Ферма Чемпионов

Тот день был на редкость солнечным, но воздух вибрировал от напряжения, будто перед грозой. Площадь перед старым зданием суда была забита людьми — девушки-пони стояли в первых рядах, их ушки оживлённо поворачиваются, улавливливая каждый звук, хвосты нервно подёргивались. Вельвет держала Конфетти за руку так крепко, что пальцы побелели; Мозаика стояла с широко открытыми глазами, её губы шептали что-то, будто молитву или проклятие. Трэвис и Тодд, бледные как мел, с перекошенными лицами, больше напоминали испуганных крыс, чем тех монстров, что годами правили фермой. Звякнули затворы — звук, от которого вздрогнули даже те, кто никогда не слышал его раньше. Судзука не закрыла глаза. Она смотрела, как первая пуля вошла Трэвису в грудь — его тело дёрнулось, словно на невидимой нитке, а изо рта вырвался странный, почти удивлённый хрип. Тодд закричал что-то, но его голос растворился в залпах. Кровь была ярко-алой, почти красивой на фоне серого асфальта. В толпе кто-то зарыдал, кто-то засмеялся — странный, истерический звук, похожий на лай раненой собаки. Судзука почувствовала, как что-то внутри неё натянулось до предела... и лопнуло. Не облегчение, не радость — просто пустота, словно кто-то выскоблил её изнутри. Потеряв опору, Трэвис рухнул на колени, его руки схватились тёмное пятно быстро расползалось по рубашке. Он оглянулся, ища темнеющим взглядом кого-то — может быть, тех самых девушек, которых мучил годами. Губы Бренди искривились в оскале, больше похожем на рычание. Конфетти отвернулась, уткнувшись лицом в плечо Вельвет, но Мозаика смотрела не моргая, её пальцы сжимали ту самую глиняную лошадку. Судзука ощутила вкус крови на губах — не той, что пролилась сегодня на площади, а своей собственной, когда она неосознанно прикусила их. Правосудие свершилось, но холодная пустота внутри лишь расширялась, будто её тело понимало: эта победа — лишь первая капля в море грязи. Эмеральд незаметно провёл пальцем по её руке, оставив след тепла среди онемения. Впереди были десятки таких же ферм, где девушки всё ещё выгибали спины под жеребцами, а старики вроде Трэвиса считали дни до очередной "плодоносной случки". Её зрачки сузились, уши прижались, будто она снова там, в загоне, где Тодд зажимал её рот ладонью, а его пальцы впивались в бёдра. Она помнит, как ветеринар проходил мимо, опустив глаза, будто не видя её слёз. Теперь он гниёт в тюрьме, но разве это компенсирует годы молчания? Она вспомнила Вельвет — как та билась головой о стену конюшни, её живот уже округлившийся, но глаза пустые, как выбитые окна. "Вырежьте это из меня", — шептала она, но ветеринар только качал головой, будто это был каприз, а не крик разорванной души, а потом рыдала, прижимая к нему же ладони. «Я хочу его любить», — шептала она в темноте. Ландыш... Конфетти цеплялась за него так, что её ногти оставляли синяки на его крошечных ручках. А потом, когда его забрали, она лежала в углу загона, обхватив себя за плечи и качалась, будто пытаясь укачать того, кого уже не вернуть. Её рёв был почти таким же, как у кобылы, потерявшей жеребёнка — животный, разрывающий воздух. Мозаика же почти сошла с ума в попытках забеременеть. Она стояла после очередной неудачной случки, её чёрно-белые волосы слипались от пота, живот гладкий и плоский, будто издевательство. «Почему не получается?» — шептала она, впиваясь ногтями в кожу, оставляя красные полосы. Она видела, как Трэвис отворачивается от неё с презрением, как Тодд смеётся, называя её «пустой», и это жгло хуже, чем член жеребца между ног. Она начала молиться — не Богу, а Динамиту, самому крупному жеребцу, как язычница. «Сделай меня матерью», — умоляла она, а потом ложилась на станок, раздвигая бёдра шире, чем требовалось, принимая его глубже, до хруста в тазу, лишь бы хоть что-то прижилось. Бренди выбрала другой путь — она смотрела, как Тодд щупает её грудь перед случкой, и вместо того, чтобы сжиматься от отвращения, выгибала спину, подставляясь. «Да, мне это нравится», — лгала она, а потом притворялась, что кончает под жеребцом, стонала громче, чем нужно, и Трэвис хлопал её по заднице, как «самой хорошей кобылке». Она научилась отделять себя от тела — пока жеребец рвёт её внутри, она представляла море, которое никогда не видела, или считала балки в заборе. А потом, когда он заполнял её спермой, она улыбалась и благодарила за «удовольствие». Так было проще. Психика — хрупкая штука, и если нельзя сбежать, остаётся только притвориться, что ты этого хочешь. Врачи называли это «стокгольмским синдромом», но Бренди плевать. Она выживала. В мыслях Судзуки уже зарождался план — не месть, не хаотичный бунт, а что-то большее, что переломит систему.Она подняла глаза на Эмеральда, и он понял её без слов: его рука легла поверх её кулака, медленно разжимая пальцы, как будто освобождая саму идею. Шли месяцы, Судзука стала узнаваемой фигурой в спортивном сообществе. Её имя гремело не только как чемпионки, но и как тренера, воспитавшей уже несколько юных звёзд. Девочки-пони смотрели на неё с обожанием, подражая даже манерам: та же сосредоточенная поза перед стартом, тот же стремительный разгон, словно ветер подхватывает не тело, а саму душу. На тренировках она была строгой, но справедливой — когда крошечная Харука упала, подвернув ногу, Судзука не бросилась утешать, а тихо опустилась рядом, показав шрам на собственном бедре: «Боль проходит. А вот если ты сдашься сейчас, этот момент останется с тобой навсегда». Харука, всхлипывая, поднялась — и в тот же вечер побила свой личный рекорд. По вечерам, когда стадион пустел, её кабинет превращался в нечто большее. Здесь за чашкой чая сидели девушки с потухшими глазами и шрамами, невидимыми под одеждой, иногда с жеребятами на руках. Они приходили без приглашения, но зная, что здесь их поймут без слов.