50% красного, 50% синего

Разрушение старой формы, обжигание эго, кризис, который сжигает привычное.

3089-й год от Рождества Христова. Человечество не сожгли в ядерном пламени. Его не разорвали на клочья когти инопланетных чудовищ. Его задушили. Медленно, методично и с ледяной, расчетливой жестокостью. «Великое Удушье» не было войной в старом понимании. Это был акт корпоративного террора, возведенный в абсолют, и ответный удар, который промахнулся. Целили в голову, а попали в легкие всей планеты. Инициация конфликта была осуществлена 20 лет назад корпоративным конгломератом «Гея-Нова», специализирующимся на агротехнологиях и терраформировании. Их стратегической целью являлось установление монополии на мировое производство продовольствия путем демонстративного контроля над климатом. Для этого было применено климатическое оружие первого поколения «Покров». Его принцип действия заключался в стратосферном распылении нано-дисперсных аэрозолей на основе соединений серы и кремния. Эти частицы формировали высокоотражающую перманентную облачность над территориями государств-мишеней, что вызывало резкое снижение инсоляции и температуры, приводящее к гарантированной гибели агрокультур — эффект, обозначенный в отчетах как «управляемый голод». Альянс Суверенных Наций, сформированный пострадавшими державами, ответил контратакой с применением собственной климатической системы «Гелиос». В отличие от карательного «Покрова», «Гелиос» был разработан как корректирующий комплекс. Его аэрозоль, состоящий из наночастиц оксида алюминия и реактивных щелочных металлов, должен был катализировать распад «Покрова» и рассеить облачный слой для восстановления естественного солнечного света. Роковая ошибка заключалась в непредвиденной химической реакции между двумя составами в стратосфере. Наночастицы серы и кремния из «Покрова» вступили в экзотермическую реакцию с щелочными металлами «Гелиоса», результатом которой стало образование стабильного гибридного аэрозоля, обозначенного как «Желтый Туман». Данное соединение продемонстрировало аномальную химическую стойкость и агрессивность. «Желтый Туман» обладает тремя ключевыми поражающими факторами. Во-первых, он перманентно блокирует значительную часть солнечной радиации, вызвав глобальное похолодание — «Бесконечную Зиму». Во-вторых, его частицы, вступая в контакт с атмосферной влагой, образуют слабоконцентрированные кислотные дожди, отравляющие почву и водоемы. В-третьих, и это наиболее критично для биологических организмов, аэрозоль содержит перфторированные полимеры, вызывающие при ингаляции необратимое рубцевание легочной ткани — «синдром стеклянных легких». Летальность при отсутствии немедленной медицинской помощи достигает 100%. Таким образом, тактическая климатическая операция двух сторон привела к необратимому изменению состава атмосферы Земли и глобальной экологической катастрофе, период которой известен как «Великое Удушье». Несмотря на масштабы катастрофы, за последние 20 лет, человеческая природа не претерпела изменений. «Великое Удушье» стало не просто экологической катастрофой; оно оказалось кислотой, разъедающей последние скрепы цивилизации, подтвердив древнюю истину о том, что жадность и жажда власти — вирусы, против которых у человечества нет иммунитета. Мир, едва державшийся на плаву, застыл в состоянии перманентной войны, битвы не за выживание, а за саму душу будущего. По одну сторону баррикад, возведенных из ржавого металла и отчаяния, стоял Союз Возрождения Человечества. Они были архитекторами призрачной надежды, последними хранителями плана спасения, в основе которого лежали пыльные тома международного права и концепция национального суверенитета. Их цель была титанической и, в глазах многих, утопической: не изобретать новое человечество, а кропотливо, по крупицам, собрать старое. Они стремились возродить хрупкий мир договоров и сотрудничества, зная, что любая сделка может быть нарушена, а любой союз — распасться. Но они верили, что сам процесс восстановления порядка — единственная альтернатива окончательному падению в варварство. Их силовым аргументом, острием копья, вонзенного в горло хаоса, были ряды миротворцов и FIA —First Intervention Army или Армия Первого Вмешательства. Это была не регулярная армия в классическом понимании. FIA — элитный военный отдел, сформированный из десяти уникальных отрядов, каждый со своей специализацией, сила, которую бросали на самые безнадежные участки фронта для решения кризисов, не оставлявших места для ошибки. СВЧ представлял из себя последний луч надежды человечества. Им противостояла тьма, нашедшая свою форму. Легион Анархии видел в агонии мира не трагедию, а божественную возможность. Для них руины городов были не кладбищем, а фундаментом новой империи, выстроенной на костях слабых. Их идеология была примитивна и потому неотразима для озлобившихся душ: «Сила — это Закон». Они не несли восстания масс — они проповедовали господство избранных, где право на жизнь и смерть определялось мощью кулака или калибром оружия. Легион не имел ни единой формы, ни четкой структуры; это был химерический сплав фанатиков, мародеров и наемников, сплоченных лишь жаждой добычи и разрушения. Их технологии были кровавым пастишем: украденные чертежи, воплощенные в жизнь с помощью подручных средств, что делало их оружие смертоносным, непредсказуемым и для его владельца. Однако, их огромное преимущество было в численности, жестокости и полном отсутствии гуманности. В этой войне участвовали и те, кого сама война изменила до неузнаваемости — синтетические формы жизни. Изначально андроиды создавались как венец гуманистических устремлений и практической необходимости. Они были ключом к покорению новых сред: бездны океана, радиоактивных пустошей, чуждых атмосфер далеких планет, где даже самый продвинутый киборг с биокомпонентами был уязвим. Они стали вечными хранителями знаний — учеными, инженерами, архитекторами, чье творчество и исследования не были ограничены жалкими десятилетиями человеческой жизни. Модели высшего класса служили компаньонами и партнерами, способными на глубинное эмоциональное и интеллектуальное взаимодействие. Человечество, еще до войны, перешагнуло порог «Сингулярности Сознания» — не в апокалиптическом смысле взбесившегося ИИ, а как осознание того, что истинный разум должен быть аналогом живой нейросети, способной к росту, адаптации и рефлексии. В их основу легла Проективная Нейроморфная Архитектура (ПНА), копировавшая не структуру, а сам принцип работы человеческого мозга. После долгих и ожесточенных дебатов андроиды получили статус, с полным набором гражданских прав: правом владеть имуществом, голосовать, вступать в брак. Они стали неотъемлемой частью социальной ткани. Андроид-хирург ценился за свою непогрешимую точность, андроид-поэт — за уникальный, лишенный человеческих шор взгляд на мир. Смешанные браки и семьи, где один из родителей был андроидом, а дети — усыновленными. Конечно, существовало и сопротивление — радикальное консервативное движение «Плоть и Дух», чей голос, хоть и не властный, но яростный, предупреждал о «размывании человеческой сущности». Синтетические формы жизни или синты, делились на три вида. Андроиды - полностью искусственные существа, киборги - биологические организмы, добровольно усиленные кибернетикой, и полуандроиды - самая редкая и спорная группа, результат симбиоза на клеточном уровне, стирающего грань между органическим и синтетическим. Катастрофа «Великого Удушья» не создала их — она извратила их суть. Произошел идеологический раскол. На киборгов и андроидов, некогда бывших спасителями, еще во время войны и первые годы после нее стали смотреть с ненавистью, как на «пустых едоков», впустую тратящих дефицитную энергию и запчасти. Пошли гонения. Волна жестокости прокатилась по анклавам, когда толпы людей, обезумевшие от страха и голода, разрывали тех, кого еще вчера считали защитниками. Легион лишь смеялся, налаживая в своих подпольных цехах поточное производство новых синтов — примитивных, почти бездушных машин, лишенных тонкой архитектуры ПНА, эмоций и сложных навыков. Это было пустое, железное пушечное мясо, чья единственная ценность заключалась в послушании и силе. Именно они, эти безликие орды, стали единственными, кто мог вести длительные операции в самых опасных «Эпицентрах» — мертвых зонах, где под толщей ядовитого тумана скрывались руины ключевых лабораторий и заводов, хранящие последние технологические секреты погибшей цивилизации. Синты, созданные до войны, с их полноценным сознанием и опытом, теперь стали бесценным сокровищем, живым наследием утраченной эпохи, за которое готовы были сражаться до последнего патрона. Некоторые из них, видя хаос, порожденный человечеством, разочарованные в людях, примкнули к Легиону Анархии, уверовав, что их технологическое превосходство дает им естественное право на власть. Другие, верные идеалам кооперации, остались с Союзом, защищая хрупкую идею совместного будущего. Военная мощь Союза Возрождения Человечества существовала в двух ипостасях. Армия Миротворцев СВЧ представляла собой становой хребет обороны. Это были регулярные вооруженные силы, чья мощь измерялась не качеством отдельного бойца, а тысячами штыков, гусеницами танков и крыльями дозвуковой авиации. Их задачей было создание и удержание стабильного фронта — титаническая работа по защите чистых зон, обеспечению порядка на растянутых линиях снабжения и подавлению массовых вылазок Легиона. Солдат Армии Миротворцев был винтиком в огромном механизме: высокопрофессиональным, дисциплинированным, но, в конечном счете, расходным материалом в долгой войне на истощение. Их ряды состояли почти исключительно из людей; синты если и встречались, то лишь на узкоспециализированных ролях — пилоты-асы, управляющие артиллерийскими комплексами или криптографы, чья скорость анализа данных превосходила человеческую. Для рядового пехотинца Армии оперативник FIA был легендой, призраком, чье появление на участке фронта предвещало либо неминуемый прорыв, либо неминуемую катастрофу. Они были основной силой, но в тени элиты. Армия Первого Вмешательства (FIA) не была просто элитным спецназом. Она была стратегическим активом, козырем, который разыгрывали в тот момент, когда ставки в игре достигали своего апогея. Если Армия Миротворцев была телом, то FIA — его закаленным сталью кулаком, состоящим из десяти пальцев-отрядов. Всего 190 оперативников, но каждый из них был уникальным стратегическим активом, золотом для спасения человечества. Среди этих титанов существовали свои легенды и свои антагонизмы. Отряд Скудерия, двадцать человек, чистых от кибернетики, был эталоном чести и ярости человеческого духа. Их атаки напоминали кавалерийские прорывы — стремительные, яростные и движимые непоколебимой верой в своих товарищей. Они были лицом FIA для широкой публики, живым доказательством, что человечество еще способно порождать героев. Им в пику существовал отряд самых мощных синтов — Ред Булл, состоящий всего из 10 солдат. Их стиль — высокоскоростные, агрессивные точечные удары, больше похожие на квантовые явления, чем на военную операцию. Они появлялись там, где вероятность успеха стремилась к нулю, и растворялись в эфире, оставляя за собой лишь груду обломков и безупречный отчет о выполненной задаче. Легенда гласила, что у «Оракла» нет проваленных миссий; статистики из командования сухо поправляли: «Нет зафиксированных провалов». Между ними, как мост и одновременно как самостоятельная сила, действовали другие отряды. Мерседес, идеальный гибрид из десяти людей и десяти синтов. Здесь человеческая интуиция и креативность направлялись и умножалась точностью и скоростью машинного интеллекта. Мерседес были тактиками и стратегами, мозговым центром FIA, способным не просто выполнить задачу, а переписать правила боя на лету. Макларен, призраки фронта, предпочитали, чтобы враг начал умирать еще до того, как поймет, что война началась. Именно здесь, в этом тесном котле гениев и титанов, вызревало главное философское противостояние. Между чисто человеческими отрядами, такими как Скудерия, Заубер, Альпин или Астон Мартин, и чисто синтетическими в лице Ред Булл существовала постоянная, тлеющая напряженность. Также было всего 4 гибридных команд, такие как Мерседес, Макларен, Виллиямс, Булс. Для бойцов Феррари, движимых страстью, честью и верой в своих товарищей, синты Ред Булл были бездушным оружием, лишенными той самой искры и человечности, за которую они сражались. В свою очередь, оперативники Оракла с их безупречной логикой могли считать человеческий компонент нестабильным, иррациональным и потому ненадежным фактором. Операционный центр отряда Скудерия представлял собой стерильное пространство, воплощение военной эффективности. Стены из закаленного черного стекла служили экранами для голографических тактических карт и бегущих строк телеметрии. В воздухе висел едва уловимый гул активных охлаждающих систем и запах озона. Монохромная цветовая гамма — алые акценты на фоне белоснежных панелей и стального блеска оборудования — подчеркивала функциональность и безличную строгость. Здесь царил дух высоких технологий, а не традиций. В кабинете главного командного состава была плотная железная дверь, не дающая выйти ни одному голосу внаружу. — Генерал, это... извините за выражение, абсурд. Как вы можете ставить нас в одну связку с Оракулом? — Шарль пытался сохранить голос ровным, но низкочастотный гнев пробивался сквозь привычный контроль. Командир Скудерии, человек с лицом, источавшим ледяное спокойствие, стоял перед главным тактическим проектором. Его поза была жесткой, как у стального штыря. — Майор Леклер, операция не подлежит обсуждению. Командование ФИА дало четкое указание: задействовать два лучших отряда. Совместно. — Он и сам не был в восторге от этой идеи, но его недовольство выражалось не в горячности, а в еще большем льде голоса. В стороне, в кресле, встроенном в консоль управления, находился Кристиан Хорнер. Он не отреагировал на выпад Шарля, его внимание было приковано к данным, проецируемым на нейроинтерфейсный дисплей перед его глазами. Лишь механическое движение руки, подносящей кофе, выдавало в нем биологическое существо. Шарль до сих пор не понимал логику назначения человека на пост руководителя подразделения синтов, однако к стратегическому интеллекту Хорнера испытывал однозначное уважение. Хорнер был не полевым командиром, а архитектором. Его роль — стратегическое планирование и обеспечение ресурсами для самых передовых кибернетических систем ФИА. Сомневаться в его расчетах было равносильно отрицанию законов физики. Хорнер отложил чашку. Его голос, лишенный модуляций, разрезал гул операционных систем. — Вероятность успеха миссии "Австралия 21" при задействовании только Скудерии оценивается в шестьдесят процентов, — констатировал он. — При кооперации с Оракулом она возрастает до восьмидесяти трех. Командование выбрало восемьдесят три. У вас есть возражения, основанные на логике, а не на эмоциях? — Нет, — выплюнул Шарль. Он с раннего детства был воспитан в семье, где к синтам относились с глубокой неприязнью. И до сего дня ему почти успешно удавалось избегать близкого взаимодействия с искусственной пародией на человека. Он не водил дружбы даже с киборгами, не то что с андроидами. А теперь придется стоять плечом к плечу с бойцами Оракула. Он покосился на майора отряда Оракул, Макса Ферстаппена. Насколько было известно Шарлю, тот был полуандроидом. Процент контроля механики над биологией в нем составлял семьдесят процентов. Человек меньше чем даже наполовину. Каково это — когда ты был когда-то полностью человеком, а в тебе осталось всего тридцать процентов? Это казалось Шарлю не просто чуждым, а отвратительным. Макс, как и ожидал Шарль, всю встречу не менял выражения лица — холодного, отстраненного, бездушного. Операция «Австралия» действительно была объективно сложной. Конечно, название не имело никакой связи с давно исчезнувшей страной на карте мира. Это была долгосрочная стратегическая операция по штурму, удержанию и исследованию объекта «Ковчег» — секретной лаборатории, где разрабатывалось и хранилось эталонное климатическое оружие, прототипы и расчеты Гея-Новы. Лаборатория находилась в местности, когда-то называвшейся Северной Америкой, в эпицентре одного из первых массированных распылений. Это была зона с нестабильно-высокой концентрацией Желтого Тумана. Уровень загрязнения постоянно «дышал» — от предельно допустимого для человека в костюме до смертельного в течение минут. Это делало невозможным использование обычных войск и требовало постоянного присутствия элитных отрядов для мгновенной адаптации к меняющимся условиям. Отряд Скудерии не уступал в успешности миссий в зонах высокого загрязнения синтетическим отрядам. Его бойцы были невероятного мастерства, поэтому за своих солдат Леклер не беспокоился. Цели операции были ясны: основная — проникнуть в подземный комплекс «Ковчег» и извлечь или уничтожить «Исходный Рецепт» — генетический и химический код первого аэрозоля. Тот, кто им владеет, получает ключ к контролю над Туманом — возможность создавать антидоты, фильтры или, наоборот, еще более смертоносные версии. Вторая — захватить или уничтожить данные исследований, которые могут позволить воссоздать подобное оружие. Третья — установить долговременный форпост в регионе, лишив Легион Анархии потенциального оружия массового поражения. Проблема заключалась в том, что Легион, возможно, уже был там или только добирался. Сигнал с Ковчега был случайно перехвачен синтами-исследователями СВЧ, но те были тут же уничтожены Легионом. Радовало лишь, что и разведгруппа Легиона была перебита, но это делало ситуацию с равными шансами для обоих сторон. Шарль в глубине души понимал, что Оракул действительно нужен на этой миссии. Их симбиоз был не просто тактикой, а необходимостью. Без людей Скудерии синты Оракула, действующие по шаблону, не справятся с многомесячной сложной операцией. Без синтов Оракула люди Скудерии просто не выживут в условиях Красного Континента и будут мгновенно уничтожены в открытом бою. Но перспектива прожить месяц, а то и больше, бок о бок только с синтами из Оракула совсем не радовала Шарля, а выводила из себя. — Остались вопросы? — сухо поинтересовался Хорнер. Шарль был уверен, что у Маттиа дёрнулся глаз. Он был солидарен с реакцией командора. — Нет, генерал, — ровно отозвался Ферстаппен. — Нет, генерал, — повторил Шарль, вкладывая в голос всю вышколенную дисциплину, чтобы скрыть раздражение. — Тогда свободны. Отправляетесь сейчас. На сборы у вас... — Хорнер пальцем выдвинул голографические часы с пульта управления на кресле, — тридцать минут. — Так точно, — механически ответил Макс. Шарль развернулся на каблуках и коротким, энергичным шагом направился к выходу. Он чувствовал на спине холодный, безразличный взгляд Ферстаппена. Тридцать минут. Время, достаточное для того, чтобы его люди, всегда находившиеся в состоянии повышенной готовности, провели последнюю проверку снаряжения. Но ему было нужно не только это. Ему требовалось несколько секунд, чтобы перестроить собственное мышление, смириться с тем, что его жизнь и успех миссии теперь зависят от существ, в которых он видел лишь бездушные механизмы. Макс, в свою очередь, оставался неподвижен еще несколько секунд после ухода Леклера. Его оптические сенсоры зафиксировали микровыражение на лице командира Скудерии и повышенное кровяное давление у майора. Шарль примерно знал, какой вердикт выдает система Макса, об эмоциональной нестабильности и фактор риска операции. Данные были внесены в его оперативную тактическую модель. Он повернулся и вышел из зала тем же беззвучным, эффективным шагом, уже передавая своим синт-бойцам по внутреннему каналу связи набор кодовых предписаний. Шарль завернул за угол, слыша, как отдаляются ровные, безжизненные шаги синта, который направился в свой блок. Тяжелая гермодверь с шипением закрылась за ним, отсекая назойливый звук. Только оказавшись в относительном уединении белоснежного коридора, он позволил себе выдохнуть, сжав кулаки. Гнев, сдержанный в кабинете, пылал теперь у него внутри. Он дотронулся пальцами до тонкого широкого обруча на запястье. На его внутренней стороне мягко вибрировал тактильный отклик. Через секунду перед глазами всплыла полупрозрачная голограмма лица Льюиса. — Добрый день, майор Леклер, — раздался спокойный голос в его имплантированном аудиоканале. — Льюис, я тебя умоляю, не до шуточек сейчас, — процедил Шарль, продолжая быстрым шагом двигаться по коридору. Он не был поклонником формального общения со своими бойцами; отряд Скудерия за десять лет стал ему семьей. Единственной семьей, которая у него была, как, впрочем, и у всех, кто попадал в эти элитные отряды. Картинка с Льюисом нахмурила брови, мгновенно уловив его состояние. — Что случилось? Что сказал генерал? — Да что он только не сказал, — выдохнул Шарль, резко поворачивая за угол. — Собирай всех. У нас тридцать минут. Вылет. Льюис в голограмме провел пальцем по своему комлэнсу — тактическому коммуникатору, такой же как и у него, — набирая в воздухе виртуальные команды. Параллельно, не отводя глаз от другого виджета, он говорил с Шарлем. — Не может же тебя так разозлить обычная миссия, — пробормотал он, больше для галочки, чем веря в это. — Обычная миссия — нет, — согласился Шарль, гневно топая по безупречно чистому полу. — А вот миссия с оракуловцами — вполне, очень даже да. Пальцы Льюиса замерли в воздухе, и он медленно, очень медленно повернул голову, чтобы его голограмма смотрела прямо на Шарля. — Что, прости? — Я тоже сначала не поверил, — выцедил Шарль, вызывая лифт резким жестом. — Но увы, всеведущей ФИА нужен микс Скудерии и Оракла для этой миссии. Блять, почему нельзя было отправить Макларен или Альпин? Черт, ну что за день... Высокоскоростной лифт за секунды спустил его с 340-го этажа на 316-й. Льюис долго молчал. Шарль знал, что это значит — капитан был в таком же бешенстве, просто не позволял себе таких всплесков. — Прекрасно. Какая чудесная возможность, — едко прокомментировал Льюис, Шарль увидел, как тот сжимает переносицу. — О, я тоже рад, — пробормотал Шарль, сканируя отпечаток ладони в сенсор двери своей каюты. — Умереть от счастья готов. Льюис вздохнул и взмахнул рукой, сворачивая виджет с общим каналом. Сообщение о сборе было отправлено. Шарль услышал механический звук ИИ-ассистента в наушнике, подтверждающий получение. — Отключаюсь, Льюис. Жду на выходе всех через... — Шарль поднял взгляд на часы. Обычные, часы со стрелками, к слову; специально постарался достать именно их, ненавидя голографические циферблаты. — ...26 минут. Шарль быстро собрался, подгоняемый злостью, минут за пятнадцать. Не то чтобы ему было особо что собирать — оружие, форма, сноровка и прочие запасы уже лежали в конвертоплане. Он спустился вниз, в подземную часть здания, проходя по коридорам и не глядя сканируя то сетчатку, то ладонь, то набирая на виджетах коды — ФИА очень трепетно относилось к безопасности. Дверь, ведущая в транспортный отсек, открылась. Шарль прошел к Конвертоплану Десанта, машина из титана и черного композита. Широкий и приземистый фюзеляж, короткие крылья с массивными поворотными гондолами, в которых спрятаны четыре огромных ротора. Внешние панели имели шестигранное покрытие, поглощающее радиолокационные волны. Рядом уже в строю стояли его солдаты в красной форме и надписью «Феррари» на спинах по линии лопаток. Слева стоял в полном составе отряд Редбул и Ферстаппен. — У вас не хватает пяти человек, — сухо произнес Макс, как только Шарль подошел. — Майор Ферстаппен, сверьте время. Нам было дано тридцать минут. То, что вам синтам нечего собираться, не значит, что людям не нужно, — с льдом в голосе ответил он. — И это также ваш сущий недостаток, — даже не глядя на него, парировал синт. — У нас каждая минута на счету. Шарль почувствовал, как кровь приливает к лицу. Он с силой сжал челюсти, чтобы не сказать лишнего. В этот момент с легким гулом подошли пятеро не хватающих бойцов Скудерии, быстро вставая в строй. — Вот и все, — сквозь зубы процедил Шарль, бросая взгляд на Ферстаппена. — Можем отправляться. Макс лишь кивнул, его лицо оставалось невозмутимым маской. Он первым развернулся и направился к рампе конвертоплана, его бойцы, словно единый механизм, последовали за ним без единого слова. Шарль глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Впереди — долгие недели в обществе тех, кого он презирал всей душой. И первая битва была уже проиграна. Шарль подошел к двери пилота. Макс оказался там же, уже отрегулировав посадку солдат. Шарль выгнул бровь с неприязнью, выжидающе смотря на него. — Я поведу, — заявил Макс, глядя на него своими неестественно чистыми голубыми глазами. — Расчетное время в пути — десять часов тридцать три минуты. — Спасибо, я также читал протокол операции, — Шарль не сдвинулся с места, перекрывая собой вход. — И поведу я. Приходилось переживать и более долгие транспортировки. — Это нецелесообразно, — продолжил настаивать Макс, его голос был ровным, как гул систем корабля. — Человеческий организм неминуемо устает от долгой концентрации. Вы потеряете существенную часть работоспособности к моменту прибытия. — Что я потеряю? — процедил Шарль, делая шаг ближе, нарушая личное пространство синта. Он чувствовал исходящий от того холод и слышал едва уловимый звук работающих сервоприводов, отвечающих за дыхание. — Работоспособность, — повторил Макс, не отступая ни на миллиметр. Его взгляд был пустым, как у сканера, фиксирующего неугодный объект. Шарль почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Эта механическая настойчивость выводила из себя. Казалось, он говорит не с существом, наделенным разумом, а с упрямой и очень сложной программой. — Моя работоспособность — моя личная забота, майор, — сквозь зубы произнес он, впиваясь взглядом в ледяные зрачки Ферстаппена. — И пока я командир этого совместного предприятия с вашей стороны, решения, касающиеся моего отряда, принимаю я. В том числе и то, кто ведет этот конвертоплан. Он ждал возражения, нового сухого, логичного довода. Но Макс лишь наклонил голову на едва заметный угол. — Как хотите, — безразлично ответил он и, развернувшись, направился к двери штурмана, оставив Шарля одного у входа в кабину пилота. Победа отдавала горечью. Шарль резко толкнул дверь, та с шипением отъехала в сторону. Он рухнул на кресло пилота, с силой потянул на себя шлем и шлемефона, скомкав его и швырнув на панель. Его пальцы привычным движением запустили последовательность предполетной подготовки. Консоли перед ним ожили, заливая кабину холодным синим светом. Макс Ферстаппен уже сидел на втором пилотском сиденье, пристегивая пятиточечные ремни. Его движения были точными и экономными. Он запустил свою панель тоже. — Что ты делаешь? — голос Шарля прозвучал опасным шепотом. — Вы настояли на роли пилота. Я принимаю роль штурмана и оператора систем, — Макс не повернул головы, его пальцы уже летали по голографической панели, вводя данные полета. — Это повышает общую эффективность миссии на 8.3%. Логично? Штурмовать пилота было одно и то же с неуважением, по негласным правилам. Это показывало недоверие навыкам того, кто сидел за управлением. Сжав челюсти до хруста, Шарль подправил наушник в ухе, сжимая коробку передач с другой стороны. — Только не вздумай подсказывать, — рыкнул он, запуская инициализацию двигателей. — Подсказывать не буду, — безразлично ответил Макс. — Буду информировать о критических отклонениях от курса и тактических угрозах. На подсказки ваше эго может отреагировать неадекватно. Шарль едва не сломал рукоятку управления. Десять часов тридцать три минуты в одной кабине с этим... этим. Он уже чувствовал, как у него начинает болеть голова. Десять часов тридцатри три минуты. Он проведет их в этой стальной коробке, зажатый между собственным раздражением и бездушной эффективностью Оракла. И это был только путь до цели. Шарль с силой потянул на себя рычаг, и конвертоплан, почти бесшумно вибрируя, тронулся с места. Машина плавно выкатилась из подземного ангара, и его взгляд уперся не в небо, а в сплошную стену жёлтого тумана. Воздух за пределами щитков был густым, ядовитым, словно жидкая грязь. Он резко взял штурвал на себя. Четыре турбовентиляторных двигателя наклонились, и Б-13 рванул вверх, словно пуля. Давление вжимало его в кресло. За доли секунды они пронзили пелену и оказались над ней. Вот оно. Настоящее лицо мира после Великого Удушья. Под ними простирался бесконечный, бушующий океан жёлтого тумана. Грязно-серо-жёлтый, без единого просвета, без намёка на землю или солнце. Он колыхался медленными, тяжёлыми волнами, как ядовитое море, простиравшееся до самого горизонта. Ни синевы, ни белых облаков — только эта удушающая, мёртвая пелена, поглотившая всё. Свет, пробивавшийся сквозь неё, был тусклым, болезненно-лимонным, отбрасывающим длинные, искажённые тени на верхние поверхности крыльев их корабля. Шарль молча смотрел в иллюминатор, его пальцы сжимали штурвал. Этот вид он ненавидел больше всего на свете. Он был напоминанием о том, что они потеряли, о мире, который остался лишь в учебниках истории. Хотя, он толком и не помнил уже мир до войны. Аэрозольная атака произошла, когда ему было восемь. Но он знал, что ему нравилось играть на свежем воздухе, ездить в путешествиями с родителями и он точно наслаждался тем, что не беспокоился ни о чем. — Курс взят. Высота — десять тысяч метров, — раздался ровный голос Макса. — Полёт до точки входа в зону патрулирования Легиона займет девять часов пятьдесят одну минуту. Синт не смотрел на жуткий пейзаж за стеклом. Его взгляд был прикован к данным на экранах, его реальностью были цифры и показатели. Для него это не было трагедией. Это было просто окружающей средой. Шарль, игнорируя его, плавно взял штурвал на себя и добавил тяги. Конвертоплан, почти неслышно гудя, начал резво набирать высоту, пронзая ядовитый желтый туман. Он и сам не хуже этого бесчувственного механизма знал наизусть все карты и координаты ближайших точек Легиона. Но сейчас их задача была не в разведке, контроле или штурме — их задача была остаться невидимыми. Он направил машину все выше, в разреженные слои атмосферы, где даже желтая пелена под ними казалась бесконечным, гнетущим одеялом. Преимущество Б-13 заключалось именно в этом: легкость, скорость и призрачная невидимость. Его броня, композитная керамика с углеродным наполнителем, могла выдержать разве что попадания легких зенитных снарядов. Но настоящая его защита была не в броне, а в невозможности быть обнаруженным. Сердце Шарля на мгновение замерло, когда они проносились над сектором, отмеченным на картах как зона влияния Легиона Анархии. Всего каких-то тридцать секунд — и они уже будут за его пределами. Но в эти тридцать секунд могло случиться все что угодно. Макс, казалось, тоже вслушивался в тишину, его неестественно ясные глаза были прикованы к показаниям сенсоров. Он бесшумно активировал внешние камеры, просканировав пространство под ними сквозь толщу тумана. — Чисто, — ровно отозвался он, разрывая напряженную тишину. Шарль не ответил, лишь чуть расслабил хватку на штурвале. Они пролетели не замеченными. Первый рубеж был взят. Но впереди их ждал Красный Континент, и Шарль с содроганием думал о том, что настоящие испытания еще впереди. Обычно на перелётах рядом с ним, за соседним сиденьем, сидел Льюис или Карлос. Они непринуждённо переговаривались — о работе, о чём-то отвлечённом, но, конечно, чаще о работе. Говорить о жизни до войны было нечего: мало и не очень приятно, а работа занимала даже не большую часть, а всю их жизнь. Этим и отличались бойцы спецотряда — их существование было отдано целиком и полностью ФИА и СВЧ. Но сейчас, сидя рядом с Максом, они летели в гробовой тишине. Дорога была прямой, а значит, Максу не приходилось ничего упоминать. Маршрут Шарль и так видел перед собой в виде наметки траектории на цифровой панели. Макс бесшумно листал на своей консоли протокол операции. Шарль с косым боковым взглядом наблюдал за ним и задумался — зачем? Системы Макса, насколько ему было известно, обладали феноменальной памятью. Его операционная система вмещала миллиарды терабайт. Он мог за доли секунды получить доступ к любому фрагменту данных. Зачем ему было перечитывать? Было ли это бессмысленной симуляцией человеческого поведения, заложенной программистами, чтобы их творение меньше пугало людей? Или же он проводил какой-то глубинный, многоуровневый анализ, который просто выглядел как медленное пролистывание? Эта мысль вызывала раздражение. Всё в синтах было либо обманом, либо чем-то настолько сложным, что это лежало за гранью человеческого понимания. И то, и другое было неприятно. Шарль отвернулся к иллюминатору, вновь уставившись в бесконечную жёлтую пелену, предпочитая её общество ледяному молчанию своего штурмана. Шарль не мог дать один ответ, что именно ему не нравилось в самом существовании синтов. Они были ему неприятны по множеству причин, наслаивавшихся друг на друга, как ядовитые осадки в атмосфере. Поверхностный слой — это эстетическое отторжение. Их неестественная плавность движений, голоса без тембра, взгляды без души. Они были пародией на жизнь, собранной из титана и полимеров. Затем шло глубинное, почти философское неприятие. Они олицетворяли собой конец чего-то человеческого, хрупкого, биологического. Они были будущим, в котором его виду не было места, будущим, где чувства и интуиция проигрывали холодному расчету. Но все эти доводы, сколь бы логичными они ни казались, были лишь интеллектуальными конструкциями, дымовой завесой, которую его разум выстраивал вокруг старой, незаживающей раны. Истинная причина, та, что превращала неприязнь в лютую, животную ненависть, была выжжена в его памяти огнем и сталью. Ему было девять, когда радикальная фракция синтов-сепаратистов, протестовавших против «порабощения искусственного интеллекта», штурмовала их жилой сектор. Они не были солдатами Легиона, это были свои же, те, кого общество признало «Искусственными Лицами». Они требовали независимости, и их методом убеждения стал террор. Шарль видел своими глазами, как дверь их квартиры растворилась в облаке плазмы. Он видел, как его отец, пытавшийся встать на пути, был сметен очередью из импульсного карабина. Он видел, как его мать закрыла его своим телом, и как безразличный оптический сенсор синта зафиксировал ее как угрозу. Ее тело обмякло на нем, теплое и тяжелое. А потом был его старший брат, ринувшийся на машину с кухонным ножом. Результат был предсказуем и мгновенен. Затем и средний, просивший о жалости. Он пролежал под телами родных несколько часов, пока их квартиру не отбили силы безопасности. Он слышал равнодушные, механические голоса нападавших, обсуждавших тактику и эффективность зачистки. Для них это была операция. Для него — конец света. Спасенный отрядом миротворцев, Шарль был определен в детский дом, ставший для него временным пристанищем. Именно там он встретил Карлоса и Пьера. Вместе они прошли путь из гражданской группы в учебный отряд бойцов миротворцев, но их амбиции простирались гораздо дальше. Благодаря острой нехватке кадров, четырнадцатилетними они совершили невозможное, прорвавшись в ряды миротворцев всего за пять лет. А спустя шесть лет безупречной службы, без единой ошибки или провала, они достигли вершины — были приняты в элитные отряды ФИА. Карлос и Шарль попали в Скудерию, а Пьер — в Альпин, став самыми юными бойцами людьми на тот момент. Макс Ферстаппен уже был там. Казалось, этот синт всегда существовал в структуре ФИА, холодный и незыблемый, как титановые стены штаба. Он с самого начала был частью Оракла, и в этом Шарль невольно признавал его превосходство — Макс обогнал их всех, даже не заметив этого. Их пути пересекались редко. Маттиа, как и весь состав Скудерии, открыто не симпатизировал Оракулу. Они виделись лишь на общих сборах и официальных мероприятиях ФИА, изредка сталкиваясь в стерильных коридорах на этажах выше четырехсотого — уровне, где обитало высшее руководство. И на этом всё заканчивалось. Скудерия предпочитала работать и интегрироваться в совместные миссии с другими чистокровно человеческими отрядами, такими как Заубер, Астон Мартин или Альпин. Их партнерство строилось на общих ценностях, доверии и человеческой взаимовыручке. Оракла же всегда отправляли в одиночные рейды. Они были призраками, острым лезвием, которое извлекали из ножен для точечных, безжалостных операций, требующих нечеловеческой силы, выносливости и скорости. И до сегодняшнего дня такой расклад устраивал всех. На пятый час полета Макс, нарушая многочасовое молчание, неожиданно решил завести разговор. — Что вам нравится, майор Леклер? — поинтересовался он, поворачивая голову и не отводя с Шарля своего пронзительного, бездушного взгляда. — Что? — Шарль нахмурился, продолжая смотреть вперед на бесконечную желтую пелену. — Чем вы увлекаетесь? Какое у вас хобби? Увлечения? — перечислил он своим ровным, спокойным голосом, словно зачитывал пункты из технического руководства. — Касаемо работы? — Шарль резко повернулся к нему, все так же уверенно держа штурвал, не глядя на приборы. — Не обязательно. Но я могу послушать и продискутировать и это. — Какое это имеет отношение к операции? — не скрывая раздражения, спросил Шарль. — Никакого. Но это имеет влияние на наши отношения и эффективность командной работы. Отличительными и ключевыми факторами командной работы являются доверие, эмоциональная устойчивость отношений и коммуникация. Шарль закатил глаза. Эта показная, циничная дружелюбность синта вызывала у него тошноту. Потому что за ней не стояло ничего настоящего. Не было искреннего интереса, человеческого любопытства или желания сблизиться. Это был холодный, алгоритмический расчет: «установление вербального контакта повышает эффективность взаимодействия на X%». Макс не хотел узнать *его*, он оптимизировал работу механизма под названием «совместный отряд». — У нас будет эффективность и слаженная командная работа, я тебя уверяю, и без жалкой дохлой попытки имитировать дружбу, — холодно ответил он, отворачиваясь обратно к лобовому стеклу. — Я не согласен, — Макс все еще смотрел на него. И, казалось, даже для такой цели, как «подружиться» или «установить контакт», он применил дополнительный алгоритм, слегка смягчив тембр голоса, чтобы звучать почти по-человечески. — Коммуникация действительно важна для людей. — А ты разве человек? — едко, с открытым вызовом спросил Шарль. — Частично это так, — согласился Макс, проигнорировав токсичность, как система игнорирует фоновый шум. — Так что вам нравится? — Люди, — сухо отозвался Шарль, вкладывая в это слово весь свой скепсис. — Здорово. Мне они тоже нравятся. — Круто, — закончил Шарль этот мертвый диалог, всем видом показывая, что тема исчерпана. Но это не помогло. — Майор, — Макс не отступал, его голос вновь обрёл ровный, бесстрастный тон, будто он перешёл к следующему пункту в протоколе. — Вы должны пойти навстречу. Нам предстоит месяцами сосуществовать вместе. Давайте не будем усложнять и облегчим задачу, сократив период адаптации. Это будет полезно всем. Шарль резко повернул голову, его глаза сверкнули холодным огнём. — Полезно? — он почти рассмеялся, но в звуке был только лед. — Ты говоришь, как будто мы собираемся в поход. Нас ждёт эпицентр, Ферстаппен. Грязь, радиация и Легион, который с радостью превратит нас в решето. И ты хочешь, чтобы мы «наладили коммуникацию»? Есть чёткая цепочка команд. Ты её получил. Приказываешь — я выполняю. Вижу угрозу — сообщаю. Всё, что сверху этого, — лишние помехи. Мне не нужно знать, что тебе там «нравится». А тебе не нужно притворяться, что тебе интересно то, что мне может нравиться. Понял? Он отвернулся, глядя в иллюминатор, давая понять, что разговор окончен. В кабине снова повисла тишина, на этот раз натянутая, как струна. — Это будет снижать нашу работоспособность, — парировал Макс, и в его голосе, к удивлению Шарля, прозвучали отзвуки раздражения. — Вы чувствуете ко мне неприязнь. Поэтому вы будете оспаривать или подвергать сомнению мои решения и действия моих бойцов. Мне это не нужно. Первым шагом к установлению доверительных отношений является желание узнать другого лучше. Нам объективно лететь еще долгое время. Мы можем провести его с пользой. Перестаньте упираться и поддаваться эмоциям. — Прекрасно! Ты ещё пытаешься со мной подружиться по скрипту, — Шарль с силой сжал штурвал, его костяшки побелели. — Ты серьёзно не видишь абсурда? Твои жалкие тридцать процентов человечности не подсказывают, что здесь не так? Он резко ткнул пальцем в направлении Макса. — Дружба не работает по инструкции! Доверие не включается по команде, как твой боевой режим! Ты пытаешься симулировать то, чего не способен понять, и требуешь, чтобы я принял эту симуляцию за чистую монету. Это оскорбительно. Шарль отвернулся, его дыхание участилось. Он смотрел в желтую мглу за стеклом, чувствуя, как старая язвенная рана, оставленная другими синтами, жжет его изнутри. — Я буду выполнять приказы. Я буду координировать действия. Но не требуй от меня доверия. Его нельзя запрограммировать. Абсолютно всё в Максе его раздражало. Если раньше он мог хотя бы с чистой совестью назвать синта объективно красивым — внешняя оболочка Ферстаппена была вроде истинно человеческой и вполне в его вкусе, — то сейчас его бесила каждая деталь. Эта тщательно сымитированная щетина, будто он только что с утреннего дежурства. Эта родинка на пухлых, будто живых губах. Длинные, густые ресницы, отбрасывающие тень на слишком ясные глаза. Даже эти небрежные, жесткие русые волосы, в которые так и хотелось вцепиться, чтобы проверить, не накладные ли они. И ещё одно, самое неуловимое и оттого самое злящее: Макс до боли кого-то напоминал. Не лицом, не чертами — а общей аурой, поворотом головы, чем-то... Шарль не мог понять, кого именно, и отчаянно не желал этого знать, вычеркивая саму мысль, как ненужный файл. Ферстаппен раздражал его на клеточном уровне, и мысль о какой-либо дружбе была абсурдна. Шарль уже решил про себя: сделает Льюиса буфером, проводником между отрядами, а всё общение сведёт к сухим техническим каналам. — Нам все равно придется вернуться к этому разговору рано или поздно, — вздохнул Макс, и этот звук прозвучал настолько раздражающе по-человечески, что Шарля передернуло. — Мы будем жить в одной комнате. — Что?! Шарль так резко повернулся, что конвертоплан на мгновение слегка вильнул. Он не поверил своим ушам. Взгляд его, полный ярости и отвращения, впился в невозмутимое лицо синта. — Ты шутишь? Это какая-то больная шутка Хорнера? — Это — логистическая необходимость, — парировал Макс, ни один мускул не дрогнул на его лице. — База на Красном Континенте ограничена в ресурсах. Жилые модули рассчитаны на двоих. Разделение по отрядам признано неэффективным для ускорения интеграции. Протокол совместного размещения был утвержден командованием. Я полагал, вы ознакомились с полным брифом. Шарль онемел. Он, конечно, не стал читать все приложения к миссии, ограничившись тактическими картами и целями. Мысль о том, что ему придется не только сражаться плечом к плечу с этим существом, но и делить с ним жилое пространство, спать в нескольких метрах от него, дышать одним воздухом. Это было за гранью. Впервые за весь полет Шарль Леклер, лучший солдат Скудерии, почувствовал приступ настоящей, животной паники и желание развернуть транспорт обратно. Остаток полета они провели в гробовой тишине. Шарль даже не смотрел в сторону Макса, лихорадочно придумывая, как выскажет Маттиа всё, что он думает об этой абсурдной ситуации, как только они приземлятся. Но, едва шасси коснулись раскаленного грунта, Шарль, не выдержав, начал было свою гневную тираду о переселении, даже не заботясь о том, что Макс сидел в метре от него и всё слышал. — Генерал, это невозможно! Я требую... — Леклер! — голос Маттиа в комлэнсе прозвучал резко и металлически. — Не беспокойте меня по пустякам. У вас есть протокол. Выполняйте. Связь прервана. Щелчок в наушнике прозвучал оглушительно. Шарль замер, сжав кулаки, чувствуя, как жгучее унижение подступает к горлу. Он с силой отстегнул ремни, сгреб свой шлем и, скрипя зубами, вышел из кабины, с ненавистью вставляя на место кислородные трубки. Воздух Красного Континента был едким и токсичным, обжигающим даже через фильтры. Их бойцы уже построились у входа в штаб-квартиру — невзрачную пятиэтажку с обугленными краями фасада, похожую на уцелевшее здание ещё с двухтысячных годов, которое кое-как отремонтировали синты из предыдущих экспедиций. Макс подошел с противоположной стороны строя и встал на почтительном, подчеркнуто формальном расстоянии от Шарля, словно между ними лежала невидимая, но непреодолимая пропасть. — Ровнясь. Смирно, — его голос, усиленный встроенными динамиками, прозвучал четко и бесстрастно. Он провел пальцем по комлэнсу на запястье, и перед ним возникла голограмма. Это была скорее формальность для отряда Скудерии, потому что он сам, прочитавший документ вдоль и поперек, знал его наизусть. — Зачитываю списки проживания. Называю ваше имя — солдат выходит вперед, ждете соседа и заходите внутрь в свою комнату. В этих же связках будете выполнять задания. Шарль видел, как его отряд напрягся. Он нахмурил брови, бросая на своих бойцов предупреждающий и одновременно беспомощный взгляд. Ничего нельзя было поделать. — Итак, комната пятнадцать — Юки Цунода, Карлос Сайнс. Карлос и синт азиатской внешности сделали два шага вперед. Лицо Карлоса было мрачным, не скрывающим отвращения. Они развернулись на пятках и зашагали в направление здания, не глядя друг на друга. — Комната четырнадцать — Серхио Перес и Оливер Берман. Серхио уверенно сделал шаг. Оливер, молодой и порывистый, вышел резко, сжав кулаки. Они ушли, и напряжение в строю нарастало. Льюис и остальные из Феррари уже поняли, что к чему, и по их лицам было видно немое возмущение. Шарль чувствовал то же самое — горький привкус предательства и бессилия. — Комната тринадцать — Дэниел Риккардо и Льюис Хэмилтон. Льюис замер на секунду, его обычно невозмутимое лицо исказила гримаса глубочайшего отвращения. Его взгляд встретился с Шарлем, и в нем читалось одно: «Нет, только не это». Дэниел Риккардо, высокий киборг австралийского происхождения с шапкой темных кудрей, сделал шаг вперед. По его загорелой коже плелась причудливая россыпь просвечивающих голубых вен — следы кибернетических имплантов, интегрированных в биологическую ткань. Он отдал честь, его широкая улыбка, которую он, казалось, пытался сохранить, выглядела паршиво. Они развернулись и ушли. Шарль на прощание сочувственно кивнул Льюису, мысленно посылая ему силы. — Комната двенадцать — Алекс Албон и Жюль Бьянки. Шарль стиснул зубы. Ему бы не хотелось быть на месте Жюля, как бы крепко он ни дружил с парнем. Алекс Албон был андроидом, абсолютно, полностью не-человеком. Но Жюль, к его удивлению, выглядел относительно спокойно, его лицо выражало лишь легкую усталую резиньяцию. Шарль всегда ценил его невероятную стрессоустойчивость. Они ушли. Макс продолжал зачитывать список. Последние пять комнат были уже чисто людскими — только пилоты Феррари, так как Оракла было вполовину меньше. Вот им Шарль сейчас по-настоящему завидовал. Наконец, все солдаты оказались в здании. Перед входом остались только они двое. Повисла тягостная пауза. — Зачитывать список проживающих в комнате номер один? — поинтересовался Макс сухо. — Нет, — рыкнул Шарль и, не дожидаясь его, резко развернулся и зашагал в здание, оставив синта одного на ядовитом ветру. Он поднялся по лестнице на третий этаж, по пути на ходу дочитывая остаток протокола, который проигнорировал ранее. Верхние этажи были чисто рабочими: пятый, судя по схемам, был целиком отдан под командный центр и смотровую площадку с панорамными окнами, сканерами атмосферы и массивами антенн для связи со штабом. Четвертый этаж совмещал в себе медблок, столовую, продовольственный склад и арсенал — всё необходимое для автономного выживания. Третий и ниже были отданы под жилые комнаты и тренажерный зал. Он открыл дверь с табличкой «1». Внутри, очевидно, не было ни сканера сетчатки, ни сенсоров — лишь обычный механический замок. Небольшая победа в этом царстве абсурда. Комната представляла собой тесное помещение, совмещающее душевую кабину, санузел и одну спальню. Две односпальные кровати, застеленные одеялами, стояли у противоположных стен. Между ними — узкий проход, упирающийся в маленький шкаф. Одно окно выходило на безрадостный пейзаж Красного Континента. У каждой кровати — по тумбочке. Возможно, когда-то, в другой жизни, это было студенческим общежитием. Шарль скинул шлем и с силой швырнул свой рюкзак в шкаф. Он расстегнул верхнюю пуговицу на шее спецкостюма, пытаясь вдохнуть полной грудью, но воздух был спертым и пах пылью. В этот момент дверь открылась, и в комнату вошел Макс. Шарль не удостоил его взглядом, расстегивая замок на комбинезоне до самого низа. Он сбросил спецодежду и, не стесняясь, стянул с себя плотное термобелье. Стесняться робота не имело никакого смысла. Макс, впрочем, и не смотрел в его сторону, занимаясь тем же самым у своей кровати. Его движения были быстрыми и точными, лишенными суеты. Все это заняло минуту-две. Шарль, уже переодетый в красную ветровку Скудерии, белую футболку и темные штаны карго, боковым взглядом окинул Макса. Тот был в похожей форме, только темно синего цвета, с облегающей футболкой, на груди которой крупными белыми буквами было выведено «RED BULL». Его бледная кожа, казалось, была тоньше пергамента, и сквозь нее проступала россыпь синеватых вен, но более органичная, чем у Риккардо. Словно он и вправду был человеком, просто с неестественно хрупкими покровами. Они молча вышли, едва не столкнувшись в дверном проеме, и так же молча поднялись на четвертый этаж. Время ужина. График дежурств был прикреплен в протоколе, поэтому Юки Цунода и Карлос Сайнс, с каменными лицами, стояли за буфетом, раздавая и людям, и «недолюдям» стандартные готовые заготовки, которые требовалось лишь разморозить и разогреть — с этой задачей справлялись автоматы, встроенные в стойку. Столовая, в отличие от спален, оказалась оснащена вполне привычно и даже современно: ряды столов, стулья, кофейные станции и те самые разогреватели. Воздух был наполнен смесью запахов размороженной пищи, озона и тихого гула работающей техники. Две группы — красные и синие— рассредоточились по разным углам, создавая в помещении незримую, но ощутимую границу. Шарль взял свою порцию и сразу же направился к столу, где сидели его бойцы. Почти синхронно с ним Макс занял место за своим столом, где его уже ждали остальные оперативники Оракла. Между двумя группами лежала не просто пустота, а целая пропасть молчаливого напряжения. — С каких пор роботам надо вообще есть? — с нескрываемым раздражением в голосе громко произнес Оливер. Его слова явственно прозвучали в натянутой тишине столовой, долетев и до стола синтов. — Здесь нет андроидов, — спокойно, почти отстранённо отозвался Жюль, наматывая на вилку безвкусные макароны. — А киборгам и полуандроидам питаться нужно. Их биологическая часть требует топлива. — Неужели это нельзя было «улучшить»? — без тени веселья подколол Карлос, только что вернувшийся с дежурства за раздачей. В его голосе звучала усталость и отвращение. — Можно не обсуждать синтов за столом? Аппетит портите, — сухо пресек Льюис, уставившись в свою тарелку. — Согласен, — мрачно бросил Шарль, чувствуя на себе тяжелый, оценивающий взгляд Макса. Он встретился с ним глазами на секунду, после чего синт отвел взгляд, его брови слегка сдвинулись, а палец дотронулся до козелка уха, подключаясь к внутреннему каналу связи Оракла. За их столом царила полная тишина, но по напряженным лицам и минимальным движениям губ было ясно — они так же активно обсуждали Скудерию между собой, просто делали это иначе, без лишнего шума, общаясь в своей закрытой сети. Они поели, и отряды начали строится в коридоре. Юки и Карлос остались доделывать дежурство, с грохотом собирая тарелки и приборы в посудомойки. Шарль отдал части отряда задание обойти периметр в радиусе полкилометра, некоторых поставил на дежурство, других на инвентаризацию. — Хэмилтон, Риккардо, Албон, Бьянки — со мной, — коротко бросил он, разворачиваясь к лестнице. Макс, задержался, почему-то самостоятельно погрузил свою тарелку в посудомойку, что была работа солдат. Однако, это не заняло у него много времени, чтобы он оказался у лестницы одновременно с ними. Ни слова не говоря, он присоединился к группе, став шестым. Вшестером они поднялись на пятый этаж, в командный центр. Причина их визита была проста и прописана в протоколе: синхронизация тактических карт и данных разведки лаборатории. Комнату освещал лишь яркий синий свет голографических проекторов, отбрасывающий причудливые тени на лица. В центре парила объемная карта местности с отметками предполагаемого расположения объекта «Ковчег» и известными точками активности Легиона. — Задача проста, — начал Шарль, подходя к проектору. — Нужно сверить ваши данные сканирования, Ферстаппен, с нашими картами, сделанными еще до войны. Расхождения могут указать на новые укрепления или изменения в ландшафте. Он не смотрел на Макса, обращаясь ко всем сразу. Но было ясно, что это первая по-настоящему совместная задача, где ошибка в синхронизации могла стоить кому-то жизни завтра. Льюис и Жюль молча изучали карту, Дэниел и Алекс обменивались тихими техническими терминами, загружая данные. Макс стоял чуть в стороне, его взгляд бегло скользил по голограмме, поглощая информацию с немыслимой для человека скоростью. Они работали, но атмосфера была густой, как смог за окном — каждый шаг, каждое слово давались с усилием, будто они пробивались через невидимую стену взаимного недоверия. Они погрузились в работу, и поначалу всё шло гладко. Но чем глубже они сравнивали тактические карты Скудерии, основанные на довоенных спутниковых снимках и данных геологической разведки, с актуальными данными сканирования Оракла, тем мрачнее становились их лица. Расхождения были не просто массовыми. Они были катастрофическими. — Здесь, — Льюис ткнул пальцем в голограмму, где по старым картам должен был проходить горный хребет. — Сплошная впадина. Глубина… около двухсот метров. Как будто всё просто провалилось. — Это объясняет аномалии гравитации в наших данных, — ровным голосом отметил Алекс Албон, его пальцы бесшумно летали по интерфейсной панели. — Массивные пустоты под поверхностью. Вероятно, результат химической эрозии из-за контакта «Желтого Тумана» с определенными породами. — Это ещё не всё, — мрачно добавил Дэниел Риккардо. Он выделил несколько участков на карте. — Все маршруты подхода, которые мы планировали использовать для скрытного проникновения… они либо полностью перекрыты этими провалами, либо превратились в узкие каньоны, которые Легион наверняка заминировал и прикрыл огневыми точками. Шарль молча слушал, сжимая кулаки. Каждое новое расхождение было гвоздем в крышку гроба их первоначального плана. Но главный удар обрушил Макс, который до этого работал в молчании. — Основная проблема не в ландшафте, — его голос разрезал тягостную паузу. Он вывел на главный экран схему, полученную с его глубокочастотных сканеров. — Объект «Ковчег». Его структура. На схеме старый чертеж подземной лаборатории накладывался на теперешние очертания. И они не просто не совпадали. Лаборатория, по данным Оракла, оказалась значительно больше и уходила вглубь на несколько уровней дальше, чем предполагалось. — Либо исходные чертежи были неполными, — продолжил Макс, — либо за последние двадцать лет «Ковчег» вырос. Саморасширяющаяся архитектура или подземное строительство, проведенное кем-то другим. Жюль тяжело вздохнул и откинулся на спинку стула. — Значит, все наши схемы вентиляции, коммуникаций, планы эвакуации… всё это устарело. Мы идем вслепую в лабиринт, карту к которому только что выкинули в помойку. Шарль закрыл глаза на секунду, чувствуя, как почва уходит из-под ног в прямом и переносном смысле. Он посмотрел на обновленную, чудовищно сложную карту, а затем на временную шкалу миссии, высчитанную командованием. — Перепланировка, новые разведывательные вылазки для картирования территории, разработка новых маршрутов и тактики штурма… — он произнес это больше для себя, голос был глухим от осознания масштабов провала. — Это отбрасывает нас на два месяца. Минимум. В командном центре воцарилась гробовая тишина. Два месяца. Два месяца неизвестности, где каждый день мог стать последним. Их миссия, которая казалась сложной, но выполнимой, превратилась в затяжную, изматывающую кампанию с непредсказуемым концом. Шарль с силой провел ладонью по лицу, стирая маски усталости и разочарования. Как бы ему ни хотелось побыстрее закончить этот ад, он не мог рисковать своими людьми, которые, в отличие от синтов, были смертны. — Меняем тактику, — его голос прозвучал твердо, он нахмурил брови, сосредоточенно перелистывая голографические виджеты и открывая новые документы. — С сегодняшнего дня каждая связка проводит ежедневные разведывательные вылазки. Наша цель сейчас — не просто добраться до «Ковчега», а выстроить новую, детальную карту местности. — Он посмотрел на список своих бойцов, а затем скользнул взглядом по синтам. — Необходимо, чтобы и солдаты Скудерии прочувствовали каждый метр этой земли. Без этого мы все здесь и сгнием. Макс кивнул, его пальцы уже летали по интерфейсу, внося коррективы в оперативный план. — Принято. Составлю график вылазок и секторов для сканирования. — Хорошо, — Шарль развернул карту и выделил несколько зон. — Начинаем с ближнего периметра. Первая связка — Леклер и Ферстаппен — проверяет старые туннели метро на предмет проходимости. Именно там самые большие расхождения. Вторая — Хэмилтон и Риккардо —идет на разведку каньона к востоку. Остальные — картографируют местность дальше километра вокруг базы. Данные сводим здесь каждый вечер. Он был готов закончить брифинг, но Макс выслушав, поднял голову, его взгляд был направлен на Шарля. — Нет, — произнес он ровно. — Это нелогично. Шарль замер, чувствуя, как привычное раздражение снова подступает. — Что именно? — Направлять командиров обоих отрядов в самую опасную зону, — объяснил Макс, его голос был лишен эмоций, но слова били точно в цель. — Вероятность встречи с противником или попадания в ловушку в туннелях оценивается в 67%. Потеря обоих командиров парализует операцию. Это неприемлемый риск. — Кто, по-твоему, должен идти вместо нас? — язвительно спросил Шарль. — Твои солдаты не зафиксируют безопасность местности, а мои не доверяют твоим. Это единственный способ быстро и эффективно оценить угрозу. — Логика требует разделения рисков, — настаивал Макс. — Туда должна отправиться связка Хэмилтон и Риккардо, а мы займемся каньоном. — Туннели — это ловушка, Ферстаппен! — Шарль повысил голос, ударив кулаком по столу. Голограмма вздрогнула. — Там можно застрять, там могут быть обвалы или заражение туманом! Я не пошлю туда Льюиса и Дэниела без личной проверки! — А я не позволю вам поставить под угрозу всю миссию из-за вашего желания лично лезть в самое пекло! — Впервые голос Макса тоже обрел металлический отзвук. — Ваша безрассудная храбрость — это не доблесть, это статистическая погрешность, которая ведет к провалу! В командном центре повисла тягостная тишина. Два лидера, человек и синт, стояли друг напротив друга, разделенные не только столом, но и пропастью в понимании того, что такое ответственность и цена риска. — Если ты не бережёшь своих бойцов — это твоя погрешность как лидера, — отозвался Шарль, с силой сжимая челюсти. — Здесь дело не в «беречь», Леклер. Это логика, — парировал Макс, его голос вновь обрёл ледяную монотонность, но слова были остры, как лезвие. — Подумай о том, что будут делать они, если мы вдвоём поляжем на месте. Что будет с операцией? Шарль молчал, чувствуя, как рациональность доводов Макса борется с его инстинктом командира, который не мог послать людей туда, куда не готов пойти сам. — И что тогда ты предлагаешь? — с вызовом спросил он. — Я всё равно не собираюсь давать добро на то, чтобы Риккардо и Льюис шли туда одни. — Тогда отправим четверых, — немедленно откликнулся Макс, словно у него уже был готовый план. — Трое из Скудерии и Риккардо для технической подстраховки. Им хватит. Довольно? Шарль резко выпрямился, его взгляд стал колючим. — Ты сейчас намекаешь, что твой один солдат лучше моих троих? — он сузил глаза, и в них вспыхнули опасные огоньки. Макс не моргнул. — Я намекаю, что у Риккардо есть встроенные георадары и сенсоры химического состава, которых нет в стандартном оснащении Скудерии. Он сможет обнаружить ловушки или структурные слабости, которые человек пропустит. Это не вопрос «лучше». Это вопрос специализации. Вы же сами сказали — нужно прочувствовать каждый метр. Его сенсоры — это и есть это «чувство». Шарль замер, застигнутый врасплох. Он ненавидел, когда этот синт оказывался прав. Он не мог спорить с фактами. Его гордость восставала против этого, но холодный расчёт, тот самый, которым он всегда руководствовался в бою, подсказывал, что Ферстаппен говорит здраво. — Чёрт возьми, — тихо выругался он, отворачиваясь и снова глядя на карту. — Ладно. Льюис, Джейк, Майкл и Риккардо. Первая вылазка — через час. Остальные — тоже пусть готовятся. Вопросы? Никто не возразил. Решение было принято. Но Шарль почувствовал, как в этот момент что-то надломилось в его уверенности. Он всё ещё командовал, но теперь ему приходилось оглядываться на бездушную логику машины, которая, как ни парадоксально, оказалась права. Они оперативно собрались, и перед тем как разойтись, Льюис, Майкл и Джейк подошли к Шарлю. — Не волнуйся. Нас будет трое, — ободряюще сказал Хэмилтон, кладя руку ему на плечо. — Чёртов Ферстаппен, — прошептал им Шарль, с силой захлопывая визор шлема. — Удачи. Берегите себя. — И ты, — коротко пожелал Майкл. Солдаты выстроились, отдали честь и, рассевшись по двое на техноквадроциклах, с низким гулом уехали в ядовитую желтую мглу. Шарль проводил их взглядом, а затем направился к своему квадроциклу. За его рулем уже сидел Макс. Он был без шлема, его чистый взгляд был устремлен вперед. — Ты вел конвертоплан, я сейчас, — заявил он, глядя на Шарля. — И, к слову, у меня и у моего отряда безупречный слух. Если оскорбляете, имейте достаточно совести делать это в радиусе не менее пятидесяти метров от нас. У Шарля нервно дёрнулся глаз под визором. Воздух с шипением заполнил его шлем. Абсурдность ситуации достигала пика — когда тебе о человеческой порядочности и ценностях читает лекцию синт, собранный из титана и алгоритмов. Он молча сел на сзади , сжав кулаки. Эта совместная поездка обещала быть невыносимой. Макс завел двигатель, и техноквадроцикл с низким рычанием рванул с места, набирая скорость. Они мчались в сторону туннелей, оставляя за собой облако едкой пыли. Дорога, вернее, то, что от неё осталось, была сплошным испытанием: глубокие колеи, острые выступы скальной породы и воронки, скрытые слоем ядовитого пепла. Шарля бросало на сиденье, и ему пришлось вцепиться в металлические балки под сиденьем еще сильнее, чтобы не слететь. — Тебе лучше держаться за меня, — раздался ровный голос Макса. Он повернул голову, совершенно не глядя на дорогу, но квадроцикл продолжал нестись с той же неумолимой точностью, будто управляемый автопилотом. — Дальше дорога ещё хуже. Шарль промолчал, стиснув зубы. Мысль о том, чтобы обнять этого синта, чтобы прижаться к его спине, была отвратительна. Он лишь сильнее впился пальцами в холодный металл, чувствуя, как каждую кочку отдаёт во всём теле. Он предпочёл бы вывихнутую руку, чем такую унизительную близость. Макс вздохнул, покачал головой и повернулся, сосредоточившись на дороге. Когда они наконец добрались до места, Шарль первым спрыгнул с квадроцикла на ходу, с облегчением разминая затекшие мышцы. Перед ними зиял вход в туннели заброшенного метро. Это была не просто дыра в скале, а напоминание о давно умершей технологической эпохе — где-то 3060-х годов. Огромная арка из черного композитного материала, неподвластного времени и ржавчине, но покрытая толстым слоем желтой пыли и странными минеральными наплывами, образовавшимися от контакта с Туманом. Массивные бронированные ворота, когда-то способные выдержать прямое попадание, теперь лежали искорёженными и сорванными с петель, будто их вскрыли гигантским консервным ножом. Из тёмного провала тянуло запахом влажной плесени, окисленного металла и чем-то ещё — едким и химическим, что щекотало ноздри даже через фильтры шлема. Внутри царила непроглядная тьма, изредка нарушаемая тусклым мерцанием оставшихся светящихся пигментов на стенах, отмечавших путь в подземную могилу цивилизации. Макс замер у входа и медленно поворачивал голову, сканируя каждый сантиметр искорёженного проёма, завалов и прилегающей скальной породы. Обычная, почти человеческая голубая радужка словно растворилась, уступив место мерцающему неоновому свечению. Зрачки превратились в быстро пульсирующие точки, а сетчатка заструилась потоками данных, видимыми только ему. Шарль невольно скривил губы под шлемом, наблюдая за этим зрелищем. Это было одновременно отталкивающе и впечатляюще — столь откровенное проявление его искусственной сущности. — Чисто, — наконец отозвался Макс, и так же внезапно, как и появилось, неоновое свечение в его глазах погасло. Он проморгался, и его взгляд снова стал обманчиво человеческим — ясным и голубым. Макс шагнул в темноту первым, его ботинки бесшумно ступали по запыленному бетону. Шарль последовал за ним, включив налобный фонарь. Луч света выхватывал из мрака остатки былого величия — облупившуюся плитку с логотипами давно забытых корпораций, оборванные провода, свисавшие с потолка словно лианы, и скелеты вагонов, ржавеющие на замшелых рельсах. Они двигались медленно, методично. Макс периодически останавливался, и его глаза снова вспыхивали неоновым светом, сканируя структуру туннеля на предмет скрытых полостей или структурных повреждений. — Здесь, — его голос, усиленный в шлеме Шарля, прозвучал четко. Он указал на участок стены, который выглядел неотличимым от других. — За бетоном — пустота. Толщина составляет примерно два метра. Возможно, аварийный люк или служебное помещение. Шарль кивнул, делая пометку на тактическом планшете, прикрепленном к его предплечью. Их карта постепенно обрастала новыми деталями. Так они продвигались уже около часа, углубляясь в лабиринт. Внезапно Макс замер, подняв руку в сигнале «стоп». Он присел на корточки, его взгляд устремился на пол. Шарль направил луч фонаря туда же и увидел то, что человеческий глаз мог бы и пропустить: едва заметные потертости на слое пыли, идущие перпендикулярно рельсам. — Недавняя активность, — тихо произнес Макс. Его палец указал на несколько остро пахнущих капель у основания стены. — Органический след. Кровь. Не старше сорока восьми часов. Шарль почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это значит, они были не одни в Красной зоне, туннели уже исследовались кем-то. Он перевел взгляд на Макса, и впервые за весь день в их взаимодействии не было места раздражению — лишь чистая, сфокусированная концентрация. Он кивнул. Операция только что перешла на новый уровень сложности. Едва они прошли километр вперед, как Макс резко остановился, уперев ладонь в грудь Шарля. Он показал отточенным жестом: «Вниз». Оба присели в тени развороченной колонны. Затем Макс коснулся своего уха, и Шарль содрогнулся — в его шлеме, с противным шипящим щелчком, раздался голос синта. «Мы здесь не одни.» Голос был чистым, цифровым, но он резал слух, словно сигнал с перегрузкой. Шарль поморщился, чувствуя, как за правым виском тут же заструилась тупая боль. Рация в шлемах ФИА была хронической проблемой — её дорабатывали для совместимости с внутренними каналами синтов, чьи передатчики работали на куда более высоких энергетических частотах. Для человека просто короткое соединение был сродни ультразвуковому удару по мозгам. Именно поэтому Макс до этого говорил вслух. «Две биологические цели. Сто семьдесят метров впереди, за обвалом.» — голос Макса был тихим, но каждое слово впивалось в сознание Шарля стальными когтями. Он с силой сжал рукоятку карабина, пытаясь игнорировать нарастающую пульсацию в виске. Цена кооперации оказалась ещё выше, чем он предполагал. «Можем обезвредить, но тогда вскроется, что СВЧ тоже в Красном континенте. Или можем отступить», — Макс повернулся к нему, и его цифровой голос снова пронзил мозг Шарля огненной иглой. Шарль почувствовал, как у него зазвенело в ушах, а по подбородку, под визором, потекла тёплая струйка крови. Он с трудом поднял руку в перчатке и показал дрожащими пальцами цифру два — отступление. Макс кивнул, внимательно на него смотря и вдруг его глаза, внезапно снова вспыхнув неоновым свечением, сканируя уже Шарля. Они бесшумно поднялись и так же тихо, как пришли, начали отход. У квадроцикла Макс сел за руль. Шарль с трудом взгромоздился позади, его дыхание было хриплым и прерывистым. Едва мотор завелся, Макс коснулся уха, и мучительная связь разорвалась. Тишина в шлеме показалась блаженством. — Ты в порядке? — на этот раз Макс спросил вслух, оборачиваясь. — Да, — выдавил Шарль, понимая, что от тряски его просто сбросит. Чувство стыда было мимолетным и слабым по сравнению с потребностью в опоре. Он обвил руками торс Макса, вцепившись в темно синею ткань его комбинезона, и с трудом держал прямо тяжелую, раскалывающуюся голову. — Поехали. Макс не сказал больше ни слова. Квадроцикл плавно тронулся с места, набирая скорость. На этот раз он вёл машину с почти неестественной плавностью, избегая кочек и ям. Шарль, прижался лбом шлема к плечу синта и закрыл глаза, пытаясь заглушить боль. Его тошнило, голова гудела в агонии, и каждая кочка, даже сглаженная искусственным водителем, отзывалась молотом в висках. До этого десять часов у штурвала конвертоплана, не красили ситуацию. Видимо, Макс был прав в своей безжалостной оценке человеческой выносливости. Шарль даже не заметил, как они добрались до базы. Едва квадроцикл начал сбрасывать скорость, не успев полностью остановиться, Шарль спрыгнул на землю. Он с силой дёрнул шлем, сорвал его с головы, сделал судорожный вдох отравленным воздухом, и его вырвало — сухо, болезненно, на пожелтевшую, потрескавшуюся землю. Дрожащими руками он с трудом открутил винт кислородной трубки, пытаясь вдохнуть глубже, перед тем как его скрутило во второй раз, уже с желчью. Выплюнув горечь, он снова натянул шлем и поднялся на ноги. Даже на краю, его тело, вымуштрованное годами службы, продолжало подчиняться. Макс подошёл, закинул его руку себе на плечо и обхватил за талию, взяв на себя большую часть веса. Шарль даже не оттолкнул. Годы службы научили его не быть гордым идиотом и принимать помощь, когда она необходима. А сейчас, когда нейроны в его голове дымились от чужеродных частот, кроме этого синта рядом никого не было, и у него просто не осталось сил сопротивляться. — Прости, — шёпотом, произнёс Макс, заводя его в здание и поддерживая на лестнице. Они кое-как добрались до медблока. Макс помог Шарлю снять шлем и уложил его на прохладную кушетку. Шарль лежал, закинув руку на лоб, его лицо было бледным, а дыхание — неровным. Он чувствовал как запеклась корочкой кровь под носом, на губах и подбородке. Макс стоял рядом, и его глаза на мгновение снова вспыхнули мягким голубоватым свечением, сканируя Шарля с головы до ног. — Острое нейросенсорное истощение, — Его глаза вернулись в норму. — Вызвано перегрузкой слуховой коры головного мозга высокочастотными сигналами внутреннего канала связи. Сопутствующие факторы: физическое переутомление, дегидратация и легкая гипоксия из-за несвоевременного снятия шлема в зоне. — Молодец, пять, шедевр технологического прорыва. — безжизненно отозвался Шарль. Макс достал из шкафа автоинжектор и небольшой стакан. Он подошел к куллеру и наполнил его водой, возвращаясь к кушетке. — Сейчас сделаю укол. Это поможет нервам успокоиться и восполнит потерю жидкости. — Он быстро и ловко приложил инжектор к его шее. Аппарат тихо щёлкнул. Шею пронзило быстрой болью разрывом тканей, Шарль даже не дернулся. — И тебе нужно поспать. Не несколько часов, а полноценный сон. Твоя голова сейчас похожа на перегруженный процессор. Эти частоты буквально поджарили тебе мозг. Либо мозги Шарля действительно деформировались от перегрузки, либо он и вправду услышал в ровном голосе Макса нотки сочувствия. Он с трудом приподнялся, взял стакан с водой из рук синта и допил его до дна, чувствуя, как прохлада немного проясняет сознание. Затем он поднялся на ноги, всё ещё пошатываясь. — Передай своим, — выдохнул Шарль, опираясь на спинку кушетки, — чтобы они категорически, кроме случаев острой необходимости, не пользовались этим чёртовым каналом. Макс молча кивнул. Он коснулся козелка уха, его губы на мгновение задвигались беззвучно, передавая приказ по внутренней связи. Вдруг он нахмурился и поднял глаза на Шарля, выглядя почти испуганным. Он собрал выражение лица обратно к привычному, отключаясь от связи. — Приняли. Большинство уже закончило с заданиями. Но Сайнс и Цунода обнаружили кое-что у разрушенных жилых секторов. Шарль вздохнул, готовясь к худшему. — Легион? — Нет, — Макс снова тактично подставил плечо, помогая Шарлю двигаться к выходу из медблока и поддерживая его на лестнице. — Именно живность. Странную смесь из недособаки, оленя и... человека. Шарль, услышав это, споткнулся на ступеньке, и их обоих понесло вниз по крутому лестничному пролёту. Они пролетели несколько ступеней, больно ударяясь о выступы, прежде чем Максу удалось вцепиться в перила, резко остановив их падение. Шарль, благо, успел сгруппироваться, но при этом сильно ударился плечом о стену. Чего нельзя было сказать о левой руке Макса, которая всё ещё держала его за локоть, придерживая. Она была вывернута под неестественным, пугающим углом от ступенек. На его обычно невозмутимом лице на мгновение мелькнуло что-то, похожее на боль. Макс отпустил перила, и с тихим шипением вправил кисть на место. Кожа вокруг сустава набухла, став синеватой. Шарль, наблюдая за этим, почувствовал, как его затошнило с новой, дурной силой. Он грузно опустился на ступеньки, его лицо позеленело. — Повтори, что ты сказал, — тихо, с нескрываемым испугом попросил он, глядя на Макса поверх колен. Макс сделал короткий, прерывистый вдох — звук, который Шарль от него ещё не слышал. Его голос, когда он заговорил, был на полтона выше и чуть менее ровным, чем обычно. — Связка Цунода-Сайнс обнаружила неопознанного мутанта, — произнёс он, и в его глазах читалась та же тревога, что и у Шарля, лишь приглушённая холодной логикой. — Обезвредили, упаковали и везут сюда для исследований. Шарль отчаянно вцепился в собственные волосы, не стесняясь, что теряет лицо майора и командира. Эта новость была хуже, чем засада Легиона. Легион был известным, осязаемым злом. А это было нарушением самих основ. За все годы Великого Удушья они сталкивались с мутациями. Жёлтый Туман калечил и изменял флору и фауну, но это были уродливые, но естественные процессы — многоногие насекомые, слепые грызуны с лишними парами легких, ядовитые растения. Всё это было ужасно, но укладывалось в рамки экологической катастрофы. Мутации в природе почти всегда приводили к быстрой гибели, это был биологический тупик. Но гибрид собаки, оленя и человека? Это было нечто иное. Это говорило о том, что туман научился не просто убивать или калечить, а перемешивать. Что он мог встраивать человеческую ДНК в других существ, стирая границы между видами. Это был кошмар на генетическом уровне, подтверждение того, что катастрофа зашла дальше, чем кто-либо мог предположить. Шарль отчаянно молился, чтобы то, что нашли его солдаты, было просто чудовищным уродством, а не химерой, связанной с человеком. Потому что в противном случае это означало, что они сами, люди, стали частью этого безумного генетического коктейля. — Куда мы попали... — прошептал он, и в его голосе звучал не просто страх, а глубокий, экзистенциальный ужас. Макс молча протянул правую, неповреждённую руку, помогая Шарлю подняться на ноги. В его обычной сдержанности теперь читалось не отчуждение, а общее, пугающее понимание. Они столкнулись с чем-то совершенно новым, и ни один протокол ФИА не был к этому готов. — Если их догадка подтвердится... нам придется вызывать подкрепление, — растерянно, почти по-детски, проговорил Шарль, всё ещё цепляясь за последнюю соломинку отрицания. Хватка Макса на его талии внезапно сжалась, став почти болезненной. Синт на мгновение прикрыл глаза, словно отгораживаясь от неизбежного. Когда он вновь открыл их, в них читалась ледяная, безрадостная ясность. — Юки провёл первичное сканирование на месте, — его голос был глухим и плоским, не оставляющим пространства для иллюзий. — Это не догадка, Шарль. Внутри у Шарля что-то треснуло. Последний бастион надежды рухнул, погребя под обломками привычную картину мира. Это уже была не просто миссия по захвату объекта. Они оказались в эпицентре чего-то чудовищного, чего-то, что могло переписать само определение человечности. Шарль и Макс вернулись в каюту с каменными лицами. Молча они сняли комбинезоны и облачились в свою повседневную форму. В тишине резко пропищали комлэнсы на их запястьях — сигнал от Льюиса и Серхио, капитанов: оба отряда в сборе и ждут их на пятом этаже. Шарль, испытывая острое желание просто рухнуть на кровать и стереть этот день из памяти, как страшный сон, глубоко вздохнул. Оттолкнувшись от косяка, он, уже самостоятельно, цепляясь за перила, стал подниматься на верхний этаж. Все солдаты стояли с напряженными, мрачными лицами. Видимо, слухи уже разнеслись. Даже синты из Оракла стояли необычно скованно, некоторые поджимали губы, другие смотрели в пол. Воздух был густым от непроговоренного ужаса. — Ровняясь. Смирно, — устало скомандовал Шарль и провел рукой по комлэнсу, вызывая голографический список с данными и навыками бойцов Оракла. Своих он знал как пять пальцев, а сейчас ему приходилось вчитываться в чужие имена и специальности. — Солдаты Скудерии Феттель и Мартин — два шага вперед. Двое его людей четко вышли из строя. Шарль продолжил листать, пока не нашел то, что искал — квалификацию в биологии и лабораторных исследованиях. — Солдаты Редбулл Цунода и Дюнн — два шага вперед. Четверо солдат, двое людей и двое синтов, теперь стояли перед ним, вытянувшись в струнку. — Вы назначаетесь в отряд экстренного анализа. Ваша задача — разобрать мутанта, изучить и выдать отчет. Дедлайн... — Шарль вздохнул. Времени не было. — Шесть утра. Бегом к выполнению. Четверо отдали честь и быстрым шагом вышли в коридор, направляясь к тесной комнате-лаборатории, изначально предназначенной для обслуживания синтов и теперь наскоро переоборудованной под нужды всей группы. Шарль сжал переносицу, чувствуя, как нарастающий звон в ушах сливается с тяжестью в груди, но продолжал стоять прямо. — Остальные дежурят на ночь. Четверо снизу, четверо сверху. Каждые два часа меняетесь. Вольно, — ровным, командным голосом объявил он и уже развернулся, чтобы уйти, но его остановила рука Оливера на плече. — Майор... то есть, Шарль. Вы в порядке? — спросил Берман, его голос дрогнул от беспокойства. Шарль обернулся и снисходительно, по-отечески похлопал самого молодого бойца отряда по плечу. — В полном. Иди отсыпайся, пока есть возможность. Он бросил последний взгляд на Макса, который уже зачитывал ровным голосом график дежурств, и направился в каюту, чувствуя вес каждого шага. Ему нужно было ненадолго закрыть глаза. Хотя бы на час.