Гарри Грэм-Лектер

Гарри обладал прекрасной способностью изображать воспитанного мальчика: ослепительная улыбка, невинный взгляд, приятные слова для каждого собеседника. Но эта маска стоила ему невероятных усилий. Он терпеть не мог большие скопления людей. Ганнибал утверждал, что это влияние Уилла, и порой поражался, насколько мальчик мог походить на Грэма в своей тяге к уединению. Сам Ганнибал, напротив, обожал быть на виду. Гарри был уверен: Международная Конференция Зельеваров и Алхимиков, на которую его притащили, — это не стремление к новым знаниям и даже не желание поделиться своими. Это повод продемонстрировать новый костюм от портного с Чаринг-Кросс-роуд, оттенённый парадной мантией. И представить публике свой самый изысканный проект — умного, красивого сына. Гарри подавил вздох, осматривая толпу. Зал конгресс-центра был похож на гигантский улей: взрослые волшебники в скучных тёмных мантиях образовывали тесные кружки, их лица были напряжены серьёзными, угрюмыми дискуссиями. Сейчас бы быть на тёплом пляже, думал Гарри, чувствуя, как крахмальный воротничок натирает шею. Или гулять по улочкам Италии с семьёй. Летать на метлах с крёстной Чио над заливом, гоняться на велосипедах с папой Уиллом, просто играть с Габриэль… Но Уилл, узнав о конференции, тут же нашёл «неотложную работу» в другом городе. Эбигейл уехала к подруге. Делакуры не были приглашены — их таланты лежали в иных сферах. Поэтому Гарри, затянутый в дорогой костюм, был вынужден отсидеть трёхчасовые лекции по алхимии (где с блеском выступал Ганнибал), пережить скудный перерыв и теперь готовиться к таким же долгим мастер-классам по зельеварению. Началась любимая часть Ганнибала — фуршет и неформальное общение. — Пап, — Гарри ухватил Ганнибала за рукав, придвинувшись так близко, что стал похож на испуганного птенца. — Может, обойдёмся без зельеварения? Я хочу домой. Он поднял на отца широко раскрытые, умоляющие глаза — тот самый «невинный взгляд», который редко срабатывал на Ганнибале. Это удавалось лишь Уиллу с его щенячим взглядом. — Гарри, эта конференция проходит лишь раз в году. Я считаю тебя достаточно взрослым, чтобы уделить один день своему образованию, — голос Ганнибала был ровным. — Я всё равно почти ничего не понимаю, — проскулил Гарри, крепче впиваясь пальцами в ткань пиджака отца, когда мимо, пошатываясь, прошёл седой алхимик. — Это ты так думаешь. Наше подсознание фиксирует куда больше, чем мы осознаём. Кроме того, — Ганнибал мягко, но неумолимо высвободил рукав, поправив запонку, — это идеальная возможность отточить коммуникативные навыки. Увидеть, как общаются умы, превосходящие тебя. И выработать терпение. Ты, кстати, отчасти замещаешь твоего незаменимого папу, который, я не сомневаюсь, нашёл бы время, сообщи я ему, что мы едем в лес жить в палатках и валяться в грязи. Недовольная складка у рта Ганнибала на мгновение смягчилась лёгкой, почти невидимой улыбкой. Она возникала всегда, когда он думал об Уилле, и была тщательно скрываемой слабостью. — Я бы тоже лучше поехал в лес, — мрачно вздохнул Гарри, отводя взгляд. В дальнем конце стола, в тени колонны, стоял мужчина. Высокий, худой, в чёрных, отнюдь не парадных, а поношенных мантиях. Его волосы были жирными, лицо — бледным и резким. Глаза — чёрные, глубокие, пронзительные — были устремлены на него. Гарри почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он инстинктивно отвернулся, снова уцепившись за отца, но ощущение тяжёлого, прилипшего взгляда не исчезало. Через секунду он украдкой огляделся снова — мужчина медленно, целенаправленно двигался вдоль стола, приближаясь, не сводя с него глаз. — Пап… — прошептал Гарри, но Ганнибал в этот момент уже был захвачен разговором с важным седовласым алхимиком из Болгарии. Гарри был вынужден мило улыбаться и поддерживать разговор, иногда смущенно опуская взгляд и посмеиваясь, что особо очаровывало посторонних. Однако на самом деле Гарри был напряжен. Краем глаза он заметил, как незнакомец остановился в нескольких шагах. Дождавшись пока Ганнибал увлечет собеседника в сложный разговор, где Гарри оставалось лишь молчать и с гордостью смотреть на отца, Гарри не выдержал и, повернув голову, с вызовом посмотрел на мужчину, встречаясь с его черными непроницаемыми глазами. В глазах мужчины мелькнуло что-то острое — шок? Неуверенность? — и тут же исчезло, сменившись ледяной, непроницаемой маской. Он резко развернулся и растворился в толпе так же незаметно, как и появился. Гарри выдохнул, не осознавая, что задерживал дыхание. — Пойдём, Гарри, — голос Ганнибала вернул его к реальности. — Начинаются мастер-классы. Северус Снейп, один из лучших зельеваров Европы, будет демонстрировать технику варки модифицированного усыпляющего зелья. Это стоит увидеть. Гарри кивнул, натянуто улыбаясь. Всю дорогу до лекционного зала он чувствовал себя так, будто за ним следят. И когда они заняли места в первом ряду, его подозрение подтвердилось. Тот самый мужчина — Северус Снейп, как оказалось — стоял у стола, холодно и методично готовя ингредиенты. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, снова и снова возвращался к Гарри, будто мальчик был куда более интересным объектом для изучения, чем собственное зелье.

***

Когда Северус Снейп согласился посетить конференцию — лишь бы избежать очередного томительного собрания у Дамблдора и заработать хоть несколько галеонов, заявив о себе в научном сообществе, — он не предполагал, во что выльется эта поездка. Её последствия окажутся куда весомее пары звонких монет. Всё шло по накатанной, из года в год не меняясь. Снейп внимал лекциям и мастер-классам с привычной мрачной сосредоточенностью и столь же привычно избегал общества, пережидая перерывы в тени колонн, подальше от нудных бесед. Новое лицо — некий Ганнибал Грэм-Лектер — вызвало у него двойственное чувство. Человек, долгое время отсутствовавший в волшебных кругах, начал научную деятельность лишь пять лет назад и с пугающей скоростью достиг выдающихся результатов. Его презентация была безупречна, логика — железной. Но во всём остальном Лектер раздражал: слишком вычурный, слишком пафосный. Типичный сноб, приведший сына исключительно ради того, чтобы покрасоваться. Иначе чем ещё объяснить присутствие на таком мероприятии ребёнка, едва вышедшего из пелёнок? Однако судя по плотному кольцу восхищённых коллег, толпившихся вокруг Лектера, многие знали и его, и его отпрыска. Более того — ими искренне восторгались. Снейп брезгливо поморщился, наблюдая, как Лектер со своим отродьем двинулись к фуршетному столу. Мальчик что-то настойчиво шептал, дёргая мужчину за рукав. Они приблизились. Ребёнок поднял голову, состроив страдальческую гримасу, — и сердце Снейпа дрогнуло, пропустив тяжёлый, глухой удар. Внутри всё оборвалось и заледенело. Ноги понесли его вперёд сами — шаг, ещё шаг, — всматриваясь в черты лица. Это выражение. Эти глаза… До боли знакомые. До мучительной тоски. Взгляд Снейпа пробежался по мальчику. Ребёнок был высок для своего возраста, сложен крепко и аккуратно, словно дорогая кукла. Костюм сидел на нём безупречно. Густые тёмные волосы, уложенные с нарочитой небрежностью, падали на лоб волнистой челкой, из-под которой выбивалась одна непослушная прядь. Черты лица были мягкими, почти ангельскими. Мальчик смущённо улыбался, и Снейп знал эту мягкую, добрую улыбку. Знал эти огромные изумрудные глаза, застенчиво выглядывающие из-под густых, тёмных ресниц. Сердце сжалось в ледяной тисках, когда ребёнок, почувствовав на себе пристальный взгляд, мельком глянул на него и тут же отвернулся, прижимаясь к отцу. Снейп подошёл ближе, почти вплотную, и в этот момент услышал, как какой-то седовласый старец обратился к мальчику по имени: — Ну как тебе, Гарри? Не скучаешь? Имя ударило, как пощёчина. Гарри. Всё внутри оборвалось и рухнуло в бездонную, немую пустоту. Он забыл об осторожности, забыл о месте, впившись взглядом в мальчика, выискивая в этом милом, невинном лице её черты — и находя их повсюду. В изгибе бровей. В форме губ. Вдруг мальчик резко обернулся. Его взгляд, уже без тени застенчивости, бесстрашно и холодно встретился со взглядом Снейпа. Подбородок чуть вздёрнулся. Лицо застыло в строгом, вызывающем выражении — точно таком, какое Снейп видел много лет назад в моменты её редкого, но пламенного возмущения. Тот самый ребёнок. Живой. И он смотрел на Снейпа не с детским любопытством, а с оценивающим, почти дерзким вызовом, крепко сжимая руку того напыщенного щеголя. Паника, острая и солёная, подкатила к горлу. Надо думать. Надо… Дамблдору. Сейчас же. Рассказать… Но что рассказать? Что он увидел мальчика, похожего на Лили? Дамблдор и так каждый год получал такие донесения от отчаявшихся. Снейп резко, почти грубо развернулся, отшатнувшись в тень, и сделал несколько глухих, прерывистых вдохов. Через мгновение его лицо было уже привычной каменной маской. Впереди был его мастер-класс. Работа. Рутина. В ней можно было утопить этот шквал. Но как бы он ни старался, фокусируясь на точности движений и монотонности объяснений, его взгляд словно намагниченный срывался в зал, в первую очередь, где сидел тот мальчик — Гарри. И каждый раз Снейп встречал его взгляд. Мальчик не отводил глаз, не робел. Смотрел прямо, с тем же странным, сосредоточенным бесстрашием, лишь иногда сжимая ладонь Лектера. А сам Лектер… Снейп скользил взглядом по его безупречному профилю, по спокойной, почти блаженной улыбке. Кто он, откуда взялся и как Гарри попал к нему? И снова сомнение, липкое и холодное, заползало в душу. А что, если он ошибся? Что, если годами выжженная тоска и вина наконец свели его с ума, и он начал видеть её призрак в каждом зеленоглазом ребёнке? Возможно, это просто совпадение. Просто мальчик со случайно знакомым именем и случайно знакомыми глазами. Но когда их взгляды встречались в очередной раз, в его груди не оставалось места для «возможно». Он не мог спутать ее глаза.

***

— Проходи, садись, мой мальчик. Не желаешь ли чаю? Только вчера доставили превосходные лимонные дольки — рекомендую попробовать. Снейп влетел в кабинет директора, едва успев вернуться с конференции. Сова с просьбой о срочной встрече ушла ещё по дороге. Дамблдор, как всегда, сидел в кресле с видом расслабленного благодушия, но в его голубых глазах горел пристальный, пронзительный блеск. Пока тот молча, нервными шагами отмерял расстояние от книжных шкафов до глобуса, директор спокойно попивал чай, внимательно наблюдая. — Ты начинаешь меня тревожить, Северус. Неужели за время конференции успело случиться нечто из ряда вон выходящее? — Именно так, директор, — мрачно подтвердил Снейп, насильно выравнивая голос. Он сделал последнее усилие над собой, тяжело опустился на стул и застыл в напряжённой, неестественной позе. — Кажется… я нашёл Гарри Поттера. Дамблдор замер. Добродушная маска сползла с его лица, обнажив стальную серьёзность. Глаза, только что светившиеся весельем, теперь сверкнули холодной, отточенной мыслью, впиваясь в зельевара. За годы, прошедшие с исчезновения мальчика, к Дамблдору приходили десятки людей, уверявших, будто видели то там, то здесь ребёнка со шрамом. Снейп, чья боль от этой потери была, пожалуй, острее всех — хоть он и тщательно это скрывал, — никогда не приходил с такими заявлениями. Никогда. — Северус, это очень серьёзное заявление. Особенно из твоих уст, — сказал Альбус, и голос его утратил всю мягкость. Лёгким взмахом палочки он убрал со стола чашки и сладости. Дамблдор задумчиво сложил пальцы перед собой. — Прошу, расскажи всё, что видел. — Ничего… особенного не произошло, профессор, и я не могу утверждать это с уверенностью. Один из участников конференции привёл сына. Мальчик подходящего возраста. Его зовут Гарри. И он… — голос дрогнул, предательски сорвавшись на полушепоте, — он похож на неё. — Шрам? — тут же отрезал Дамблдор, всем телом подавшись вперёд. Снейп поморщился, будто почувствовал горький вкус. — Не видел. Либо челка закрывала, либо… — он с трудом выдавил слова, ненавидя саму возможность ошибки, — либо его просто нет. — Кто был с мальчиком? — Ганнибал Грэм-Лектер. Представлял работу по медицинской алхимии. Судя по всему, практикующий медик из Франции. Больше о нём ничего не знаю. Ребёнок считает его отцом — я слышал обращения. И он не отходил от него ни на шаг. — Франция… — задумчиво протянул Дамблдор. Его пальцы начали бесшумно отбивать сложный ритм по дереву стола. — Удалось ли тебе поговорить с ними, Северус? Тот лишь резко, отрицательно тряхнул головой. Дамблдор кивнул, будто и ожидал этого. — Боюсь, это может быть наш последний шанс найти мальчика живым и невредимым, Северус. И сейчас ты подал мне… огромную надежду. — Голос директора стал тихим, почти интимным. Он аккуратно снял очки-половинки и методично уложил их на стол. — Ему недавно исполнилось одиннадцать. Но в списках первокурсников его имя так и не появилось. Если он живёт под другой фамилией, усыновлён магически, во Франции… это многое объясняет. Я изучу всё, что смогу найти об этой семье, в самые короткие сроки. И мы найдём способ увидеть Гарри снова. Но сперва я должен убедиться лично. Без лишнего шума и тревоги для… его новой семьи. Снейп кивнул, ощущая, как внутри всё по-прежнему сжато в тугой, болезненный узел. Он порывисто поднялся и направился к выходу. — Спасибо, Северус, — донёсся до него тихий, но отчётливый голос Дамблдора, когда его рука уже лежала на дверной ручке. Снейп не обернулся. Он просто вышел, захлопнув за собой дверь чуть резче, чем следовало бы, оставив директора наедине с тишиной кабинета и зародившейся, опасной надеждой.

***

Не прошло и двух дней, как Дамблдор снова вызвал Снейпа к себе, на сей раз добавив в послании странную просьбу: «Будь добр, явись в официальном одеянии». Это насторожило Снейпа куда сильнее, чем обычный призыв. На этот раз в кабинете не пахло лимонными леденцами и не стоял чайник. Дамблдор был уже на ногах. Его движения были чуть резче обычного, губы плотно сжаты, а между седыми бровями залегла глубокая складка концентрации. — Доброе утро, мой мальчик. Прости за столь ранний визит, но времени у нас в обрез, — директор сел в кресло резким движением, выдававшим его волнение, и жестом пригласил Снейпа занять место напротив. — Прежде чем мы отправимся, ты должен знать всё, что мне удалось выяснить. Только теперь Снейп заметил, что стол Дамблдора был завален грудой французских газет, пергаментов и официальных писем. — К сожалению, а признаться — и к моему удивлению, информации оказалось не так много. Семья достаточно известна во французском обществе, но отличается завидной скрытностью, о чём, иронично, часто пишут светские колонки. Дамблдор провёл рукой по пачке газет. — Первые упоминания о них появляются лишь семь лет назад. До этого они словно не существовали для магического сообщества. Всё, что есть далее, — это либо восхищённые пассажи о «незаурядной и прекрасной паре Ганнибала Лектера и его мужа, Уилла Грэма», — Дамблдор позволил себе на мгновение усмехнуться, заметив, как брови Снейпа поползли вверх, — либо сплетни об их дочери, Эбигейл. И лишь в одном абзаце мельком упомянут Гарри — в том же ключе, что мальчик «поразительно похож на Грэма». Общественность, видимо, больше занимает вопрос кровного родства, нежели личность самого ребёнка. Снейп ёжился, мысленно представляя, в каком ореоле гламурной тайны и всеобщего обожания рос этот мальчик. Лектер, безусловно, был фигурой внушительной — высокий, с безупречными манерами и деньгами, которые чувствовались за версту. Ничего общего с Гарри… кроме, пожалуй, той же прямой осанки и того же безразличного, оценивающего взгляда. Но если ребёнок и вправду похож на второго отца, которого Снейп не видел… если это его кровный сын… Что, если ты просто спроецировал своё отчаяние на первого попавшегося зеленоглазого мальчишку? Дамблдор, будто угадав ход его мыслей, торопливо продолжил: — Поскольку газеты оказались бесполезны, мне пришлось задействовать старые связи во французском Министерстве. Ганнибал Лектер, Северус, — фигура, приближённая к самому министру. Он входит в Конгресс магического сообщества и при этом остаётся загадкой. Известно, что начинал как целитель-хирург, но постепенно сместил фокус на ментальные проклятия. Сейчас он — ведущий специалист по тёмной магии и психомагическим травмам в главном госпитале, а также ведёт частную практику. И что примечательно, — Дамблдор слегка наклонился вперёд, — я не услышал о нём ни единого дурного слова. Его описывают как эрудита, гения, человека безупречного вкуса и редкого обаяния. — Что неудивительно, — буркнул Снейп, вспомнив тот ослепительно-белый воротничок и самодовольную осанку. — Что касается Уилла Грэма… Это, пожалуй, даже интереснее. Он — аврор особого назначения, специалист по запутанным и особо опасным преступлениям. А также — преподаватель в академии авроров. Он страдает, или, вернее, обладает, редким ментальным расстройством: гиперэмпатией, позволяющей ему ощущать чужие эмоции и мысли как свои собственные. Это даёт ему доступ к пониманию магии на интуитивном, более тонком уровне. — Я слышал об этом, — процедил Снейп, лицо его стало ещё мрачнее. — Единственный дар, против которого окклюменция практически бессильна. — Совершенно верно! — в голосе Дамблдора прозвучал неподдельный, почти учёный интерес. — Помимо Гарри, у них есть дочь Эбигейл, недавняя выпускница Шармбатона. О том, как именно Гарри появился в семье, известно лишь, что это был «несчастный случай», детали которого тщательно скрыты — не без помощи, я полагаю, аврорских полномочий мистера Грэма. Мои источники тут бессильны. Но вот что я узнал точно: сегодня в Парижской магической консерватории проходит ежегодный показательный концерт одарённых студентов Шармбатона для всех желающих. И Гарри Грэм-Лектер, известный своей игрой на скрипке, в нём участвует. Дамблдор резко встал, и его мантия взметнулась плавным, решительным движением. — Начало через час. Мы отправляемся сейчас же. Нам нужно быть там пораньше.

***

Фойе консерватории было переполнено. Воздух гудел от оживлённой французской речи, звенел смехом и переливался шелестом дорогих тканей. Взрослые в изысканных парадных мантиях всех цветов радуги, с галстуками и шелковыми бантами, образовывали нарядные, шумные группы. Для Снейпа этот поток быстрых, певучих слов был просто хаотичным шумом. Он заметил, как Дамблдор, напротив, слегка склонил голову, тонко улавливая обрывки бесед — директор явно владел языком в совершенстве. Снейпу же пришлось незаметно шепнуть заклинание переводчика, отчего в висках заныла знакомая, тупая тяжесть. Он напряжённо оглядывал толпу, но высокой, статной фигуры Лектера нигде не было видно. — Пройдём в зал, — тихо сказал директор, и они двинулись вслед за потоком людей. Концертный зал, отделанный тёмным деревом и бархатом, постепенно наполнялся. Зрители старались занять места поближе к сцене, которая пока что зияла пустотой, освещённая лишь дежурными софитами. — Этот концерт — отбор на международный конкурс, — также тихо пояснил Дамблдор, будто читая его мысли о бессмысленности всего этого пафоса. — Лучших из лучших отправят представлять Францию. Они замешкались у входа, выбирая места. Зал оказался не таким уж большим, каким представлялся Снейпу. Центральный проход делил партер на два симметричных крыла. Первые ряды были отданы преподавателям в строгих мантиях Шармбатона. За ними, создавая пёструю волну, рассаживались семьи студентов. Дамблдор аналитическим взглядом оценивал расположение, как вдруг Снейп уловил голос — низкий, бархатный, знакомый после конференции. Резко обернувшись, он увидел ту самую широкую спину в идеально сидящем пиджаке и светлые, аккуратно уложенные волосы. Лектер. Он сидел в четвёртом ряду у самого прохода. Снейп едва заметно кивнул в ту сторону. Дамблдор, не меняя выражения лица, мягким движением руки направил их к свободным местам — прямо позади Лектера и его спутников. Устроившись, Снейп замер. Перед ним разворачивалась картина, которая была куда интереснее и информативнее любой концертной программы. Он видел затылок Лектера, безупречную линию его плеч, наклон головы в сторону сидящего рядом мужчины — того самого Уилла Грэма, если верить досье Дамблдора. — Что ты хочешь, Уилл? — донёсся до них спокойный, бархатный голос Ганнибала. — Я же говорю, раз ты сидишь у прохода, тебе будет проще всего заснять выступление. На, возьми, — мужчина рядом, явно Уилл, сунул Ганнибалу в руки небольшой прибор, напоминающий усовершенствованную магическую камеру. — Я так долго с ней возился. Теперь она точно должна работать. — Уилл, я не собираюсь всё выступление Гарри смотреть через объектив. Я хочу ощутить этот момент, а не беспокоиться о фокусе и дрожании рук. И тебе того же желаю. Отдайся музыке, прочувствуй её, — Лектер мягко улыбнулся, и Снейп, наблюдая за его профилем, впервые увидел на том лице выражение искренней, неподдельной нежности. — Каждую ноту Гарри я запоминаю и без всяких аппаратов. Ты же знаешь. — Но мы с Гарри так долго над ней колдовали! Он расстроится, Ганнибал, — Уилл не унимался, его голос звучал живее, нервнее, окрашенный беспокойством, контрастирующим со спокойной уверенностью Лектера. Он вскочил с места, наконец поворачиваясь лицом к Ганнибалу, а заодно — и к сидящим сзади Снейпу с Дамблдором. Снейп, не будучи ценителем мужской красоты, мог признать: мужчина был красив. Его красота была классической, земной, в противовес почти хищной, аристократической отточенности Ганнибала. Высокий, стройный, с широкими плечами, он обладал удивительно нежными чертами лица. Мужественная щетина и лёгкая хмурость не могли скрыть вьющиеся непослушные локоны, прямой нос, алые, плотно сжатые губы и… глаза. Глаза, которые при движении переливались от глубокого зелёного до чистого, почти прозрачного голубого. Ну что ж, с горечью подумал Снейп, они с Гарри действительно чем-то похожи. Вдруг со своего места поднялась и девушка, сидевшая по другую сторону от Уилла. — Пап, давай я сяду с краю и буду снимать, — предложила она. Темноволосая, с такими же поразительными голубыми глазами, она была невероятно хороша собой и удивительно похожа на Уилла. Та самая сестра, мелькнуло у Снейпа, когда он уловил едва слышный шёпот Дамблдора: — Эбигейл. И вправду похожа на Уилла, — прошептал директор. Снейп кивнул, не испытывая ни малейшего интереса к их генеалогии. — Отличная идея! — оживился Уилл, и в его голосе прозвучало облегчение. В итоге они быстро пересели. У прохода устроилась Эбигейл с камерой, следом — Уилл, а затем, в самом центре группы, занял место Ганнибал. Снейп заметил, как пристально, не упуская ни одной детали, изучал Дамблдор каждого члена семьи, особенно — самого Лектера, когда тот пересаживался. — Очаровательная семья. Не зря о них пишут в светской хронике, — тихо заметил Дамблдор, и в уголках его глаз собрались лучики одобрительных морщинок. Снейп лишь брезгливо скривился. Он взглянул на часы — до начала оставалось пятнадцать минут. Зал стремительно заполнялся. — Эбигейл, дорогая, — белокурая элегантная женщина, сидевшая по другую сторону от Ганнибала, перегнулась через него, обращаясь к девушке. — Не могла бы ты заснять ещё и Габриэль с Флёр? — Конечно, мадам Делакур, — улыбнулась Эбигейл. — Не волнуйтесь, я всё засниму. — Спасибо, милая, — кивнула женщина и, откинувшись на спинку кресла, продолжила тихий разговор с Ганнибалом. За несколько минут до начала, когда зал был уже полон, а гул голосов поутих, Ганнибал снова привлёк внимание Снейпа. Он повернулся к Уиллу, и Снейп увидел, как его тонкие, сильные пальцы мягко, но крепко сжали локоть мужчины. — Уилл, не стоит так изводить себя, — прошептал Ганнибал, наклоняясь так близко, что его губы почти касались уха супруга. — Гарри выступит блестяще. Я в этом не сомневаюсь ни на секунду. Доверься ему. И… расслабься. Уилл лишь беззвучно кивнул. Его плечи под тяжёлым вздохом дрогнули, и он чуть сполз в кресле, позволив расслабиться под лёгкими, успокаивающими круговыми движениями большого пальца Ганнибала по его ладони. Снейп с отвращением отвернулся, поймав при этом взгляд Дамблдора. Глаза директора мягко светились, а на губах играла тёплая, почти умилённая улыбка. Решив, видимо, отвлечься, Уилл принялся что-то быстро и тихо объяснять Эбигейл, снова тыча пальцем в камеру. Девушка терпеливо кивала, шепча в ответ, что уже всё поняла. Ганнибал, не прекращая медленных, ритмичных поглаживаний руки мужа, вёл светскую беседу с мадам Делакур и её супругом. Наконец, свет погас. Концерт начался. Для Снейпа мероприятие оказалось долгим и мучительным испытанием. Он искоса поглядывал на Дамблдора, но тот, казалось, забыл об истинной цели их визита. Директор наблюдал за юными музыкантами с неподдельным восхищением, его пальцы чуть шевелились в такт, а на лице сияла тихая, почти блаженная улыбка, будто он и впрямь пришёл сюда лишь за музыкой. Сначала выступали самые младшие, восьми- и девятилетние студенты. Их выступления на фортепиано, скрипке, альте, арфе, даже на трубе и флейте, сливались для Снейпа в одно бесконечное звучание. Он не был ценителем классики и не узнавал ни одного произведения, хотя некоторые мелодии отдалённо напоминали маггловские всем известные шедевры. — Это не просто классика, — прошептал Дамблдор, не отрывая глаз от сцены. — Инструменты магические. Они не воспроизводят ноты, они… преображают их. Музыка становится глубже. И вот, когда терпение Снейпа было уже на исходе, ведущая наконец объявила: — Гарри Грэм-Лектер. Скрипка. Фриц Крейслер " Прелюдия и Аллегро». Сердце Снейпа дрогнуло и совершило один тяжёлый, нелепый удар где-то в районе горла. Дамблдор чуть подался вперёд, став вдруг абсолютно неподвижным. Впереди Уилл нервно дёрнулся, обернувшись к Эбигейл, проверяя, снимает ли та. Ганнибал лишь крепче, почти болезненно сжал руку Уилла — молчаливый приказ успокоиться. В отличие от других детей, выходивших торопливо или робко, Гарри появился из-за кулис с царственным спокойствием. Его осанка была безупречно прямой, шаги — неторопливыми и уверенными. На губах играла лёгкая, едва уловимая улыбка, а ярко-зелёные глаза, отражая свет софитов, горели тёплым, сосредоточенным огнём. Он встал в центр, совершил неглубокий, изящный поклон, вздохнул и поднял скрипку к подбородку. Детская мягкость сошла с его лица, сменившись сосредоточенностью. Он прикрыл глаза — и заиграл. Дамблдор сидел, заворожённый, не мигая. Снейп же, стиснув челюсти, впивался взглядом в лоб Гарри. Никакого шрама. Ни намёка. Только тёмные волосы и гладкая кожа. В какой-то момент Дамблдор даже закрыл глаза, полностью отдаваясь потоку музыки, и на его ресницах блеснула влага. Снейп и сам не заметил, как перестал искать шрам. Он слушал. И в этой грустной, возвышенной мелодии, в сосредоточенном лице мальчика с закрытыми глазами, он с мучительной ясностью увидел не Джеймса, а Лили. Сердце сжалось от старой, неумолимой боли. Последняя нота отзвучала, растворившись в тишине. Гарри медленно открыл глаза. На его губы вернулась та же лёгкая, смущённая улыбка. И тогда зал взорвался овациями. — Ты снова плачешь? — донёсся сдавленный шёпот Уилла. Ганнибал повернул к нему голову, и даже в полумраке Снейп отчётливо увидел, что по безупречному лицу мужчины катятся две блестящие слезы. Лектор, не в силах сдержать порыва, резко поднялся, чтобы аплодировать стоя, но Уилл тут же схватил его за локоть и, шикнув: «Ганнибал, прекрати! Никто не встаёт!», грубовато усадил обратно. Тем временем Гарри, сохраняя спокойствие, ещё раз поклонился и скрылся за кулисами. Снейп обернулся к Дамблдору, жаждущий узнать его вердикт. И замер. Директор тоже был тронут. Слёз в его глазах не было, но они ярко блестели в полутьме, а лицо было исполнено такой глубокой, скорбной задумчивости, будто он видел не триумф талантливого ребёнка, а живое напоминание о самой своей роковой ошибке. Всё оставшееся время Снейп сидел, уставившись в одну точку перед собой. Дамблдор, казалось, всё ещё слушал музыку, но даже его благодушная аура померкла, отдавая теперь тихой, но ощутимой горечью. Он не проронил ни слова. Когда на сцену стали выходить старшекурсники, уставший Снейп был готов вскочить и уйти, проклиная тот час, когда согласился на эту авантюру. Но вдруг ведущая объявила о начале заключительной части — дуэтов. Пар, как оказалось, было всего три и заключительная из них — самая младшая. — Гарри Грэм-Лектер и Габриэль Делакур. «Элегия» Жюля Массне. Снейп был искренне поражён, когда увидел, что на этот раз со скрипкой вышла хрупкая белокурая девочка, а сам Гарри с той же не по-детски уверенной осанкой направился к роялю. — Отлично, — язвительно прошипел Снейп, наклоняясь к Дамблдору — Если это и вправду Поттер, то из победителя Тёмного Лорда мы вырастили скрипача и пианиста. Он будет защищаться от Пожирателей смычком и гаммами? Они начали играть. Первая нота скрипки Габриэль, чистая и хрустальная, повисла в воздухе. А когда пальцы Гарри коснулись клавиш, в зале стало нечем дышать. Слушая эту красоту, Снейп видел мальчика за роялем — сосредоточенного, ушедшего в музыку, с нежным профилем, освещённым золотистым светом. Он видел изящные, уверенные движения его рук. И он окончательно убедил себя: этот ребёнок — тепличный цветок. Взращённый в любви, обласканный искусством, не знавший ни нужды, ни страха. Изнеженное создание, чья единственная битва — с фальшивой нотой. Снейп не видел той стали, что скрывалась за мелодией. Он еще не подозревал, как жестоко ошибается. Под самый финал, когда последние аккорды растворились в гробовой, восхищённой тишине, Дамблдор, наконец, сломался. Одна-единственная, яркая слеза скатилась по его морщинистой щеке и исчезла в седой бороде. И Снейп к своему ужасу почувствовал, как у него самого предательски защекотало в переносице — и дело было совсем не в музыке, а в том призраке, который в ней звучал. Ещё до того, как зал взорвался овациями, Ганнибал перед ними все-таки вскочил со своего места, аплодируя стоя. И будто по мановению его руки, поднялся весь зал. Гарри и Габриэль, держась за руки, поклонились этой бушующей волне восторга и скрылись за кулисами. Резко зажёгся свет. Концерт был окончен. Ослеплённый, Снейп моргнул, и иллюзия рассыпалась. Осталось только щемящее чувство потери и горький осадок на языке. Толпа зашевелилась, поднимаясь с мест. Воздух, ещё секунду назад трепетавший от скорби, наполнился гулким гомоном, возбуждёнными обсуждениями и смехом. Немного дезориентированный этой резкой сменой декораций, Снейп послушно последовал за Дамблдором, который, как тень, двигался вслед за семьёй Лектеров. В фойе они остановились в стороне, наблюдая, как две семьи — Лектеры и Делакуры — слились в оживлённую, сияющую группу. Дамблдор по-прежнему молчал. Раздражённый, с пульсирующей болью в висках, Снейп наконец не выдержал: — Профессор, что скажете?.. Не успел он договорить, как прямо перед ними, рассекая толпу, возник Гарри. От сценической грации не осталось и следа — он бежал как угорелый, торопясь к родителям, и едва не врезался в Дамблдора, резко затормозив. — Ой, простите, — выпалил мальчик, поднимая голову с виноватой улыбкой. И тут его взгляд столкнулся со Снейпом. Улыбка на лице Гарри дрогнула и застыла, превращаясь в вежливую отстранненую маску. Взгляд, только что тёплый и смущённый, похолодел за долю секунды. — Мистер Снейп. Не ожидал увидеть вас здесь. Бровь Снейпа непроизвольно дёрнулась. Он запомнил не только лицо, но и имя? — Вы знакомы, мой мальчик? — добродушно, но с лёгким нажимом спросил Дамблдор, его голос был обращён в пространство между ними. Снейп промолчал, делая вид, что впервые видит ребёнка. — Не совсем, — легко парировал Гарри, не сводя со Снейпа холодных глаз. — Я был на конференции с отцом, где профессор Снейп представлял модификацию усыпляющего зелья. — Голос мальчика стал ровным, почти металлическим, и в нём прозвучала странная, недетская нота, больше похожая на предупреждение, чем на комплимент. — Там у меня не было возможности сказать лично, профессор, но ваша работа… произвела впечатление. Снейп, искренне поражённый — мальчик запомнил не только имя, но и тему выступления! — с усилием сохранил каменное выражение лица. — Польщён такой… внимательной оценкой, — процедил он сквозь зубы. Дамблдор, словно не замечая натянутости, с лёгкостью разрядил обстановку, излучая отеческое тепло: — А мы тебя запомнили, Гарри. Твоё выступление было исполнено редкой глубины. Поздравляю. На мгновение маска спала. Гарри смущённо улыбнулся, опустив глаза — снова милый, застенчивый ребёнок. — Спасибо. Мне уже пора к родителям. Всего хорошего. Не дожидаясь ответа, он ловко обошёл их и рванул вперёд, где его тут же, с размаху, подхватил в объятия Уилл. — Ну как? Как я? — вырываясь, затараторил Гарри, подпрыгивая на месте. — Блестяще! Просто потрясающе! Ты большой молодец! — Уилл рассыпался в искренних, чуть взволнованных похвалах и вдруг, понизив голос, добавил с усмешкой: — И ты снова довёл папу до слёз. — Правда? — Гарри тут же обернулся к Ганнибалу. — Правда, — тихо подтвердил Лектер, всё ещё находясь под впечатлением. Его рука мягко притянула мальчика к себе в кратком, но выразительном объятии. — Это было… невероятно сильно, Гарри. Я горжусь тобой. Гарри сиял. В этот момент Эбигейл вспомнила про камеру, и он, прилипнув к Уиллу, принялся вместе с ним разглядывать запись. И вот теперь, когда Гарри стоял плечом к плечу с Уиллом, почти виснул на его руке, Снейп увидел сходство во всей полноте. Одинаковая непослушная шевелюра, схожий наклон головы, мягкость черт… И всё же глаза… глаза Уилла меняли цвет, а глаза мальчика… её глаза были неизменны. Сомнение, липкое и холодное, снова поползло в душу. Словно прочитав его мысли, Дамблдор тихо, но неумолимо произнёс: — Мы отправим им письмо. Нам нужно встретиться и убедиться. Значит, директор видел то же самое. Его сомнения были развеяны. Вскоре к компании присоединилась две белокурые девушки, и семьи, смешавшись в радостной, шумной группе, двинулись к выходу. Снейп и Дамблдор покинули консерваторию молча. Они унесли с собой не радость открытия, а гнетущее чувство трагедии. Ребёнок, которого искали семь лет, возможно, был найден. Но тот, кого они увидели сегодня, казалось, вовсе не нуждался в том, чтобы его спасали. И в этом заключалась самая горькая ирония судьбы.

***

— Ганнибал! — громко позвал Уилл, распахивая дверь кабинета. — Мы вернулись. Велосипеды я убрал. Гарри отправился купаться. Теперь пойдём готовить ужин? Ганнибал сидел за массивным письменным столом, неподвижный, как изваяние. Его лицо было застывшей маской, лишённой обычной лёгкой иронии или сосредоточенности. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Уилл мгновенно понял — что-то не так. Отсутствие ответа, этот мрачный, ушедший в себя взгляд, устремлённый в пустоту стола… — Ганнибал? — Уилл тихо прикрыл дверь, подходя ближе и останавливаясь прямо перед ним. — Что случилось? — он машинально глянул на часы— Мы вроде не опоздали… Ганнибал медленно поднял голову. Его тёмные глаза встретились со взглядом Уилла — будто оценивая реакцию на ещё не произнесённую новость. Молчание тянулось, с каждой секундой брови Уилла сходились всё ближе, дыхание становилось тяжелее и чаще, как будто воздух в кабинете вдруг стал разреженным. Наконец, вздохнув — не от усталости, а как бы выпуская пар перед сложным разговором, — Ганнибал молча взял со стола лист плотного пергамента и протянул его Уиллу, не отводя пронзительного взгляда. Тот с опаской принял письмо и, тяжело сглотнув, погрузился в чтение. «Уважаемые доктор Лектер и мистер Грэм, Позвольте выразить своё глубочайшее восхищение выступлением вашего сына на сегодняшнем концерте. Его мастерство выходит далеко за рамки технической виртуозности, в нём чувствуется редкостная глубина и зрелость. Было истинным удовольствием стать свидетелем такого дара. Моё обращение к вам, однако, продиктовано не только благодарностью зрителя. На протяжении многих лет я и всё наше магическое британское сообщество разыскиваем одного мальчика, чья судьба, как мы верим, неразрывно связана с будущим нашего мира. Всем известной приметой является лишь молниеобразный шрам на лбу. Изучая некоторые сопутствующие обстоятельства, я не могу исключить вероятность, что ваш приёмный сын и есть тот, кого мы ищем. Если мои догадки верны, то над ним нависает тень серьёзнейшей опасности, о которой я, в силу своего долга, обязан предупредить его родителей. Ради безопасности и спокойствия вашей семьи, я считаю необходимым встретиться и обсудить этот вопрос конфиденциально. Я готов прибыть в любое удобное для вас место и время. С искренним уважением, Альбус Дамблдор, директор Школы Чародейства и Волшебства «Хогвартс». » Не успев дочитать до конца, Уилл резко швырнул письмо на стол, будто бумага обожгла ему пальцы. — Нет, Ганнибал! — его голос прозвучал резко, почти по-звериному. — Что за бред? Какая ещё опасность? Кто этот Дамблдор? — Всё написано в письме, Уилл, — Ганнибал тяжело вздохнул и провёл рукой по лицу. Этот жест — такой несвойственный его безупречному самообладанию — на мгновение остудил пыл Уилла, заставив его замереть. Ганнибал выглядел не просто уставшим. Он выглядел озадаченным. Уилл, всё ещё хмурясь, снова схватил пергамент. На этот раз он прочёл его до конца, впиваясь в каждое слово. — Директор Хогвартса… Я не знаю такой школы. Я учился в Ильверморни, — пробормотал он, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Он снова швырнул письмо, но на этот раз слабее, будто оно стало тяжелее. — Ты его знаешь? — Лично — нет, — ответил Ганнибал, и тонкая морщина разочарования легла у него между бровей. — Но о нём наслышан. Влиятельнейшая фигура в британском Министерстве. Его считают величайшим волшебником нашего времени. — Напиши ему отказ. Вежливый, твой обычный, вежливый отказ, — Уилл выпалил это как приказ, отрезая все варианты. — Уилл, Дамблдор говорит об опасности. Настоящей. — Мне плевать! — перебил он, шагнув вперёд и упираясь ладонями в край стола. Его глаза горели. — Мы защищали его всё это время. Мы можем его защитить. Разве не так? Или я ошибаюсь? Ганнибал выдержал его взгляд, потом медленно поднялся и направился к небольшому бару в углу кабинета. Звон хрусталя, льющаяся жидкость — ритуал, возвращающий ему контроль. Он налил виски в гранёный стакан и протянул его Уиллу. Тот сделал было движение отказа, но встретил тяжёлый, неоспоримый взгляд и взял бокал, понимая, что разговор только начинается. — Присядь, Уилл, — мягко, но неумолимо попросил Ганнибал, возвращаясь в кресло. Перед ним уже лежала раскрытая массивная книга по современной истории магии Британии. — Скажи честно, Ганнибал, — голос Уилла стал низким, почти рычащим. Он— Это… это снова дело твоих рук? Ты что-то натворил, и теперь за нами пришли? Ганнибал, проигнорировав выпад, положил ладони на страницы книги. Его голос приобрёл ровный, лекторский тембр, которым он пользовался, объясняя сложные концепции. — Дамблдор предполагает, что у нашего сына есть шрам. Шрам, который мы замаскировали много лет назад. И, как выясняется, он прав. Мне пришлось ознакомиться с современной историей Англии. — Он на секунду замолчал, давая словам набрать вес. — «Гарри Поттер. Мальчик-Который-Выжил. Единственный, кто устоял перед убийственным заклятием Темного Лорда Воландеморта в младенчестве и сумел победить его». У этого мальчика… был шрам на лбу. И теперь он известен на всю магическую Британию, как герой и победитель Темного Лорда. Уилл замер, стакан в его руке дрогнул. Он смотрел на Ганнибала, не веря своим ушам. — Ты… что говоришь? — прошептал он. — Ты хочешь сказать, что наш Гарри… это герой? Из сказок? Ганнибал медленно кивнул, его лицо было серьёзно. — Судя по всему, не сказок, Уилл. А весьма мрачной реальности. Реальности, которая, кажется, только что постучалась в нашу дверь с визиткой Альбуса Дамблдора. — Я не понимаю, — голос Уилла стал тихим от замешательства. — При чём здесь Поттер? Разве Гарри не был Дурслем? — Фамилия «Дурсль» была ширмой. Я дал ему имя его единственных известных родственников, чтобы у усыновления не было юридических препятствий. Его настоящая фамилия по документам была Поттер. — Так значит, это снова твоих рук дело! — Уилл грохнул бокалом о стол так, что хрусталь зазвенел, и резко вскочил. Его лицо исказила гримаса боли и предательства. — Ты обо всем знал с самого начал! А я узнаю об этом спустя семь лет?! Семь лет, Ганнибал! — Уилл, успокойся, — Ганнибал поднялся и медленно, как укротитель, обошёл стол, приближаясь к нему. —Мне нужна была чистая, беспроблемная биография для нашего сына. Я боялся только одного — что объявятся кровные родственники и отнимут его. Только поэтому я решил записать в исправленных документах его, как Дурсль. Я не знал, что фамилия «Поттер» что-то значит. До нашего побега я точно также, как и ты, жил среди маггллов многие годы, совершенно не интересуясь новостями волшебного мира и уже тем более новостями Англии. Он мягко, но неумолимо надавил на плечи Уилла, усаживая его обратно в кресло, а сам занял место напротив, восстанавливая дистанцию и контроль. — То есть ты хочешь сказать, что Гарри Поттер — этот… «Мальчик-Который-Выжил» — в младенчестве победил какого-то Волан-де-Морта и теперь он икона для всей Британии? — Уилл выдохнул это с горькой усмешкой, не веря абсурду. — Именно так. — Тогда о какой новой опасности он говорит? Тот лорд ведь мёртв? — Это нам и предстоит выяснить. Для этого мы и должны пригласить Дамблдора. — Он захочет забрать Гарри в Хогвартс, — Уилл сказал это не как вопрос, а как приговор. — Да. Скорее всего, — подтвердил Ганнибал, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая, но отчётливая досада. Не на Уилла, а на ситуацию, которая диктует ему условия. — Гарри будет в ярости. Он не согласится. Он выстроил здесь жизнь. У него друзья, школа, имя. Я не хочу отдавать его в другую страну, где каждый будет пялиться на него как на экспонат в музее! — Это будет для него испытанием, — согласился Ганнибал, его пальцы замерли в неподвижности. — Но, Уилл, подумай логически. Раз Дамблдор, фигура такого масштаба, лично является к нам с предупреждением… это означает, что опасность — не абстрактна. Она конкретна и, вероятно, неминуема. Мы можем закрыть двери, но сможем ли мы закрыться от магии, которая уже однажды нашла его ребёнком? Уилл стиснул челюсть, отказываясь принять эту логику. — Ганнибал, это опасно! Неизвестно, что Гарри может вытворить в таком стрессе! — Чтобы он ни вытворил, мы будем рядом. Мы не оставим его одного. Но для начала мы должны знать, с чем имеем дело. — Ганнибал наклонился вперёд, его взгляд стал пронзительным, почти гипнотическим. — Мы выслушаем Дамблдора. Мы оценим его доводы. И только тогда примем решение. Но будь готов, Уилл… боюсь, некоторые решения уже приняты за нас самой историей. — Ничего не принято! — вырвалось у Уилла, он снова был на грани взрыва. — Ты так просто готов отдать его?! Ты знаешь, что скажет этот Дамблдор! Какую-то чушь о последователях, о возвращении тьмы… — он с отвращением махнул рукой. — Мы здесь. Мы в другой стране. Мы сильнее. Мы можем его защитить! — Возможно, Уилл. Но Дамблдор настаивает на встрече. Значит, у него есть доводы, против которых даже наша сила может оказаться бесполезной. Уилл сдавленно зарычал, опуская лицо в ладони. Его плечи напряглись. — Интересен и другой аспект, — продолжил Ганнибал, его голос приобрёл оттенок холодного, клинического любопытства. — Убийство Красного Дракона могло быть не первым случаем, когда магия Гарри проявилась как оружие абсолютной защиты. Возможно, первым был Волан-де-Морт. Тогда становится понятно, почему его ядро сработало именно так. Оно уже было… переформатировано. Так что твои упрёки в мой адрес несколько несправедливы. Мы оба имели дело со следствием, не зная причины. — Это всё, что тебя сейчас волнует?! — Уилл вскинул голову, его глаза горели. — Его искалеченная магия как научный курьёз? Неужели ты равнодушен к тому, что с ним будет? Ты же любишь его! Он замолчал, увидев ответ в позе Ганнибала. Тот сидел, откинувшись в кресле, но каждое его сухожилие было напряжено. Пальцы, сцепленные в замок, белели в суставах. Скулы резко вырисовывались под кожей, а в глубине тёмных глаз бушевала не ярость, а ледяная, сконцентрированная буря — смесь гнева, расчёта и глубокой, тщательно скрываемой тревоги. — Уилл, — медленно произнёс Ганнибал — Я испытываю ту же тревогу, что и ты. Но я не позволяю ей диктовать мне неверные ходы. Я действую, исходя из реальности. А реальность такова: к нам едет Альбус Дамблдор. И мы должны быть готовы. — Я даже не представляю, как мы скажем об этом Гарри, — прошептал Уилл, его голос был приглушён ладонями, в которые он уткнулся. — И что он может вытворить, узнав. Признаться… я не всегда могу предсказать его реакцию. — Это будет испытание для всех нас, — констатировал Ганнибал, и в его голосе впервые за вечер прозвучала усталость, лишённая театральности. В этот момент в дверь постучали. Прежде чем кто-либо успел ответить, дверь приоткрылась, и в щели показалась голова Гарри. В пижаме, с мокрыми от купания волосами, он хлопал глазами, пытаясь прочитать обстановку. И прочитал мгновенно: напряжённую спину Ганнибала, сгорбленную фигуру Уилла. Воздух в кабинете был густым и горьким, как после ссоры. — Я не нашёл вас в столовой, — неуверенно произнёс он. — Мне… лучше уйти? Уилл резко поднял голову, вставая, будто от удара током. — Нет, Гарри. Напротив. Проходи, садись, — мягко, но властно сказал Ганнибал, жестом указывая на кресло, которое только что покинул Уилл. Гарри, не сводя с них настороженного взгляда, медленно пересёк комнату и уселся на край кресла. В тот же миг крепкие руки Уилла легли ему на плечи сзади, прижимая к креслу. Гарри вздрогнул и растерянно посмотрел снизу вверх на Уилла, потом перевёл взгляд на Ганнибала. — Я ничего не делал, — выпалил он с такой искренней, лишённой хитрости тревогой, что у Уилла ёкнуло сердце. — Честное слово! — Мы знаем, Гарри. Знаем, — успокоил его Ганнибал бархатным, убаюкивающим голосом. Уилл сдавленно вздохнул. После того случая с кроликом Гарри перестал «делать» что-то плохое в открытую. Если что-то и случалось — как со Звёздочкой, — то лишь как следствие его искорёженной, внутренней логики, которую он теперь тщательно скрывал. После того как Ганнибал заставил мальчика осознать свою ошибку столь радикальным способом, а Уилл узнал об этом лишь полгода спустя, когда мучившейся кошмарами Гарри шепотом признался, что до сих пор ощущает вкус кролика, — после этого Гарри научился хоронить свои проступки глубоко внутри. Тогда между мужьями был самый сильный скандал за всю их совместную жизнь, но ничего изменить было нельзя. Что сделано — то сделано. Теперь Гарри не ел крольчатину. — Гарри, нам предстоит тяжёлый разговор, — начал Ганнибал — Для нас эта новость так же неожиданна и неприятна. Но скрывать её от тебя мы не можем. — Уилл невольно сжал плечи мальчика, чувствуя, как по его собственным жилам разливается беспомощная ярость. — Мы с тобой уже говорили о твоём происхождении. О родственниках и о Красном Драконе. Ты всё это знаешь. Но, как выясняется, есть ещё один… важный нюанс. — Но для меня это не имеет значения! — тут же выпалил Гарри, его глаза метались между их лицами, ища подтверждения. — Я никогда от вас не уйду, если вы сами меня не прогоните! Я… — Глупости! — перебил его Уилл, его голос дрогнул. Он резко наклонился и прижался губами к мокрым волосам на макушке Гарри в порывистом, почти болезненном поцелуе. — Конечно, нет. Ты останешься нашим сыном. Всегда. Гарри, слегка откинувшись, посмотрел на него снизу вверх, и на его лице расцвела редкая, тёплая, абсолютно беззащитная улыбка — та самая, что напоминала того мальчика, каким он был до всех травм и уроков. Ганнибал, наблюдая за этой сценой, позволил себе сделать крошечную, почти незаметную паузу, чтобы дать этому мгновению хрупкого единства улечься. Потом он продолжил. — Это не вопрос расставания, Гарри. Вопрос в том… кто ты на самом деле. И что это значит для твоего будущего… — И кто же я? — недовольно перебил Гарри, скрещивая руки на груди в классической позе отгороженности. — Я прошу тебя набраться терпения, — голос Ганнибала приобрёл стальную, отточенную резкость, в которой ясно читалась не просьба, а приказ. — И постараться выслушать до конца. Один волшебник из Англии, директор школы под названием Хогвартс, узнал тебя сегодня на концерте. И просветил нас насчёт твоего происхождения. Ты — урождённый Поттер. Гарри Джеймс Поттер. Ганнибал сделал паузу, давая имени осесть, но Гарри лишь хмурил брови, не проявляя интереса. — Когда ты был младенцем, Тёмный Лорд по имени Волан-де-Морт терроризировал магическую Британию. Он напал на твой дом. Твои родители погибли, защищая тебя. А ты… выжил. Ты пережил «Авада Кедавра» — убивающее заклятие, от которого до тебя не выживал никто. Более того, твоё выживание обратило силу заклятия против самого лорда и… уничтожило его. По крайней мере, так считается. С тех пор о нём нет вестей. Этот шрам, который ты так не любишь, — отметина того заклятия. И с тех пор в Англии ты известен каждому. Ты — «Мальчик-Который-Выжил». Национальный герой. Ганнибал замолчал, сканируя лицо сына. Уилл, стоящий сзади, с каждым словом впивался пальцами в плечи мальчика всё сильнее, его собственное дыхание становилось резким и неглубоким от подавленной ярости — не на Гарри, а на всю эту нелепую, чужеродную судьбу, вломившуюся в их дом. А Гарри… Гарри сидел неподвижно. Его лицо было пустым, как чистый лист. Ни шока, ни гордости, ни страха. — Мне всё равно, — наконец произнёс он ровным, бесцветным голосом. — Я не собираюсь в Англию. — В этом-то и проблема, — сдавленно выдавил Уилл, и его голос прозвучал хрипло. — Теперь, кажется, придётся. — В каком смысле «придётся»? — Гарри насторожился, и в его зелёных глазах мелькнула первая искорка настоящей тревоги. — Дамблдор написал, что тебе грозит опасность. Мы пригласим его сюда, чтобы обсудить детали. И мы с папой полагаем, что он попросит… чтобы ты продолжил обучение в Хогвартсе. Для твоей же безопасности. — Но вы, конечно, откажете… — Гарри произнёс это не как утверждение, а как мольбу. Он резко запрокинул голову, устремив на Уилла взгляд, полный беззащитного страха. — Правда же, пап? Вы не отдадите меня? Уилл молчал. Его челюсть была сжата так, что болели скулы, а глаза, встретившие взгляд сына, наполнялись мучительной виной. И Гарри увидел это. — Нет! — вырвалось у мальчика громко и резко. Он дёрнулся, пытаясь вскочить, но руки Уилла, будто тиски, приковали его к креслу. — НЕТ! — Если опасность реальна, у нас может не быть выбора, — хладнокровно продолжил Ганнибал, наблюдая, как по лицу сына пробегает судорога, как натягиваются мышцы шеи. — До встречи с Дамблдором мы должны изучить твою родословную, историю … — НЕТ! — крик Гарри перекрыл его слова, сорвавшись с губ не детским визгом, а низким, почти рычащим звуком ярости и отчаяния. И в тот же миг стакан с виски на столе лопнул. Осколки, острые как бритва, рванулись во все стороны веером смертоносных брызг. Ганнибал даже не вздрогнул. Его рука взметнулась в изящном, отточенном жесте быстрее мысли. Невидимый щит с лёгким шипением оформился в воздухе, приняв на себя шквал стекла, которое, соскользнув по барьеру, дождём осыпалось на персидский ковёр, окрашивая его в тёмно-золотистый цвет виски. Несмотря на все уроки контроля, сильные эмоции всё ещё рвали магию Гарри изнутри. — Я не поеду! — прошипел Гарри, его голос сорвался на последнем слове, обнажив детскую дрожь под маской гнева. — Гарри, никто не собирается тебя отдавать, — проговорил Уилл, и его собственные слова резали ему горло. Он крепче сжал плечи сына, чувствуя, как под пальцами бьётся тот дикий, испуганный пульс. — Где бы ты ни учился, мы всегда будем рядом. Смена школы… мало что изменит. — Всё изменит! — выкрикнул Гарри. Он яростно затрепыхался, пытаясь сбросить сковывающие его руки. — Всё! — Гарри, в новой школе откроются новые возможности. Новые знания, новые… вызовы, — Ганнибал говорил ровно, его пальцы спокойно лежали на коленях. — Мы будем писать. Мы будем забирать тебя на все праздники. Это будет лишь… очередная глава. — Да отпусти ты меня! — взревел Гарри и, сделав рывок, вырвался наконец из рук Уилла. Он вскочил, отпрянул к двери и резко развернулся к ним, спиной к выходу. Его грудь тяжело вздымалась, а глаза метали молнии. — Если вы отправите меня туда… если отправите, — он прошипел, почти не разжимая губ, — я буду ненавидеть эту школу! Ненавидеть каждый камень, каждого учителя и каждого ученика! И в конце концов… я спалю её дотла! Уилл ахнул, но Ганнибал лишь медленно поднял бровь. В уголках его рта заплясали искорки холодного, почти восхищённого интереса. — Что ж, если ты сделаешь это искусно, со вкусом и останешься незамеченным — пожалуйста, мой мальчик. Только не обожги пальцы, — произнёс он мягко. — Но это не решит главную проблему. Волан-де-Морт. — Он же мёртв! — выкрикнул Гарри, отчаянно хватаясь за эту соломинку. — Может быть, и нет, — устало сказал Уилл. — Так давайте убьём его! — Гарри выпрямился во весь рост, и в его словах не было пафоса, только чистая, простая и страшная логика. — В чём проблема? Ганнибал и Уилл переглянулись. Мысль, высказанная так прямо и ребёнком, повисла в воздухе, обретая пугающую весомость. — Это… хорошая идея, Гарри, — наконец произнёс Ганнибал, его голос вновь приобрёл ровный, наставляющий тон. — Но для этого нам нужно поговорить с Дамблдором, чтобы понять, возможно ли это. Ты можешь об этом не беспокоиться. Мы с папой сделаем всё, чтобы тебя защитить. — Об этом я и не беспокоюсь, — буркнул Гарри, поморщившись. В его тоне не было и тени сомнения. Он верил в их силу. — Правда, Гарри, мы постараемся как можно скорее решить проблему и вернуть тебя домой, — сказал Уилл, делая шаг вперёд, но Гарри отпрянул к самой двери. Взгляд Гарри по-прежнему исходил яростью, обидой и предательством. Он молча дернул дверную ручку, выскочил в коридор и грохнул дверью так, что с полки упала хрустальная безделушка. На ужин Гарри не спустился. Час спустя на столе в холле нашли записку, написанную нервным, рваным почерком: «Улетел к Габриэль. Ночевать буду там.»