Крепость и тень

Кассиан не позволил врачу госпитализировать Лайама, он не хотел выпускать его из своего поля зрения. Он организовал всё на дому: капельницы для регидратации, питательные растворы, круглосуточную сиделку-медбрата, которая была больше похожа на бывшего спецназовца. Он превратил квартиру Лайама в высокотехнологичную палату, не спрашивая разрешения. Он поселился на его территории, но теперь не как захватчик, а как союзник, предлагающий мир. Когда Лайам пришел в себя, его взгляд был тем самым — смотрящим сквозь вещи. Он видел Кассиана, но не видел. Его глаза были стеклянными барьерами. Он принимал помощь молча, как робот, выполняющий программу: ел, когда ему приносили еду, позволял делать перевязки. Но это было не сотрудничество, а инертность. Его воля была направлена на одно — поддерживать свое тело в рабочем состоянии ровно настолько, чтобы иметь силы продолжать игнорировать Кассиана. Кассиан наблюдал за этим несколько дней. Он не пытался заговорить. Он просто был в пространстве, как дорогая, тихая мебель. Тихо перевез все необходимые вещи в пустую комнату, так же тихо превратил гостиную в свой временный офис. Он работал со своего ноутбука в углу на старом кресле, отдавая распоряжения своей империи, не повышая голоса. Постепенно видя, как Лайам приходит в себя, набравшись сил, Кассиан стал действовать, более умело, но уже не так театрально и помпезно. Он должен был перестать быть для Лайама «Кассианом Грейвом, охотником». Он стал для него обслуживающим персоналом, тихим и незаметным. Вставал раньше всех, чтобы приготовить кофе. Не тот, что пил сам, а тот странный дешевый сорт, что предпочитал Лайам. Он ставил чашку на стол рядом с ним и уходил, не глядя. Он заказывал еду из тех ресторанов, мимо которых видел, как Лайам ходил. Он не спрашивал «нравится?». Он просто делал, изучая малейшие реакции. Съел ли он больше обычного? Отодвинул ли тарелку? Он старался стать мастером языка тела Лайама, изучая даже самые мелкие микродвижения тела, направление взгляда, легкое подрагивание бровей. Так, как делал это на переговорах с партнерами, пытаясь урвать кусок побольше. Только сейчас ему нужен был весь Лайам, как его самая высокая и дорогая ставка. Проходили дни, недели и, когда реакции Лайама стали более живыми, а взгляд мягче, Кассиан положил перед ним на стол всю свою власть. Это был толстый конверт. Внутри — контрольный пакет акций его компании, подписанные документы о переводе на Лайама. Рядом он положил свой отключенный телефон и паспорт. Для Кассиана это не было знаком капитуляции, дорогим подарком или знаком того, что он склонил голову. Кассиан хотел показать Лайаму свою готовность погрузиться в его мир, полный тьмы и гнили. Акт силы и его собственной воли. Отказ от власти с целью показать, что они равны, что Кассиан больше не может считать его игрушкой. «Вот всё, что у меня есть. Вся моя сила, моя личность, моя связь с миром. Всё, что я использовал, чтобы охотиться за тобой. Теперь это твоё. Уничтожь это. Продай. Выбрось. Отошли в благотворительный фонд. Решай за меня, где я буду жить и как дышать. Или верни мне и скажи, что я могу остаться.» – Кассиан говорил спокойно, без волнения, смотря прямо на Лайама, всем видом показывая свою решимость. Он расставался со всем тем, о чем простые люди могли только мечтать спокойно, почти жестоко. Он знал, на что способен, он уже начинал с нуля, тогда, когда уехал заграницу подальше от контроля семьи. Начав жить с Лайамом он все глубже и глубже погружался в свою одержимость и желание, он стал зависим от ощущения его присутствия рядом с собой, от чувства контроля над его жизнью в самых примитивных бытовых вещах. То, что Лайам пил, то, что он ел, какие лекарства принимал, все это дал Кассиан. Это чувство вызывало зависимость, побуждало проникнуть еще глубже, контролировать больше граней его жизни, контролировать всю его жизнь. Он жаждал видеть всего Лайама, во всех возможных ситуациях, даже самых омерзительных. И если отказ от денег и власти могут помочь ему сделать это, Кассиан сделает. Он развернулся и ушел на кухню, оставив Лайама наедине с документами, которые давали ему абсолютную власть над своим бывшим охотником. Тонкий гениальный математический расчет. Кассиан понял: Лайам не верит словам. Он верит только в действия, несущие необратимые последствия. Он доверяет только тому, кто добровольно отдает ему всю свою уязвимость, всю свою мощь, превращаясь в заложника. Лайам не тронул конверт, а лишь посмотрел на него с усмешкой, в которой слышалось призрение. Документы пролежали на столе сутки, как обвинение, как насмешка над его болью. На вторые сутки Лайам, проходя мимо, просто смахнул его на пол. Без злобы. С тем же равнодушием, с каким смахивают пыль. Кассиан, войдя в комнату и увидев рассыпанные по полу документы, замер. Это был не отказ. Это был приговор. Не его личности, не его чувствам, а самой возможности их существования в том мире, где они оба живут. И Кассиан не понимал, он был просто не в состоянии понять, что сделал не так, где просчитался, почему его жест не возымел эффекта. Кассиан обязан был выяснить, понять свою ошибку, расширить границы свои мира и понимания. Он встал перед ним с документами в руках, полон решимости, смелости сделать то, что не смогли бы сделать многие. Он взял листы в обе руки готовый в любой момент разорвать хрупкие доказательства его власти. Он смотрел прямо ему в глаза, ждал, что Лайам остановит его. Что этот поступок тронет ту самую хрупкую струну. Лайам не шелохнулся. Он смотрел на Кассиана с тем же отстраненным, почти научным интересом, с каким смотрят на насекомое под стеклом. В его глазах не было ни страха, ни надежды. Было лишь холодное ожидание, когда же этот спектакль закончится. «Рви» – послышался тихий, немного хриплый из-за долгого молчания, голос. Приказ, приговор, вызов. «Ты... не понимаешь. Это всё, что у меня есть.» – Кассиан был в растерянности, возможно впервые в своей жизни. Это чувство обезоруживало, лишало слов и сковывало руки в наручники из ступора. Это было незнакомо и страшно, но опьяняло, как незнакомый сорт вина, он получил новую эмоцию, такую сладкую, с легким послевкусием слабости, но терпко крепкую, раньше запретную и закопанную в личную могилу внутри его тела. «Нет. Это всё, что у тебя есть пока что. Ты можешь вернуть это все за один день, склонив голову перед отцом, позвонив своему старому партнеру по бизнесу, или пойдя под венец с одной из богатых девиц, что представляют тебя в своих влажных фантазиях. Ты не знаешь и никогда не узнаешь, каково это — по-настоящему лишиться всего. По-настоящему бояться. Ты играешь в нищету, Кассиан. Как я в детстве играл в принцев по грязным подъездам. Это просто другая роль.» Кассиан стоял, пораженный. Его великий, жертвенный жест был не просто отвергнут. Он был разоблачен как наивная, детская игра. Лайам видел насквозь его роскошное, не знающее настоящей нужды существо. Он видел все, что стояло за его спиной, за его уверенностью в своем успехе и за его гордостью. Он медленно опустил руку. Смятые листы бесшумно опустились на пол, словно символ всей незначительности этого поступка. Не потому, что он передумал. А потому что он с ужасом осознал: Лайам прав. Он не понимает. Он думал, что, отдавая свои богатства, он становится равным Лайаму. А Лайам видел, что он просто богач, играющий в бродягу. Он глубоко вздохнул, обессилено опустив всегда расправленные плечи и сгорбил спину. Он словно лишился внутреннего стержня. Его эго сдулось как воздушный шарик, напоровшись на осознание простой, но такой неприятной правды: «Он не великий, все чего он добивался многие годы можно заменить лишь одним звонком отцу или браком.» Кассиан устало опустился в кресло, но уже не сидел на нем как раньше, гордо, словно король. Сейчас его тело словно лишилось костей. Он взъерошил свои волосы, разрушая идеальную прическу, ослабил галстук, что сейчас душил его, как петля висельника и прикрыл глаза рукой. Голова была полна хаотичных мыслей, что проносились так быстро, что не успевали обрести форму, чтобы быть высказанными. Впервые за всю жизнь Кассиан Грейв почувствовал себя не просто побежденным. Он почувствовал себя глупым. Недалеким, наивным мальчишкой, который пытается решить сложнейшее уравнение мира, зная только таблицу умножения. От этого на его лице расцвела горькая улыбка, все те чувства, что он отчаянно хотел испытать, наваливались на него, словно оползень, не давали подготовиться, пригвождали на одном месте, разрывали грудную клетку и высасывали весь воздух из легких. Такие желанные, но такие тяжелые и дорогие. Он приподнял ладонь, прикрывающую глаза и посмотрел на Лайама — настоящего, изломанного, выжившего, который видел саму суть вещей, потому что эта суть била его по лицу с самого детства. И его собственная «жертва» показалась ему жалкой и пошлой. Он не находил слов. Все слова были из его мира, мира роскоши и условностей, и они были бесполезны. Он просто сидел, переваривая новые эмоции, раскладывая по полочкам мысли, пытаясь вернуть себе ясность ума. А Лайам просто сидел рядом, не утешая, не насмехаясь, не торжествуя. Словно гонец, принесший весть о проигранной войне. Он тихо наблюдал за падением короля, оставаясь на своем месте в самом низу, у ступенек королевского пьедестала, с которого он сам же его и скинул. Тишину нарушил голос Кассиана, усталый, с нотками неподдельной меланхолии. Он сидел все в той же позе, расслабленной, слабой, с прикрытыми ладонью глазами. Он, словно грешник, пришедший на покаяние, но не к Богу, а к демону, к тому, кто вывел его из-под солнечных лучей, показал тьму, помог найти в этой тьме свое место и дом. «Мои родители…» – начал он тихо и неуверенно, не зная, как рассказать Лайаму свою историю. «Они никогда меня не любили, возможно я даже никогда не был для них ребенком, только результатом их договорного брака, инвестицией, куском глины для лепки, кем угодно, только не человеком... Они впервые встретились в дорогом ресторане, где даже салфетки стоили баснословную сумму, но это не было приятной встречей двух дружащих семей. Это были торги, где каждого пытались продать как можно более выгодно. Не было смеха и застольных бесед. Только холодный расчет и шелест бумаг. Они не сопротивлялись, они оба давно знали свою судьбу, радуясь только тому, что будущий партнер одного с ними возраста. Помолвка и свадьба прошли точно так же, в роскоши, сиянии, комплиментах и притворных радостных возгласах за счастье молодоженов. Весь праздник они не смотрели друг на друга, а просто сидели рядом, принимая подарки и комплементы. Поцелуи — как спектакль для гостей и родителей. Секс — как инструмент для зачатия ребенка, без лишних прикосновений, без звуков, без зрительного контакта. Они не презирали друг друга, не ненавидели, они ничего не чувствовали друг другу. Ситуацию не изменило даже появление Кассиана, разве что позволило им наконец-то жить в разных комнатах и начать заниматься своими делами. Их долг был исполнен. Кассиан рос с нянями, учителями, прислугой, видя родителей лишь во время приема пищи. Когда он подрос и пошел в школу родители вспомнили о нем. Но они не воспитывали его, они строили его, как архитектор строит здание, идеальное, высокое, холодное. Кассиана никогда не били, его родители считали рукоприкладство варварством. Его наказывали по-другому, за каждую мелочь, за ошибку в тексте, за нехватку нескольких баллов в контрольной, что отделяли Кассиана от идеального результата. Его запирали в комнате без еды, воды и чужого присутствия. Или не разговаривали с ним неделями, или просто лишали обеда, приправляя все это словесными оскорблениями и разочарованными взглядами. В противовес за успехи они дарили подарки, яркие, дорогие, но бездушные. Они не хвалили его, потому что считали, что его успехи, это само собой разумеющееся, а провалы, лишь сбой в системе, которые нужно устранить. Они никогда не скрывали друг от друга и от Кассиана своих любовников, часто даже приводя их домой в качестве персонала для удобства и постоянной доступности. Все это лишило Кассиана главной опоры человеческой личности — умения любить и сопереживать. Не важны эмоции, важны вещи. Не важны люди, их всегда можно заменить. Кассиан в конце концов стал тем самым идеальным архитектурным шедевром, который так хотели видеть родители. Но он поднялся выше, сам надстроив себе этажи из власти и убеждений. Довел их изначальный чертеж до абсолюта, до идеальности, где выверена каждая, даже самая мелкая деталь. Он перестал быть их творением и инструментом, потому что стал сильнее, идеальнее, безупречнее, чем они. «Вот так я и жил, менял любовников, как это делали мои родители, окружал себя дорогими вещами, потому что привык, что только они имеют значение…» – Кассиан устало вздохнул, смотря в глаза Лайама, этот рассказ дался ему сложнее, чем он мог представить. «Я пытался сопротивляться, когда был моложе, но любое мое сопротивление заканчивалось заточением. Сначала в комнате, а потом, когда это не возымело эффекта, они стали запирать меня в подвале старой виллы. Там долго никто не жил, они привозили меня туда, кидали в подвал и уезжали…» – и тут в монотонном голосе послышалась легкая дрожь, выдавая его, почти инстинктивный детский страх, который слился со всем его существом. «Там всегда было пусто и темно, настолько, что не было видно даже собственного тела. Я кричал, молил, звал на помощь, потом отчаянно хотел умереть, чтобы закончить все это. Я не смел бить стены кулаками, или хоть как-то повреждать свое тело, потому что тогда оно перестанет быть идеальным и последует еще одно наказание. Потом я привык, стал жить по их правилам и сам не понял, как принял эти правила за единственную возможную истину. Но постепенно я стал задыхаться. Знаешь… Просто терял интерес ко всему. Просто… Как когда фильм становится сначала черно-белым, потом из него исчезают все звуки, а потом картинка замирает и становится обычным блеклым фото. Но потом…» – он выпрямился, словно вновь обрел силу и опору в теле. «Потом я увидел тебя. Увидел и возненавидел. У тебя было то, что у меня отняли в том темном подвале. Сила… Сила и стойкость стоять в том зале и быть собой, отвечать так, как ты считаешь нужным, не стесняясь в выражениях, не прибегая к лести… Это поражало, приводило меня в ярость и вызывало зависть. Да, я ненавидел и завидовал. Ты лишь одним своим присутствием вытащил из меня эмоции, которые я подавлял всю жизнь. И я уже не смог забыть. И чем дальше, тем больше я чувствовал, тем больше становился зависимым от этого. Гнев, ярость, жажда, зависть, восхищение, сочувствие, восторг, возбуждение, страх, стыд… Лайам, ты подарил мне то, что я потерял давным-давно, что отняли у меня, как что-то грязное и ненужное. Поэтому я не могу уйти, ты оживил ту старую серую фотографию и я… Я больше не смогу как раньше» – Кассиан замолчал, он чувствовал пустоту и легкость, будто избавившись от тяжкого груза, освободился от оков и масок. Сейчас он не играл, не пытался заставить его поверить и принять, он просто открыл свое нутро тому, кто может понять, кто может разделить его чувства и мысли, кто может придать смысл и красок его жизни. Лайам молчал, что-то внутри него содрогнулось. Пришло понимание собственного лицемерия, когда он без стеснения мог смотреть на Кассиана свысока своих страданий. Он осознал через эту историю, что не только Кассиан был на пьедестале. Что он сам, Лайам, возвел себе такой же по своей сути пьедестал возомнив себя судьей его жизни и его гордости. Лайам не стал утешать, не умел. Он тихо подошел к нему и похлопал по плечу, впервые сам инициировав телесный контакт. «Уже поздно, иди спать» – тихо, уже без прежней холодности, с легкой, едва уловимой, почти иллюзорной мягкостью. И этого было достаточно. Не нужны были слова, чтобы Кассиан понял, Лайам принял его, он верит, он понимает. Он не осуждает, он дает ему право на эти эмоции, он дает ключ от входа на свою территорию. И этим ключом является простая примитивная искренность.