Ферма Чемпионов

Сайленс Судзука не помнила, как оказалась в коневозе. Её последнее воспоминание – падение на повороте, крики трибун, запах собственного пота, смешанный с железным привкусом крови на губах. Потом – укол в шею, вспышка боли и темнота. А теперь вот этот тёмный с решётчатыми окнами, сквозь которые пробивался тусклый свет фонарей, чувствовался запах бензина и женского страха. Слева от неё прижалась к стене дрожащая шатенка с забинтованной левой ногой. В другой части две блондинки шептались, цепляясь друг за друга руками: "Говорят, в Хайленде новых кобыл тренируют, наказывая электричеством..." – "Нет, это старый метод, сейчас просто..." Их голоса прервались, когда снаружи раздался скрип ворот. Судзука ощутила, как по её спине пробежал холодный пот. Прямо напротив сидела рыжая девушка. Их взгляды встретились, и незнакомка вдруг резко дёрнула головой в сторону окна – там, в промозглом рассвете, обозначились силуэты массивных ворот с коваными шипами. "Это не тренировочный лагерь", – прошептал кто-то сзади. В нос ударил новый запах – густой, тёплый, животный. Это не были запахи дорожной пыли стадиона или лавки с мазями для мышц. Это пахло жизнью – свежескошенным сеном, парным молоком от только что подоенных кобыл и чем-то ещё... мускусным, диким. Судзука непроизвольно расширила ноздри, её лошадиные уши дрогнули и развернулись вперёд, улавливая звуки топота копыт за тонкой стеной фургона. Шатенка слева вдруг застыла, её глаза округлились, а дыхание стало частым и поверхностным. Судзука поняла – она тоже почуяла. Этот специфический, острый запах жеребцового пота, смешанный с чем-то первобытным, заставил девушек-пони инстинктивно прижаться друг к другу. Даже блондинки перестали шептаться, их хвосты нервно подрагивали, а пальцы вцепились в подолы юбок. Рыжая метнула взгляд на Судзуку, её глаза в полумраке вспыхнули янтарным огнём. В этот момент фургон резко дёрнулся, и его задние двери с грохотом распахнулись, залив салон слепящим утренним светом. На фоне солнца вырисовывались две фигуры: сгорбленный старик с тростью, от которого несло перегаром даже на расстоянии, тощий паренёк с хищной ухмылкой. Старик Трэвис медленно провёл языком по желтым зубам, оценивающе оглядывая новых кобылок. Ветер донёс до Судзуки его голос - хриплый, пропитанный дымом: "Этих в третью секцию." Тодд был с хлыстом. Он заставил девушек идти вперёд, сам же шёл сзади, время от времени щёлкая плетью у самых ног шатенки, заставляя её подпрыгивать от каждого звука. Его глаза, масляные и голодные, скользили по их спинам, останавливаясь на каждом изгибе бёдер, каждом нервном подрагивании хвоста. "Шаг вперёд, кобылки, шаг вперёд," – его голос звучал как заевшая пластинка, монотонно и назойливо. Судзука почувствовала, как воздух сгустился вокруг неё — запах жеребцов стал почти осязаемым, пропитывая её одежду, кожу, волосы. Её уши дрожали, улавливая далёкое ржание, стук копыт о деревянные перегородки и тяжёлое дыхание где-то справа, за высоким забором. Она не могла видеть их, но знала — они там. Их мускулы напряжены, ноздри раздуты, глаза горячие и чёрные, как уголь. Конюшня встретила девушек прохладной полутьмой и запахом свежего сена, но это была лишь тонкая маскировка. Тодд толкнул её в бокс с деревянными стенами, где уже ютились три другие девушки-пони. Их глаза блестели в темноте, как у загнанных зверей. "Осмотр завтра в четыре," — бросил он, щёлкнув хлыстом по косяку, оставляя в воздухе запах кожи и угрозы. Как только мужчины ушли, шатенка упала на колени, её рыдания разрывали тишину, как когти. "Нас убьют..." — её шёпот был мокрым от слёз, пальцы впились в собственный хвост, выдёргивая клочья шерсти. Блондинки прижались друг к другу, их уши прижаты, хвосты дрожали между ног. Даже рыжая девушка сжалась в углу, обхватив колени. Только Судзука оставалась неподвижной, прижавшись спиной к стене. Тодд ворвался на рассвете, даже не постучав. Его сапоги гулко ударили по деревянному полу, а хлыст свистнул над головами девушек. "Подъём, шлюхи!" — его смех был слишком громким, слишком радостным. Шатенку вытащили первой, она споткнулась о порог, и Тодд тут же дёрнул её за волосы, прижав к себе. Судзука видела, как его пальцы впились в грудь девушки, как он прошептал ей что-то на ухо, отчего та побелела. Они шли по коридору, освещённому тусклыми лампочками, мимо дверей с щелями — оттуда доносились всхлипы, стон, а иногда — влажное хлюпанье. Ветеринарный кабинет оказался маленькой комнатушкой с кафельным полом и металлическим столом посередине. Запах хлорки перебивал всё остальное, но не мог заглушить следы прошлых "осмотров" — тёмные пятна на стенах, намёк на что-то липкое под столом. Тодд стоял у двери, скрестив руки, наблюдая, как ветеринар — сутулый мужчина с потухшими глазами — методично ощупывал каждую. Он молча проверял зубы, раздвигал ноги, тыкал пальцами внутрь, мерял ширину бёдер. Блондинки плакали беззвучно, слёзы капали на холодный металл. Когда очередь дошла до Судзуки, ветеринар задержался дольше обычного. Его пальцы, грубые и холодные, скользили по её внутренней стороне бёдер, заставляя мышцы непроизвольно сжиматься. "Следов нет. Хорошая кобыла," — пробормотал он, но Тодд перебил: "Раздень её полностью. Посмотрим, что скрывает наша звёздочка."

***

Вода в душевой была ледяной, но Судзука не дрогнула. Где-то рядом рыдала шатенка — её мыли щёткой с жёсткой щетиной, оставляя красные полосы на коже. Судзука стояла под струёй воды, ощущая, как её рыжие волосы слипаются, как вода стекает по спине, смешиваясь с грязью и остатками макияжа. Тодд не отходил ни на шаг, его глаза скользили по её телу, изучая каждый изгиб, каждую родинку. "Стой смирно," — приказал он, внезапно шагнув вперёд. Его руки схватили её грудь, пальцы впились в мягкую плоть, сжимая так, что боль пронзила до самых сосков. "Неплохо," — прошептал он, горячим дыханием обжигая её шею. — "Но ты станешь ещё лучше." Дверь распахнулась с грохотом, и Трэвис вошёл, опираясь на трость. Его глаза, мутные от алкоголя, скользнули по голым девушкам, но остановились на Тодде. "Опять заигрался, щенок?" — хрипло засмеялся он, резко давая помощнику подзатыльник. Тодд зашипел, как кошка, но тут же прогнулся под тяжёлым взглядом старика. "Я сам был таким," — Трэвис потянулся к фляге у пояса, отхлебнул и вытер рот рукавом. — "Нетерпеливым. Но ферма — не бордель. Здесь кобыл готовят, а не портят." Он медленно подошёл к Судзуке, его пальцы, шершавые, как наждак, подняли её подбородок. "А эта — особенная. Чемпионка. Её кровь нужна чистой." Шатенка вдруг затряслась. Её голос прорвался сквозь спазмы — тонкий, как треснувший колокольчик: "Что это за место?! Где мы?!" Она схватилась за голову, ногти оставили красные полосы на коже. Трэвис медленно повернулся к ней, его лицо расплылось в улыбке, обнажив почерневшие зубы. Он сделал шаг вперёд — и шатенка отпрянула, ударившись о стену. "Ферма, девочка," — прохрипел он, запах перегара окутал её лицо. — "Здесь делают чемпионов. А ты... ты станешь их матерью. Разве не прекрасно?" Судзука не успела понять, почему её собственные губы разомкнулись. "Оставьте её!" — её голос прозвучал резко, звонко, как удар хлыста по тишине. И тут же Трэвис двинулся к ней. Его рука мелькнула в воздухе — ладонь, шершавая и твёрдая, словно кора, со свистом рассекла пространство перед её лицом и обожгла щёку огненной болью. Судзука не закричала. Она только услышала, как её собственные уши хлопнули, прижавшись к голове, а в ноздри ворвался запах его кожи — табака, пота и чего-то прогорклого, старого. Шатенка затихла, её глаза округлились до предела, будто она увидела не просто пощёчину, а предвестие чего-то худшего. Трэвис наклонился к Судзуке, его дыхание обжигало её лицо, смешиваясь с кровью, выступившей на губах от удара. "Ты что, думаешь, дура?" — прошипел он, и его пальцы вцепились в её подбородок так, что кости хрустнули. "Здесь героям место только на плакатах. А ты... ты теперь инкубатор." Двери душевой распахнулись, и внутрь вкатили тележку с грубо сложенной одеждой — белые рубашки с короткими рукавами, юбки из тонкой ткани, которые не доходили даже до середины бедра. Тодд, всё ещё красный, швырнул комплект в лицо девушке. "Одевайся, мразь," — бросил он Судзуке. Судзука натянула рубашку — грубая ткань скрипела на мокрой коже, а юбка едва прикрывала бёдра, оставляя ощущение голой уязвимости. Из коридора донёсся визг шатенки и глухой удар. Тодд вернулся с металлическим трафаретом и банкой краски. "Номер 437," — пробормотал он, схватив ближайшую блондинку за руку. Девушка вскрикнула, когда холодная краска коснулась её плеча, образуя цифры, которые уже никогда не смоются. Судзука прикусила губу — если этот номер больше четырёхсот, значит, здесь, в этом аду, уже сотни таких же, как они. Рыжая получила номер 438. Краска стекала по её руке, как кровь. Когда очередь дошла до Судзуки, Тодд ухмыльнулся. "439. Почти юбилей." Его пальцы слишком долго скользили по её влажной коже, прежде чем трафарет впечатал цифры в плоть. Краска пахла химией и унижением. Солнце било в глаза, когда их выгнали во двор. Судзука щурилась, но её лошадиные уши уже ловили звуки — тяжёлое дыхание, фырканье, нервное биение копыт о землю. Жеребцы стояли за забором из толстых дубовых досок, но она чувствовала их взгляды сквозь щели — горячие, дикие, голодные. Старик развалился на скрипучем деревянном кресле, потягивая из фляги, пока Тодд водил перед ними хлыстом, как метрономом. "Вы — мусор," — Трэвис плюнул между её ног, коричневая слюна впилась в пыль. — "Но ваши матки ещё чего-то стоят." Он махнул рукой в сторону загонов, где кобылы мирно щипали траву. "Они — фабрика. А вы... вы будете элитой. Пока не сломаетесь." Его грязный ноготь ткнул в сторону самого мощного жеребца — гнедого гиганта с шрамами на боках. "Говорят, он сломал таз у кобылы в прошлом году. Надеюсь, у вас кости крепче." Судзука почувствовала, как рыжая рядом с ней задрожала, её ноздри раздулись, втягивая запах жеребцов — тёплый, густой, как патока, с кисловатыми нотками возбуждения. Блондинка слева зашептала молитву, но Тодд резко дёрнул её за волосы. "Молиться будешь, когда он будет тебя покрывать," — его смешок перешёл в кашель, когда Трэвис шлёпнул его по затылку. Старик медленно прошёлся перед строем, его трость оставляла следы в пыли. "Видите их?" — он кивнул в сторону жеребцов, где гнедой гигант уже бил копытом, вырывая куски земли. — "Они — ваше будущее. Их сперма — золото и ваш смысл жизни." Он внезапно схватил рыжую за хвост, заставив её вскрикнуть. "Но если через три цикла пусто..." — его свободная рука провела по горлу, — "мясорубка ждёт. Колбаски из бывших чемпионок... хрустящие." Блондинка с номером 437 упала на колени, её пальцы впились в песок. "Нет... нет, пожалуйста!" — её голос разбился о стену жеребцового ржания за забором. Тодд закатился в истерике, хлопая себя по бёдрам, словно это была самая смешная шутка в мире. Его хлыст взметнулся, оставив красную полосу на её спине через тонкую рубашку. Судзука почувствовала, как её собственные ноги начали дрожать, но не от страха — мышцы помнили ритм бега, импульсы стартовых колодок, когда земля буквально горела под копытами. Теперь эта земля пахла навозом и отчаянием. Трэвис медленно поднял руку, и двор внезапно погрузился в тишину, будто кто-то выключил звук у всего мира. Его глаза, мутные и жёлтые, скользнули по каждой из них. "Ваши стадионы — здесь," — он плюнул к их ногам. — "Ваши трибуны — это стойла. Ветер донёс запах хлорки и формалина, когда ветеринар вышел из конюшни, его потрёпанные сапоги шаркали по пыли. Он держал папку, она дрожала в его руках, пока он бормотал что-то Трэвису на ухо. Старик застыл, его лицо искривилось в ухмылке, обнажая отсутствующие коренные зубы. "Ну что, кобылки," — его голос раскатился по двору, как гром перед бурей, — "ваши имена теперь только на табличках над стойлами. Бегать вы больше не будете. Только ноги раздвигать и рожать." Он швырнул папку в пыль, и листы разлетелись, обнажав цифры и графики, среди которых ярко выделялся один красный штамп — "НЕФЕРТИЛЬНА". Ветеринар отвернулся, его пальцы судорожно теребили пуговицу халата, когда Трэвис пнул бумаги в сторону блондинок. "У одной из вас завод встал." — он хрипло засмеялся, наблюдая, как девушки инстинктивно прикрывают животы руками, — "но мы это исправим. У нас есть специальные... стимуляторы." Его взгляд упал на бледную как мел блондинку с номером 437 — та вдруг затряслась, будто по ней пробежал электрический разряд. Две руки схватили её за плечи, прежде чем она успела отпрянуть. Тодд волоком потащил её к ржавому металлическому креслу с ремнями вместо подлокотников — конструкция напоминала гинекологическое кресло, только с дополнительными манжетами для лодыжек. "П-прекратите!" — её вопль превратился в визг, когда ремни захлопнулись вокруг её тонких запястий, а Трэвис лично затянул ремень на её горле, оставив ровно столько пространства, чтобы она могла дышать, но не кричать. Ветеринар достал шприц с мутной жидкостью, игла блестела под солнцем, как серебряный клык. "Это экстракт гипофиза жеребца," — прошептал он, больше себе, чем ей, — "вызовет течку за сорок секунд." Когда игла вошла в шею, сначала было только холодное жжение. Потом — волна, как будто кто-то влил в её вены расплавленный металл. Блондинка с номером 437 задергалась в кресле, её глаза выкатились, а изо рта вырвался звук, не похожий ни на что человеческое — нечто среднее между ржанием и стоном. Судзука видела, как её ноги начали дёргаться в конвульсиях, как юбка задралась выше живота, обнажая кожу, покрывающуюся тонкой плёнкой пота. Запах ударил в нос — сладкий, густой, как перезрелые фрукты, с кисловатым оттенком возбуждения. Даже жеребцы за забором заволновались, один из них встал на дыбы. — Прекрасный урок, не правда ли? — Трэвис прошествовал перед остальными, его трость оставляла в пыли зигзаги, как след змеи. — Видите, что бывает, когда кобыла отказывается слушаться природы? — Он ткнул пальцем в сторону блондинки, у которой теперь из уголков рта стекала слюна, а глаза стали стеклянными, зрачки расширились до чёрных бездн. — Течка — это дар. А без дара вы просто мясо. — Его голос стал тише, почти ласковым, когда он наклонился к рыжей, проводя грязным ногтем по её щеке. — Ты же не хочешь, чтобы тебя пустили на колбасу, правда? Между ног блондинки уже блестела прозрачная нить, тянущаяся к земле, как паутина. Ветеринар потянулся к металлическому шкафу, но Тодд перехватил его руку, выхватывая шприц без иглы. Жидкость внутри была мутно-белой, густой. "Я сам, старик," — его голос дрожал от возбуждения, когда он сжал колено блондинки одной рукой, а другой направил широкий наконечник шприца между её дрожащих бёдер. "Д-дайте... мне его!" — её голос сорвался на визг, когда шприц коснулся её. Тодд застыл, его перекошенное лицо отражало шок — никто не ожидал, что именно её инстинкты перебьют страх. Пальцы блондинки впились в ремни, её таз дернулся вперёд, хвост задрожал, как проволока под током. "Пожалуйста.. скорее!" — её глаза теперь были полностью чёрными, а язык свисал изо рта влажным розовым лоскутом. В воздухе витал запах — сладкий, как забродившее яблоко. Тодд засмеялся — резко, нервно, и ввёл содержимое шприца одним резким движением. Блондинка взвыла, её спина выгнулась так, что позвоночник хрустнул под кожей. Ветеринар отвернулся, но Судзука видела, как между её бёдер заструилось что-то белое, смешиваясь с прозрачной жидкостью. "Ох уж эти синтетические гормоны," — прошептал старый врач, но его слова потонули в ржании жеребцов. Они били копытами, ломая доски забора, их глаза горели красным в солнечном свете. Трэвис стоял, опираясь на трость, его жёлтые зубы обнажились в гримасе, которую можно было принять за улыбку. "Вот это я понимаю — энтузиазм!" — он хлопнул Тодда по спине, заставив того кашлять. Его пальцы сжали плечо помощника, когда блондинка начала биться в конвульсиях. "Видишь, мальчик? Вот как должна выглядеть настоящая кобыла в охоте." Он провёл языком по губам, наблюдая, как её живот начал пульсировать, словно внутри что-то живое уже боролось за место. Двор внезапно наполнился криками, но не от блондинки — рыжая метнулась вперёд, её хвост мелькнул как пламя, прежде чем Тодд успел схватить её за волосы. "Нет, нет, нет!" — её голос взрывался, уши прижались, а глаза бешено метались по двору. Трэвис лишь засмеялся и махнул рукой, позволяя Тодду волочь её обратно. Судзука почувствовала, как её собственные ноздри расширились, втягивая запах страха — теперь он был везде, пропитывая кожу, волосы, даже воздух. Её глаза скользнули в сторону забора, где жеребцы били копытами, их мускулы напряжены под гладкой кожей, ноздри раздуты. Один, белый жеребец с шрамами на крупе, уставился прямо на неё, его чёрные глаза горели, словно угли. Она почувствовала, как мурашки пробежали по её спине, но не от страха — что-то глубже, животное, заставило её мышцы напрячься. Тодд щёлкнул хлыстом над головами девушек, заставляя их вздрогнуть. "Двигаемся, кобылки," — его голос был липким, как испарина на спине. Он повёл их вдоль ряда низких зданий, где из узких окон доносились звуки — где-то тихий плач, где-то монотонное покачивание, словно кто-то ритмично бился головой о стену. Судзука заметила таблички над дверьми: "Новички", "Пустые", Племенные кобыли". Последнее здание было больше других, его стены покрыты странными пятнами — ржавыми, желтоватыми. Двор для малышек оказался странно ярким местом. Трава здесь была словно искусственно зелёной, а по периметру стояли цветные фигуры лошадей. Их "разминка" выглядела как извращённая пародия на гимнастику — десятки девочек-пони на ярких ковриках, выгибающих, будто пытаясь показать невидимому жюри каждый изгиб позвоночника. Коуч — полная женщина в слишком тугом корсете — ходила между рядами, её трость то и дело тыкала в животы, проверяя, достаточно ли напряжены мышцы. "Хорошая кобылка!" — её голос звенел фальшивой сладостью, когда она остановилась перед русоволосой малышкой, чья спина дрожала от напряжения. Девочка заулыбалась, её конский хвост завилял, как у щенка. Тодд застыл у забора, его пальцы бессознательно сжали прутья так, что костяшки побелели. Его глаза — стеклянные, расширенные — не отрывались от группы самых юных, тех, что едва доходили до его пояса. Одна, с каштановыми кудрями и веснушками на носу, делала мостик, её тонкая рубашка скользнула вверх, обнажая бледную кожу живота. Тодд проглотил слюну; его шершавый язык проскользнул по потрескавшимся губам, оставив влажный блеск. В кармане его брюк что-то заметно дернулось. Он резко отвернулся, почти спотыкаясь, и пошёл вдоль тропинки, ведущей к длинному бараку с табличкой "Племенные кобылы". Здесь воздух был гуще — пахло молоком. Первая стойло открылось, и оттуда вышла девушка с округлым животом, её уши шевельнулись при виде новоприбывших. "Привет, сёстры," — её голос звучал как колокольчик, слишком звонкий для этого места. Она погладила живот, улыбаясь так, будто носила не плод, а медальон. За ней ещё несколько беременных потянулись к решётке, их хвосты раскачивались в такт шагам, будто они маршировали на параде. Одна даже протянула руку к Судзуке, но та отпрянула — пальцы незнакомки пахли молоком и чем-то сладким, вызывая тошнотворное ощущение праздника в аду. Дальше по коридору другая сцена — девушка с номером 112 прижалась к углу, её живот едва заметен под рубашкой. Когда Тодд прошёл мимо, она вжалась в стену, как будто пыталась раствориться в штукатурке. Её глаза, широкие и влажные, метнулись к Судзуке с немым вопросом: "Ты тоже...?" Пятна засохшей слизи блестели на её бёдрах, а между ног виднелись красные полосы — следы грубого мытья щёткой. Она ничего не сказала, только закрыла лицо руками, когда Тодд бросил в её сторону взгляд, полный раздражённого желания. В дальнем конце зала, за стеклянной перегородкой, светилось чистое помещение с белыми стенами. Там девушки в свободных халатах качали младенцев с лошадиными ушками. Одна, с номером 89 на плече, кормила грудью малыша. Её глаза были пустыми, как выгоревшие угли, но губы шевелились в беззвучной колыбельной. Запах здесь отличался — не металлом и хлоркой, а тёплым молоком и детским мылом. Это была иллюзия нормальности, витрина для проверяющих. Тодд щёлкнул пальцами перед лицом Судзуки, прерывая её взгляд. "Не волнуйтесь, кобылки," — его голос звучал почти доброжелательно, если бы не скрипучая нотка насмешки. Он провёл рукой по воздуху, будто рисуя дугу. "Кормить детей вам предстоит всего две недели." Его палец ткнул в сторону стекла, где девушка с номером 89 как раз перекладывала младенца в пластиковую колыбель. "Потом их заберут на доращивание. А вам... вам дадут передышку." Он ухмыльнулся, обнажая жёлтый клык. "Ровно до следующей течки."

***

Судзука оказалась в стойле номер пять. Тодд толкнул её внутрь с такой силой, что её колени ударились о деревянный пол, оставив красные отметины на бледной коже. Бренди встретила её первая — высокая блондинка с карими глазами, её живот уже слегка округлился, но это не мешало ей развалиться на соломенной подстилке с вызывающей грацией. "А вот и новенькая кобылка," — её голос звучал хрипло, словно после долгого смеха, а пальцы лениво крутили прядь волос. На её левом плече блестел номер 42, выжженный так глубоко, что шрам напоминал тавро. Конфетти сидела в углу, её голубые глаза расширились при виде Судзуки, а руки инстинктивно обхватили живот, где под тонкой рубашкой угадывались движения будущего ребёнка. "Ты... ты спортивная?" — её шёпот был едва слышен, но Судзука успела кивнуть, прежде чем девушка закусила губу и отвернулась, её уши нервно подёргивались. Воздух здесь был гуще у её угла — пахло молоком, словно она уже готовилась к материнству. Вельвет лежала на спине, её чёрные волосы раскинулись по соломе, а красные глаза сверлили потолок с таким ненавистным напряжением, что казалось, она могла бы прожечь в нём дыру. Её пальцы сжались в кулаки, когда за стеной раздался рёв жеребца — знакомый звук, от которого её беременный живот дёрнулся в странном спазме. "Я здесь не останусь." Мозаика сидела, поджав колени к груди, её черно-белые пряди слипались от пота. Она не смотрела на новенькую, только шептала что-то себе под нос, ритмично качаясь взад-вперёд. Её руки обхватывали живот, где под кожей не было желанного движения — только пустота, которую Тодд называл её "недостатком". "Они приведут его снова сегодня вечером," — её шёпот был больше похож на скрип ржавых петель. — "Рыжего... Он кусается." Бренди закатила глаза и потянулась, демонстрируя округлый живот, будто это был трофей, а не приговор. "Первые три месяца я билась головой об стены," — её голос звучал странно весело, будто она рассказывала анекдот. Пальцы скользнули вниз, поглаживая рубец на внутренней стороне бедра — след от кандалов. — "А потом привели Гнедого. Он сломал две перекладины в станке, пока брал меня." Её язык облизал губы, словно вспоминая вкус. "После этого... ну, тело само знает, чего хочет." Конфетти прижала ладони к животу, её голубые глаза стали мокрыми, но не от страха. "Я родилась здесь," — она указала на крошечный шрам за ухом — тавро с цифрой "371". — "Мама была племенной кобылой из Германии. Когда течка началась в двенадцать, дядя Трэвис сказал, что я созрела." Её пальцы вдруг оживились, рисуя в воздухе формы. "Мой малыш сейчас вот так пинается — будто бежит уже во сне." Вельвет резко перевернулась на бок, её чёрный хвост дернулся, как плеть. "Меня привезли после падения на финишной прямой," — она протащила ладонь по бедру, где шрам ткался, как паутина. Голос её дрогнул на слове "финиш", будто это было ругательство. В тени её зрачки сузились в вертикальные щёлки — на секунду она выглядела совсем как дикая кобыла. "Они привели того вороного ублюдка в первую же ночь. Я выбила ему зуб. На следующий день мне связали ноги." "Здесь не так страшно," — беременная шатенка провела рукой по животу, и странная улыбка осветила её лицо. "Я помню свою первую случку. Дядя Трэвис дал мне леденец после." Она замолчала, её пальцы впились в живот, когда ребёнок резко пнулся. "Иногда они разрешают мне гладить отказных новорождённых. У них такие мягкие ушки..." Мозаика вдруг зашевелилась, её черно-белые волосы слиплись от пота на лбу. "Мои родители меня продали," — её голос звучал тихо, будто она только что проснулась. Она провела пальцем по старому шраму на внутренней стороне бедра — там виднелись следы от кандалов. "Сказали, что я слишком худая для скачек. Привезли сюда в день тринадцатилетия." Её пальцы дрожали, когда она потянулась к пустому животу. Звук приближающихся шагов заставил всех замолчать. Тодд вкатил тележку с блестящими инструментами — пластиковые трубки, шприцы с толстыми наконечниками, бутылки с мутной жидкостью. "Время для нашей маленькой неудачницы," — его дыхание стало тяжёлым. "Они проверяли меня... внутри," — Мозаика шёпотом призналась Судзуке, пока Тодд возился с аппаратом. Её пальцы дрожали, когда она показала на живот — там, под тонкой кожей, виднелись синяки от предыдущих попыток. "Говорят, матка... отторгает." Вельвет фыркнула, её красные глаза сверкнули: "Потому что ты ещё щенок. Твои кости даже не сформировались." Тодд наклонился с шприцем с острым кончиком, наполненной мутной жидкостью. "Расслабься, крошка," — он хрипло засмеялся, когда Мозаика зажмурилась, её тело напряглось. Игла вошла в живот ниже пупка, и девушка застонала. Тодд наблюдал, как её зрачки расширяются, становясь чёрными, как у ночной кобылы, а из уголков рта стекает слюна. "А теперь... марш!" — он дёрнул её за хвост, таща к двери, забыв запереть её за собой. Судзука прижалась к стене, пока звуки их шагов удалялись по коридору — Тодд что-то бормотал, его голос дрожал от возбуждения, а Мозаика шла, спотыкаясь, её ноги двигались механически, словно на кукольных нитках. Рыжая девушка скользнула за ними, её ноги почти не шумели по деревянному полу. Запах ударил в нос — спермы, хлорки. Двор оказался залит вечерним солнцем, но Судзука заметила его сразу — загон из грубых досок посередине, обнесённый колючей проволокой, будто клетка для зверя. Тодд уже тащил туда Мозаику, её ноги подкашивались, будто налитые свинцом. Устройство выглядело механическим чудовищем — металлические скобы вырвались из земли с хриплым скрежетом, обнажая станок с ремнями и кожаными манжетами. Винты конструкции скрипели, поднимаясь ровно на высоту крупа взрослого жеребца. Тодд, пыхтя, закреплял последний ремень между её бёдер, его пальцы скользили по внутренней стороне её дрожащих ног. Судзука почувствовала, как её собственная спина прижалась к стене конюшни, но вдруг кожа её шеи встретилась с чем-то холодным и шершавым — тростью Трэвиса. "А ну-ка, глазки шире, чемпионка," — его дыхание пахло табаком и прогнившим мясом, когда он пригвоздил её подбородок к дереву, заставляя смотреть прямо на загон. Внезапный рёв сотряс воздух — рыжий жеребец врывался на площадку, его копыта взбивали землю, а глаза, чёрные и блестящие, как нефть, нашли Мозаику мгновенно. Она забилась, но станок лишь сильнее впился в её бёдра, подставляя под точный угол наклона. Её крик был сдавленным, словно из глубин лёгких, когда устройство развело её ноги шире, обнажая розовую, дрожащую плоть. Трэвис засмеялся прямо в ухо Судзуке: "Видишь, как наши девочки становятся племенными кобылами?" Его ноготь, жёлтый и неровный, впился в её щёку, указывая на рыжего жеребца, который уже встал на дыбы, его член — толстый, с прожилками — пульсировал в предвкушении. Запах ударил по ноздрям Судзуки — это был не просто феромон, а что-то химически резкое, синтетическое, что заставляло её собственный желудок сжиматься. Мозаика закатила глаза, её белки теперь казались красными от лопнувших капилляров, а слюна текла струйкой по подбородку на деревянные доски станка. Рыжий жеребец обнюхал её промежность, его горячее дыхание заставляло кожу девушки покрываться мурашками, а потом — резкий укус в бедро, оставляющий багровый полумесяц. Она заскулила, но её тело уже реагировало против воли — мускулы живота дрожали, готовые принять. Шлепок кожи о кожу раздался, когда жеребец встал на задние ноги, его передние копыта по обе стороны от Мозаикиной талии впились в дерево, оставляя глубокие царапины. Она закричала — не слова, а один протяжный стон, когда рыжий внезапно вонзил зубы ей в плечо, фиксируя положение, будто дикий хищник перед убийством. Капли крови смешались с потом на её ключице, пока его член, толстый как кулак взрослого мужчины, с прожилками и странными бугорками, нащупывал вход. Мозаика забилась, но механические руки лишь сильнее вдавили её поясницу вниз, подставляя под идеальным углом. Он не стал ждать — первый толчок был настолько резким, что станок качнулся на ржавых болтах, а её живот вздулся неестественной выпуклостью, будто пытаясь вместить непомерный объём. Она захрипела, её ногти впились в деревянные планки, а рыжий уже работал бёдрами с методичной жестокостью опытного жеребца. Выделения текли обильно — прозрачные, тягучие, смешиваясь с пеной у неё между ног, стекая по дрожащим внутренним сторонам бёдер и капая на подпорки станка. Ни капли крови, хотя её тело сжималось в мучительных спазмах; лишь густая слизь, пузырящаяся с каждым толчком, будто её внутренности уже научились подчиняться. Тодд, у станка, ловил капли на пальцы и совал ей в рот, смеясь над тем, как её челюсть судорожно сжималась вокруг них. Рыжий жеребец впился зубами в плечо Мозаики, фиксируя её перед финальными толчками. Его член, толстый и неровный, вошёл с такой силой, что станок затрясся, а живот Мозаики стал неестественно выпирать. Тодд насмехался, собирая её выделения и заталкивая ей в рот, пока жеребец продолжал методичное спаривание, оставляя синяки на её бёдрах. Судзука ощутила, как её собственные губы скривились в беззвучном крике — Мозаика была слишком мала, её живот под кожей ещё не имел тех изгибов, что у Бренди или Вельвет. Но синтетические феромоны делали своё дело: её бёдра дрожали не только от боли, а зрачки, чёрные и огромные, отражали не страх, а странное подобие голода. Трэвис хрипел ей в ухо: "Смотри, чемпионка, как настоящая кобыла принимает жеребца. Скоро и ты так захочешь". Его ноготь впился в мочку её уха, пока на станке Мозаика внезапно выгнулась дугой — не от боли, а от первого настоящего спазма, который прокатился по её животу волной, выжимая из горла стон. Рыжий жеребец зарычал, его грива взметнулась в воздух, когда он в последний раз вонзил зубы в её плечо, фиксируя тело под собой. Его бёдра затряслись в финальных толчках, копыта впились в дерево так, что треснула перекладина, а из-под кожи на шее выступили толстые вены, пульсирующие в такт. Семя хлынуло в неё горячим потоком — слишком много, слишком быстро, её живот вздулся, как переполненный мешок, растягивая кожу до прозрачности. Но Мозаика уже не кричала — её голова безвольно болталась, слюна и слёзы смешивались в липкую лужицу под станцией, а живот пульсировал, будто самостоятельное существо.