изнутри. Желудок сжался, к горлу подступила тошнота — не от боли, а от отвращения, от самого ощущения чужого присутствия так близко. Он дрожал. Он не понимал почему дрожит. не резко — мелкой, сдержанной дрожью, которую сложно заметить со стороны. Мышцы напряглись, но он не двинулся, словно любое движение могло сделать ситуацию ещё хуже. Воздух казался тяжелее обычного, и каждый вдох давался с усилием. — Знаешь, что самое забавное? — прошипел Вокс, его голос вибрировал прямо в затылок Аластора. — Ты ведь сам подсказал мне идею. Ты так боялся «сексуального рабства», так дрожал за свою неприкосновенность... Я вижу, как ты дергаешься каждый раз, когда я касаюсь твоей кожи. Это пугает тебя больше, чем смерть. Вокс резко рванул рубашку Аластора, и пуговицы градом посыпались на пол. Обнаженная спина демона, иссеченная старыми и новыми шрамами, оказалась беззащитна перед холодным воздухом комнаты и жадным взглядом ТВ-демона. — Посмотри на себя, — Вокс свободной рукой схватил Аластора за волосы и силой повернул его голову в сторону большого зеркала, висевшего на боковой стене. — Где твой пафос? Где твои тени? Ты просто кусок мяса в моих руках. Аластор взглянул в зеркало. Его отражение было жалким: окровавленный, полураздетый, со спутанными волосами и самое ужасное то, что его нагинал Вокс. Но глаза... в глубине красных зрачков всё еще плясали искры опасного безумия. Он понял, что его план с «унижением» провалился, потому что Воксу было мало слов. Воксу нужно было разрушить его суть. — Ты... действительно... одержим, — прохрипел Аластор, тратя последние силы. — Семьдесят лет... ты хранил мою фотографию с перечеркнутым лицом... Ты не хочешь меня сломать, Вокс. Ты хочешь стать мной. Или чтобы я стал частью тебя. Рука Вокса на горле Аластора сжалась сильнее. — Заткнись! Просто закрой свой рот! — Тебе одиноко на вершине твоей башни? — продолжал Аластор, игнорируя нехватку кислорода. Каждое слово было как удар ножом. — Ты окружил себя экранами, потому что никто не хочет быть с тобой настоящим. Пересматриваешь наши эфиры и все что происходит. Даже Валентино... он просто использует тебя. А я... я был единственным, кто был тебе ровней. И ты это знаешь. Вокс взревел, и по комнате прошла мощная волна электромагнитного импульса. Лампы под потолком лопнули, осыпав их стеклянным дождем. В полумраке только экран Вокса горел яростным синим пламенем. — Ты думаешь, твои психологические штучки спасут тебя?! —Вокс сорвал с пояса Аластора остатки одежды, оставляя его совершенно беззащитным. Он остался полностью оголенным— Я выжгу из тебя эту гордость. Прямо сейчас. Исчезла та грозная монолитность, которую он выстраивал десятилетиями. Вместо «Хозяина эфира» перед камерами предстал узкий, почти ломкий силуэт с бледной кожей, по которой пробегали тени его собственной, теперь неуправляемой магии. Его вечная улыбка не исчезла — она застыла, превратившись в оскал загнанного хищника. Пальцы судорожно сжались, словно всё еще сжимали трость, которой больше не было. Аластор всегда черпал силу в контроле над тем, как его видят окружающие. Сейчас, лишенный этого контроля, он кажется более опасным, чем когда-либо — ведь существу, которому нечего терять, больше не нужно соблюдать правила приличия. Он толкнул Аластора на кровать, стоявшую в центре комнаты. Тот упал на спину, тяжело дыша. Цепи на запястьях, которые Вокс так и не снял окончательно, а лишь отстегнул от стены, теперь звякнули, когда Аластор попытался закрыться руками. Вокс навис сверху, его массивный силуэт полностью перекрыл свет из коридора. Он схватил обе руки Аластора и прижал их над его головой. — Теперь, — прошептал Вокс, и его экран на мгновение отобразил символ загрузки, — мы проверим, насколько глубоко запрятан твой голос. Голос Вокса потерял свою цифровую чистоту, становясь хриплым, слишком живым для существа с экраном вместо лица. В этой комнате, пропахшей озоном и жженой тканью, пафос великих демонов осыпался, как штукатурка. Осталось только что-то злое, приземленное и пугающе интимное. Вокс не просто доминировал — он упивался тем, как плоть Аластора реагирует на его прикосновения. Он видел, как под кожей Радиодемона перекатываются мелкие судороги, как лихорадочно вздымается его грудная клетка. Для Вокса это было высшим признанием: наконец-то он заставил этого заносчивого денди чувствовать что-то реальное. — Ты такой хрупкий, — выдохнул Вокс, и его пальцы, теперь лишенные электрического разряда, почти осторожно коснулись острого плеча Аластора. Это прикосновение было хуже удара током — оно было человеческим. — Всего лишь кости и кожа. И как тебе удавалось столько лет дурачить весь Ад? Аластор зажмурился. Улыбка на его лице теперь напоминала нарисованную маску, которая вот-вот треснет. Он ненавидел этот момент. Ненавидел тяжесть чужого тела, чужое дыхание на своей шее, а главное — собственную неспособность исчезнуть, раствориться в тенях. Его тело, которое он всегда считал лишь инструментом, предавало его, отзываясь дрожью на каждое движение Вокса. Вокс почувствовал это сопротивление — не магическое, а чисто физическое, нутряное нежелание быть тронутым. И это подстегнуло его сильнее любого оскорбления. Он обхватил ладонью лицо Аластора, вжимаясь большим пальцем в его скулу, заставляя открыть глаза. — Посмотри на меня не как на врага, — прошептал Вокс, и в его голосе проскользнула пугающая нежность, от которой по спине Аластора пробежал холод. — Посмотри на меня как на того, кто наконец-то содрал с тебя твой фальшивый лоск. Аластор пытался сглотнуть вязкий ком в горле. Его взгляд, обычно полный искр и помех, стал затуманенным и непривычно ясным. В нем не было мольбы, но была глубокая, затаенная усталость человека, чей личный ад только что стал реальностью. — Ты... жалок в своем желании... быть любимым, — прохрипел Аластор. Голос его был сухим, лишенным привычных радио-эффектов. Это был голос израненного мужчины, а не всесильного демона. — Ты берешь силой то... чего никогда не получишь... по-настоящему. Эти слова попали в цель. Вокс замер на мгновение, его экран на секунду подернулся рябью, как будто системный блок внутри него пропустил такт. Но вместо того чтобы отстраниться, он прижался еще плотнее, так что Аластор почувствовал биение его (пусть и механического) сердца. Оно не было спокойное, на удивление оно было бешенное. — Может быть, — согласился Вокс, переходя на шепот, от которого у Аластора потемнело в глазах. — Но сейчас ты здесь. И ты чувствуешь каждое мое движение. Этого мне достаточно. Он медленно, почти лениво, провел ладонью вниз по ребрам Аластора, ощущая каждое из них. Когда пальцы Вокса спустились ниже, разрывая последнюю дистанцию и заставляя Аластора принять это унизительное положение, раздвигая ноги. Это было не избиение, а медленное, методичное присвоение. Вокс не хотел просто уничтожить Аластора; он хотел оставить свои следы там, где их никто и никогда не видел. Вокс буквально впитывал эту беспомощность — то, как Аластор, обычно такой эфемерный и недосягаемый, теперь вынужден был чувствовать каждое прикосновение своего злейшего врага. Когда Вокс резко вошел в него. Аластор закусил губу до крови. Его пальцы, прижатые к изголовью, судорожно сжались, царапая обивку. Он терял контроль над собой, над тем образом, который выстраивал десятилетиями. И эта потеря контроля пугала его гораздо больше, чем перспектива окончательной смерти. На удивление ему стала нравится идея с быстрой смертью, но теперь он может только мечтать. Даже сейчас, когда его тело было прижато к матрасу, а запястья горели от впившихся цепей, Аластор не мог позволить себе роскошь простого человеческого страдания. Страх был слишком вульгарен. Боль — слишком предсказуема. Поэтому, когда Вокс грубо преодолел последнюю черту, Аластор не закричал. Вместо этого он выдавил из себя смех — надтреснутый, сухой, похожий на шелест старой кинопленки. — Ох, Вокс... — прохрипел он, запрокидывая голову и ловя мутным взглядом сияние монитора над собой. Видно то что он выдавливает эти слова. — Ты действительно... настолько безнадежен? Спустя столько лет... это твой лучший способ привлечь мое… внимание? Он чувствовал, как его выворачивает изнутри от физического отвращения, как дрожат мышцы, не в силах сопротивляться грубой силе ТВ-демона, но его язык оставался его самым острым клинком. Ему хочется кричать от этого проникновения. Без прелюдестей.  Сплошная боль. Но даже если так то он не даст ему победить. — Ты пытаешься... заполнить свою внутреннюю пустоту мной? — Аластор резко выдохнул, когда пальцы Вокса слишком больно впились в его бедро, но его оскал лишь стал шире. — Должен разочаровать... я очень плохо... усваиваюсь. У тебя... начнется несварение, дорогой мой... медиа-гигант. Вокс зарычал, и по комнате прошла волна помех. Он хотел видеть сломленную куклу, хотел слышать мольбы, но Аластор продолжал смотреть на него с той невыносимой, снисходительной жалостью, которая бесила Вокса десятилетиями. Он решил не мелочиться и сразу начал вбиваться до конца. Аластор даже представить не могу сколько об этом мечтал Вокс. А теперь он полностью прочувствует это животное желание. — Заткнись! — Вокс ударил кулаком по подушке рядом с головой Аластора. Опасненько. — Ты сейчас в самом низу, Аластор. Ты — ничто. Ты под моим телом! Я тебя трахаю как ту еще суку! — Физика... — Аластор дернулся, когда Вокс стал еще грубее, и на мгновение его голос дрогнул, обнажая настоящую, невыносимую боль. Но он тут же вернул себе контроль. — Физика — это... так скучно. Так примитивно. Ты можешь владеть... этим мясом, если тебе так хочется... копаться в помойке. Но ты же понимаешь... что даже сейчас... ты трахаешь лишь тень того, кого хотел бы... иметь на самом деле. Аластор зажмурился, впиваясь ногтями в ладони так сильно, что потекла кровь. Он ели как оставался в сознании. Ели как здраво мыслил. Но надо. Иначе он проиграет. Его тело предавало его, отзываясь на насилие шоком и конвульсиями, но он продолжал цепляться за свою язвительность как за спасательный круг. — Скажи... Вокс... — прошептал он, и в его глазах вспыхнул опасный огонек. — Когда всё закончится... ты снова пойдешь... пересматривать наши старые эфиры? Потому что это... — он слабо качнул бедрами, пытаясь сбросить вес Вокса, — это лишь... плохая имитация. Дешевый ремейк... оригинала, который тебе... никогда не принадлежал. Он чувствовал, как внутри него что-то надламывается, как холодная пустота заполняет грудь, но его улыбка оставалась на месте — окровавленная, искривленная, но всё еще победная. Вокс не стал мелочиться. Он не обращал внимания на физическое сопротивление, но слова Аластора задели его. Каждое предложение Радио-демона, пропитанное снисхождением, превращало триумф Вокса в пепел. Вокс увеличил напор, его пальцы сжались на плечах Аластора, но внутри него разрасталась черная, липкая дыра. Он смотрел вниз — на это изломанное, дрожащее тело, на эту «помойку», как выразился бы Аластор, — и с ужасающей ясностью понимал: он проиграл. Он мог подчинить эти мышцы, мог заставить связки рваться, а голос — срываться на хрип, но он не мог коснуться того, что делало Аластора Аластором. Но даже если и так. Даже если он проиграл. Надо же наслаждаться моментом? Несмотря на разъедающее чувство неполноценности, Вокс не мог отрицать то дикое, животное наслаждение, которое затапливало его системы. Это был деструктивный экстаз — смесь триумфа, электрического перегруза и многолетней жажды. Каждый раз, когда тело Аластора содрогалось под ним, по экрану Вокса пробегали искры. Это было не просто физическое удовлетворение; это был момент абсолютного обладания материей своего кумира.  Вокс чувствовал себя богом, который наконец-то приручил стихию. То, что раньше было лишь недосягаемой тенью на экране или голосом в радиоприемнике, теперь было осязаемым, теплым и уязвимым. Это пьянило его сильнее любого напитка в аду. Для Вокса это было сродни тому, как если бы коллекционер наконец-то заполучил бесценный артефакт и начал медленно его ломать, просто чтобы доказать самому себе: Он мой. Я могу делать с ним всё, что захочу.   Вокс упивался тем, что именно он теперь задает темп. Он заставлял Аластора — этого вечного кукловода — быть ведомым. Когда Аластор, вопреки своей воле, издавал придушенный звук или его пальцы непроизвольно сжимались на простынях, Вокс испытывал всплеск дофамина, граничащий с коротким замыканием. Это было признание его силы, даже если оно шло от инстинктов, а не от разума. Он жадно впитывал каждую секунду, желая запечатлеть этот триумф в самом высоком разрешении, какое только позволяли его системы. Скрежет когтей о поверхность и тяжелое, хриплое дыхание Аластора были для Вокса слаще любой симфонии. В этом хаосе не было места жалости, только холодный расчет и старая обида. Видеть Аластора в таком состоянии — растрепанного, прижатого к поверхности, лишенного его привычной заносчивой осанки — было для Вокса высшей формой эстетического наслаждения. Он не обращая внимание на кровь и боль которую он причинял, продолжал видя лишь то что ему нравилось. Ему было все равно что чувствует Аластор. Его тревожило, что даже сейчас, находясь в самом низу, Аластор не просил о пощаде. В пустых, потемневших глазах Радио-демона, несмотря на агонию, всё ещё теплилось нечто такое, что заставляло появиться нехорошему предчувствию. Он боялся, что как только он закончит, как только эта вспышка жестокости угаснет, он снова останется наедине со своей одержимостью, а Аластор — даже изломанный — всё равно найдет способ посмеяться последним. И зная Аластора так и будет. — Смотри на меня...— прорычал он, и его голос вибрировал от удовольствия, которое причиняло почти физическую боль. —  Смотри, во что я тебя превратил. Ты можешь сколько угодно болтать про тени, Аластор, но сейчас твои кости ломаются под моим весом. И это... чертовски приятно. Вокс впился зубами в плечо Аластора, оставляя клеймо, и на мгновение его экран вспыхнул ослепительно белым светом. Аластору оставалось только сильнее прикусывать губу. В этот миг Вокс был по-настоящему счастлив — извращенным, темным счастьем человека, который сжигает всё, что любит, лишь бы согреться в этом пламени. Он использовал свою волю как раскаленный стержень, на котором держалась его разбитая гордость, но плоть оказалась слабее духа. Когда Вокс, ослепленный собственным темным экстазом, кончил в него в очередной раз, мир перед глазами Радиодемона окончательно рассыпался. Улыбка, застывшая в кровавом оскале, не исчезла, но мышцы лица обмякли. Голова Аластора тяжело откинулась на подушку, а пальцы, до этого судорожно скребущие простыни, бессильно разжались. Вокса заметил это резкое изменение: сопротивление исчезло. Это не было смирением — это была пустота.Тишина после бури. Вокс замер. Тяжелое, рваное дыхание ТВ-демона было единственным звуком в разгромленной комнате. Он все еще возвышался над Аластором, чувствуя, как его собственные контуры вибрируют от переизбытка статического электричества. Он ждал очередного колкого замечания, новой порции яда, но ответом ему была лишь оглушительная тишина. — Эй... — хрипло позвал Вокс. Его голос все еще дрожал от возбуждения, смешанного с яростью. — Хватит притворяться. Я еще не закончил с тобой. Он грубо встряхнул Аластора за плечо, но тот лишь безвольно качнулся. Глаза Радиодемона были полуприкрыты, затуманенные зрачки не фокусировались. В этот момент Вокс осознал, что Аластор потерял сознание. Гнев ушел так же внезапно, как и прилив тока во время грозы. Оставив после себя только пепел и странное, липкое чувство страха. Вокс медленно отстранился, и его взгляд упал на простыни. Белая ткань была пропитана темной, густой кровью. Она была везде: на бедрах Аластора, на руках Вокса, на истерзанной спине демона. Шрамы, которые Вокс так жадно рассматривал всего несколько минут назад, теперь казались глубокими, зияющими ранами. Вокс почувствовал, как внутри него что-то болезненно щелкнуло. Он, который всегда жаждал контроля, вдруг осознал, что чуть не уничтожил единственный объект своего интереса. Вместо того чтобы пустить разряд тока и заставить Аластора очнуться через боль, как он делал это сотни раз в своих фантазиях, Вокс медленно опустился на колени рядом. Его механические пальцы, еще минуту назад сжимавшие Аластора за бедра, теперь дрожали. Он осторожно коснулся шеи Аластора, проверяя пульс. Он был слабым, прерывистым, но был. Вокс не ушел. Он не бросил его там, в крови и грязи. Вместо этого он неуклюже, почти бережно, лег рядом, притягивая холодное, обмякшее тело к себе. Он обнял Аластора, уткнувшись углом своего экрана в его худое плечо. Холодный металл коснулся израненной кожи. Вокс чувствовал, как липкая кровь марает его дорогой костюм, но ему было плевать. В этой тишине, нарушаемой только гудением его систем, он впервые за десятилетия почувствовал себя не победителем, а бесконечно одиноким существом. — Ты не посмеешь сдохнуть, слышишь? — прошептал он в затылок Аластору, и в его цифровом голосе прорезалась неприкрытая мольба. — Ты не можешь просто уйти и оставить меня здесь одного. Он лежал так долго, прижимая к себе своего врага, своего кумира и свою главную жертву, панически считая каждый слабый вздох, который доказывал, что он еще жив и с ним.