Ошибка выжившего

В убежище ребята вошли так, будто тянули за собой весь мир. Не разговаривали, не смотрели друг на друга. Просто двигались вперёд, как люди, которые видели смерть слишком близко и теперь не знают, куда деваться. В новостях уже разрывался эфир: «Неизвестный супертеррорист…» «Штормфронт предотвратила катастрофу…» Ложь, выстроенная в идеальную телевизионную картинку. Ту, в которой Штормфронт — героиня, мёртвый брат Кимико — чудовище. Азиатка сидела на полу у стены, неподвижная, тёмные глаза красные, но сухие; она не плакала. Она только смотрела вперёд — прямо, остро, как будто ещё видела, как он падает. Её пальцы дрожали, и она зубами прикусывала внутреннюю сторону щеки так сильно, что на губах появлялись тонкие полоски крови. Французик ходил кругами рядом с ней, , отчаянно, но безрезультатно пытаясь её утешить, хотя сам был сломан. Он повторял на французском что-то вроде извинений, и они утекали в воздух, не находя адресата. Хьюи сел на стул, сгорбился, смотрел в пол. Весь побелевший, будто за эту ночь стал старше на десять лет. ММ молча выключил телевизор, когда ведущий в сотый раз повторил имя брата Кимико как «виновника». Бутчер стоял спиной ко всем, упершись ладонями в стол. Его плечи ходили вверх-вниз — медленно, однако в этих движениях было слишком много злости, чтобы оставаться в этой комнате. И никто из них не рискнул подойти ближе. Габриэль стояла рядом со входом, руками сжимая ремни рюкзака, и не чувствовала пальцев. Она могла помочь, если бы была ближе. Но не успела. И теперь это тянулось по её позвоночнику — тугим, холодным грузом, который нельзя сбросить. Габриэль достала косяк, зажигалку, отступила в сторону и затянулась глубоко, почти до боли. Трава немного приглушила шум в голове, но не стерла его. Она курила каждый день уже пару недель. Утром Бутчер исчез. Ничего не сказал, не оставил записки, просто ушёл — как всегда, когда хотел не думать о чужой боли, а найти виновного и забить ему голову в асфальт. ММ и Хьюи долго переговаривались, искали записи камер, пытались найти зацепки. К обеду они уже собирали вещи — ехали добывать хоть какую-то правду о Штормфронт, пока та купается в славе «спасительницы». Они уехали, и убежище стало слишком тихим. Кимико осталась, а с ней и Французик. Он сидел рядом на полу — на расстоянии вытянутой руки, чтобы не пугать. Она не шевелилась, только иногда переводила взгляд с одной точки на другую, будто пытаясь убедить себя, что мир не разрушился окончательно. Габриэль ходила взад-вперёд по кухне, открывала и закрывала шкафы, хотя ничего не искала. Пустота внутри неё была липкой, вязкой, неприятной. А потом, где-то к вечеру, когда убежище погрузилось в сумрачную, тяжёлую тишину, Габриэль поняла, что не может больше просто сидеть. Её руки дрожали не от злости, а от бессилия — от того, что она была бесполезна там, где могла бы спасти жизнь. И от того, что Штормфронт сейчас улыбается в камеру, пока все остальные причмокивают, питаясь её ложью. Она выдохнула, провела ладонью по красным волосам и затушила косяк в пустой кружке. — Мне нужно чем-то заняться, — сказала она в пустоту, почти шёпотом. — Иначе я сойду с ума. Габриэль смотрела в экран и изучала информацию. Ничего не взламывала — лишь собирала общедоступные данные, в которых нормальный человек увидел бы пустой поток ссылок и цифр, а она — маленькие несостыковки. Старые поддомены на серверах Vought. Забытые страницы. Номера версий тех же сервисов, которые корпорация давно не показывала публике. Это было похоже на то, как охотник изучает поведение жертвы. К полуночи она уже знала: в системе Vought есть слишком много старых слоёв, которые никто не чистил. Габриэль выкурила ещё один косяк, чтобы немного расслабить пальцы, и легла, чувствуя, как яд злости оседает глубже, превращаясь во что-то холодное и последовательное. Следующий день начался рано утром. Холодный кофе, сухие хлопья из пачки, горячая затяжка — и процесс пошёл. Девушка создала идеальный клон корпоративной рассылки отдела безопасности Vought. Шаблон выглядел безупречно: уведомление о «внеплановом сбросе токенов». Ничего подозрительного, особенно для огромной компании, где подобные рассылки появляются каждую неделю. Она отправила письмо четырём тысячам сотрудников из общего списка, который нашла в публичном реестре подрядчиков Vought, и ушла на кухню, чтобы приготовить себе чай, хотя она знала — пить его всё равно не станет. Через час в системе начали мигать первые пакеты ответов. Большинство данных были мусором, но двое сотрудников техподдержки оставили вход в небольшой, внутренний тикет-сервис, о существовании которого она раньше и не знала. Получив доступ к этому сервису, она увидела историю обращений сотрудников Vought за последние годы. Там — бесконечные жалобы, просьбы, внутренние инструкции, и среди них — упоминание о сервере, который должен был быть отключён, но почему-то всё ещё функционировал частично. Так бывает, когда люди увольняются и все забывают отключить уже неиспользуемые системы. Габриэль попыталась пробиться в систему весь оставшийся вечер. Ничего не получалось, но сервис отвечал. И это было начало Четвертый день был самым тяжелым. Габриэль пыталась обойти защиту три часа, используя схему с прокси-цепочками, но сделала просчёт в маршрутизации и случайно отправила слишком явный запрос, после чего часть IP-адресов, которыми она пользовалась, попали в чёрный список. Её выкинуло из всех каналов, и весь накопленный за день прогресс превратился в мусор. Девушка ударила по столу кулаком — не сильно, но достаточно, чтобы чашка подпрыгнула. Выкурила еще косяк. Руки дрожали, мысли путались, и она ощущала, как бессонные ночи сгущаются вокруг сознания. На фишинг ответили еще несколько сотрудников, чьи данные выглядели особенно незащищенными. Двое из них были операторами сменного центра мониторинга. Люди, которые смотрят в экран всю ночь, работая по крайне жестким графикам. Настолько уставшие, что не заметят от кого пришло письмо с просьбой о помощи. Габриэль написала одному из них письмо: «Привет, мы тестируем нагрузку на старый сервер, нужна быстрая проверка версии». Он ответил через восемь минут и данных дал достаточно. Габриэль использовала весь собранный материал, чтобы вручную перебрать возможные варианты старых SSH-паролей, начиная с типичных корпоративных шаблонов, заканчивая персональными комбинациями, которые любили сотрудники Vought много лет назад. Тысячи попыток, переборов и чуть не сломанный монитор. В три ночи шестого дня один из них подошел и открыл доступ к архиву. Габриэль боялась дышать — просто уставилась в экран, пока сердце стучало так громко, что казалось, его слышно всем. Она была внутри. Старый архив был устроен хаотично: папки с именами, датами, странными кодами, запакованные файлы, которые давно никто не открывал. Габриэль потратила весь день, чтобы пройтись по ним — осторожно, тщательно, не оставляя следов. И когда она нашла раздел с логами внутренней переписки, она поняла: Штормфронт когда-то пользовалась этим сервером до перехода на новый, защищённый уровень. Там были остатки её писем. Переписка со Стеном Эдгаром, сообщения Хоумлендеру, которые никто не удалил, потому что о сервере забыли. И — папка с названием «Клара Райзингер». И просто замечательное первое фото: чёрно-белая форма, жест вверх, молодое лицо без маски. Габриэль сидела неподвижно несколько минут. Потом закрыла глаза и медленно, очень медленно выдохнула. Пизда тебе, нацистская сука.

***

Бекка стояла перед ним — и не было никакого света, никакой магии. Просто женщина, которую он похоронил внутри себя. — Билли? — её голос дрогнул так, как дрожит у тех, кто много лет не позволяли себе надеяться. Он стоял и смотрел — пытался понять, это она или очередная подмена. Она не изменилась так сильно, но в глазах было то, чего он не помнил: постоянное напряжение. — Да, детка… — выдохнул он, и голос сел, будто им давно не пользовались. Бекка шагнула к нему — и он поймал её ладонями, будто боялся, что она рассыплется. Её запах, её волосы, тепло её тела — всё было до дрожи знакомым. Но внутри…было странно пусто. Не мёртво — просто слишком тихо. Он осознал это почти сразу: нет той безумной, рвущей грудь боли, что держала его все эти годы. Нет того огня. Только тяжёлое, спокойное ощущение: «Да. Это она. И я нашёл её». И рядом — понимание, что это ощущение не сметает его с ног. Бекка говорила быстро, сбивчиво, слова спотыкались друг о друга, будто она пыталась вместить восемь лет в несколько минут. Она говорила о Хоумлендере — шёпотом, почти по инерции. Говорила про беременность, про первые недели, когда не понимала, чего ждать — помощи или смерти. Говорила про дом, белый и чистый настолько, что он пах не домом, а стерильной камерой. Про стены, которые стали тюрьмой, хоть снаружи они выглядели как уютный пригород. Она рассказывала, как привыкала к новым правилам: когда можно выйти во двор, что можно сказать, как нужно улыбаться, чтобы камеры не фиксировали тревожных показателей. Она говорила о нём — ребёнке, хотя имени ещё не произносила. О том, как он рос, как смеялся, как смотрел на неё теми самыми огромными глазами, и что каждый раз, когда он обнимал её за шею маленькими руками, в ней рушилось всё, что она понимала о мире. — Райан…— имя прозвучало негромко, почти нежно. У Бутчера внутри всё резко, болезненно напряглось, будто кто-то нажал на старый шрам. Сын. Не просто ребёнок — сын Хоумлендера. Сын того, кто забрал у него всё: жену, жизнь, смысл и спокойствие. Бекка же говорила о сыне — так, как говорят о самом дорогом, что есть у человека. С теплом, со страхом, с неизбежностью. И Бутчер видел, как в каждом слове, в каждом вздохе, в каждой дрожащей паузе есть ответ на вопрос, который ему даже не нужно задавать. Она не оставит мальчика. Никогда. Бутчер вдохнул неглубоко, так, будто грудь стала слишком тесной, и произнёс единственное, что мог сказать — единственное, что соответствовало его природе, его планам, его восьми годам боли: — Я заберу тебя, — Он сказал это тихо, но твёрдо. — Из этого ада. От этих ублюдков. На мгновение её лицо смягчилось, а улыбка дрогнула. — Билли… — она посмотрела прямо в его глаза, и голос дрогнул, не от страха, а от какой-то мучительной честности. — Я не уйду без Райана. Он не сразу понял, насколько сильный удар она нанесла. Слова вошли в него медленно, словно нож, который вгоняют без резкого движения, но до самой рукояти. Бутчер ждал, что в нём поднимется старая ярость — тот самый кипящий, безумный огонь, который удерживал его в живых все эти годы. Но она не пришла. Была злость — грубая, тяжёлая, такая, что пальцы сами сжались в кулаки. Было острое неприятие: он не хотел слышать это, не хотел знать об этом выборе. Было ощущение, будто у него забирают то, что он считал своим — забирают женщину, ради которой он прошёл через весь этот ад. И тогда, поверх этой злости, поверх неприятия и почти животного желания вырвать её отсюда любой ценой, в нём начала разворачиваться мысль, от которой стало по-настоящему тяжело дышать. Мысль была не резкой, еще не оформленной, она поднималась медленно, как что-то вязкое, противное, но неотвратимое. Он слишком долго шёл к этой цели. Не просто искал Бекку — он выстроил вокруг неё всю свою жизнь, каждый свой шаг, каждое принятое решение. Он позволял себе становиться жёстче, злее, потому что знал, ради чего это делает. Ради того момента, когда он найдёт её, заберёт, увезёт и тем самым докажет самому себе, что все эти годы не были напрасны, что всё, что он с собой сделал, имело смысл. И вот она стоит перед ним. Живая. Смотрит на него теми же глазами, в которых теперь больше усталости, чем тепла, больше тревоги, чем веры. И он чувствует, как внутри него нет того взрыва, того безумного облегчения, на которое он рассчитывал. Есть боль, есть нежность, есть тяжёлая привязанность, но всё это не захлёстывает его целиком, не лишает почвы под ногами, не заставляет забыть обо всём на свете. Потому что вместе с этой тишиной, с этим странным внутренним равновесием, в которое он не верил и которого не хотел, в его голову начали лезть мысли о женщине, имя которой здесь не имело права звучать. Он злился на себя за это, пытался оттолкнуть воспоминания, сосредоточиться только на Бекке, на её голосе, на её руках, на её лице, но память упрямо возвращала ему образ красноволосой ведьмы, будто специально. Он вспоминал Габриэль не как абстрактное отвлечение, а слишком конкретно, слишком телесно. То, как она умела быть рядом, не пытаясь удержать, не цепляясь, не требуя обещаний. Тот самый поцелуй — короткий, резкий, почти случайный, но такой насыщенный, что он оставил след, который невозможно было просто стереть. Он помнил, как после этого они начали избегать друг друга, как будто оба прекрасно понимали, что произошло, но не были готовы об этом говорить. Он помнил, как старался держать дистанцию, как злился на себя за то, что ловит её взгляд, как раздражался, когда ловил себя на желании услышать её голос или почувствовать её присутствие рядом. Он убеждал себя, что это временно, что это реакция на стресс, на постоянную угрозу, на усталость, что всё это исчезнет, как только он выполнит главную задачу — найдёт Бекку. И теперь, стоя здесь, он вдруг понял, что это была ложь, в которую сам хотел верить. Потому что Бекка была его прошлым — дорогим, важным, болезненным, но уже прожитым. А Габриэль, как бы он ни сопротивлялся этому, была частью его настоящего, возникшего незаметно, пока он был слишком занят ненавистью и местью, чтобы замечать, что рядом с ним появляется что-то другое, что-то настроящее. Это осознание накрыло его тяжёлым чувством вины, потому что он стоял перед женщиной, ради которой разрушил себя, и думал о другой. Он чувствовал себя предателем не потому, что любил Бекку меньше, а потому, что позволил себе жить дальше, пока считал, что всё это время жил только ради неё. И ко всему этому добавлялось ещё одно понимание, от которого внутри всё окончательно сжималось: даже если бы он мог забрать Бекку, даже если бы не было ребёнка, не было Vought, не было Хоумлендера и этого проклятого дома, он всё равно не смог бы просто вернуться назад, к той версии себя и их жизни, которая давно перестала существовать. Он не сможет сделать вид, что эти восемь лет не изменили их обоих. Не сможет вернуть её в мир, где она была только его женой, а он — просто мужчиной, который любил и был любим. И сейчас, глядя на неё, он впервые по-настоящему понял, что цель, к которой он шёл, больше не существует в том виде, в каком он её себе представлял. Он нашёл Бекку. Но вместе с этим разбил собственные иллюзии. И это было, пожалуй, самым жестоким ударом из всех, что ему приходилось выдерживать.

***

Габриэль ехала молча, слушая на фоне музыку, которую последнее время включала довольно часто — старые, немного пошлые французские песни про разбитое сердце, потерянную любовь и людей, которые обещали остаться, а потом исчезли. Голос певицы тянулся протяжно, надрывно, и в какой-то момент Габриэль поймала себя на том, что подпевает — негромко, почти шепотом, не особенно попадая в ноты. Она отбивала ритм пальцами по рулю, криво усмехаясь на особенно драматичных строчках. Дорога тянулась ленивой серой лентой, лес по обе стороны был слишком аккуратным, будто специально посаженным для того, чтобы создавать ощущение спокойствия. Слишком ровные деревья, слишком чистые обочины — абсолютная противоположность месту где они раньше жили. Музыка стихла ровно в тот момент, когда дом матери неожиданно появился за поворотом — светлый, аккуратный, с широким крыльцом и новыми окнами. Дверь открылась почти сразу. — Ты хоть иногда в телефон смотришь? — сказала мать вместо приветствия, но голос у неё был мягкий и игривый. — Я уже начала думать, что ты опять куда-то пропала. Она выглядела… лучше. Моложе. Волосы аккуратно уложены, на ней был домашний свитер, но не растянутый, а нормальный, новый. Лицо спокойное, без той вечной тревоги, что раньше жила у неё в глазах. Габриэль шагнула внутрь — и тут же почти споткнулась о комок шерсти. Кот был… огромным. Не в смысле толстым — именно раскормленным, довольным, с блестящей шерстью и наглой мордой. Он сидел посреди прихожей, как сторожевой пёс, и смотрел на неё с видом существа, которое прекрасно понимает, кто здесь главный. — …Ты что с ним сделала? — медленно спросила Габриэль, опускаясь на корточки. Кот лениво мяукнул и тут же ткнулся ей в ладонь лбом, требуя внимания. Она автоматически провела рукой по его спине, ощутив под пальцами плотное, тёплое тело. Слишком ухоженное для уличного засранца, которого она когда-то подобрала. — Я его кормлю, — с достоинством ответила мать. — И он больше не смотрит на меня такими голодными глазами. — Мам, он вертит тобой как хочет, — буркнула Габриэль. — А ты просто ведешься на манипуляции. — Ну и пусть — мать хмыкнула. — Пес вполне славный малый, но я все еще не понимаю почему ты его так назвала. Габриэль пожала плечами, продолжая чесать кота за ухом. — Ну он мальчик, а значит Пес. Если бы он был кошкой, я бы назвала его Мышкой. — Логика у тебя, конечно, — вздохнула мать, но улыбнулась. — До сих пор не понимаю, в кого ты такая. Она сказала это без злости. Из кухни донёсся мужской голос — низкий, спокойный, уверенный: — Это и есть твоя дочь? Габриэль замерла на секунду. Пес перестал мурлыкать, будто почувствовал напряжение, и лениво приподнял голову. Мать выпрямилась, словно инстинктивно собираясь. — Да. Габри, это Том. Он вышел из кухни, вытирая руки полотенцем. Высокий, крепкий, с выправкой, которая не исчезает даже через годы, сколько бы ни прошло времени с последнего приказа. Движения точные, без суеты. Лицо суровое, но не жёсткое — такое, какое бывает у людей, которые видели достаточно, чтобы не изображать из себя кого-то другого. Глаза внимательные — не оценивающие, а именно наблюдающие. Бывший военный, отметила Габриэль почти сразу. — Приятно познакомиться, — сказал он просто, протягивая руку. — Взаимно, — ответила она, поднимаясь. Рукопожатие было крепким, но без попытки доминировать — он не сжимал пальцы сильнее нужного и не тянул на себя. Габриэль машинально отметила мозоли, силу ладони, старую привычку держать плечи расправленными, даже стоя на домашней кухне. От таких привычек не избавляются, даже если очень стараются. — Линн много о тебе рассказывала, — добавил он, отпуская её руку. — Надеюсь, только хорошее, — сухо сказала Габриэль. Мать бросила на неё предупреждающий взгляд, но ничего не сказала. Ужин был странным, мать явно старалась впечатлить ее своим развившимся навыком готовки. Но сам разговор особо не клеился, видимо они с Томом оба предпочитали слушать, а не болтать. — Том раньше служил, — сказала мать, будто заполняя паузу. — Потом ушел в отставку. — Давно, — кивнул он. — У него двое сыновей, — продолжила она. — Уже взрослые, живут отдельно. Старший примерно твоего возраста, а младшему около двадцати пяти. Хотелось бы как-нибудь познакомить вас. — Иногда они навещают меня, — добавил Том. — Когда вспоминают, что у них есть отец. Он сказал это без обиды, с лёгкой усмешкой, и Габриэль отметила это как ещё один плюс. Люди, которые носят в себе настоящую боль, редко демонстрируют её. . — Мы познакомились здесь, — мать слегка смутилась. — В этом городке. Я… заблудилась, а он помог. Габриэль приподняла бровь. — Конечно, помог, — пробормотала она себе под нос и тут же мысленно усмехнулась. Симпатия к бывшим военным у них, похоже, семейное. А то Габриэль думала, что ей совсем ничего не передалось от матери. Она поспешно отбросила мысль, уставившись в тарелку. Не сейчас. Том говорил мало, но делал много. Пододвигал стул матери, следил, чтобы у неё была вода, вовремя вставал, чтобы что-то принести. Не суетился, не пытался произвести впечатление, просто был рядом — и это бросалось в глаза сильнее любых слов. Он смотрел на Линн так, как смотрят на что-то дорогое сердцу: внимательно, бережно, будто боясь спугнуть. — Ты выглядишь очень уставшей, — сказала мать, когда пауза затянулась. — У тебя всё в порядке? Габриэль медленно жевала, подбирая слова. В голове мелькали картинки, которые сюда не подходили: кровь, крики, файлы Штормфронт, лица ее друзей, чужие смерти. — Просто много работы, — наконец сказала она. Том кивнул, не задавая уточняющих вопросов. Мать тоже не стала давить. И за это Габриэль была им благодарна. После ужина она вышла на улицу почти сразу, сославшись на желание прогуляться. Ей не хотелось долго объяснять, не хотелось ловить на себе внимательный взгляд Тома и тревожный — матери. Иногда проще уйти, чем оставаться и притворяться, что внутри всё в порядке. Воздух был прохладным, свежим, пах травой и влажной землёй. Она глубоко вдохнула, позволив лёгким наполниться этим чужим, непривычным ароматом, и только сейчас заметила, насколько напряжены были её плечи весь вечер. Габриэль шла по тихой улице, слушая, как под ногами хрустит мелкий гравий, как где-то далеко лает собака, как ветер шуршит в кронах деревьев. Ни сирен, ни криков, ни ощущения, что за следующим поворотом может что-то пойти не так. Впервые за долгое время она позволила себе просто идти, не сканируя пространство на угрозы, не отмечая потенциальные укрытия и пути отхода. Мысль об этом пришла запоздало — и тут же неприятно кольнула. Телефон завибрировал неожиданно, резко, будто выдернув её из сна. Габриэль остановилась посреди тротуара, не сразу доставая его из кармана. На секунду ей захотелось просто проигнорировать сообщение и пойти дальше — туда, где её ждал тёплый дом, сытый кот и мать, у которой наконец-то появилась своя жизнь. Но она всё-таки посмотрела. ММ: Мы нашли Бутчера. Скинул точку. Слова будто не сразу сложились в предложение и обрели смысл. Габриэль нахмурилась, открыла карту — и на секунду даже не поверила своим глазам. — …Серьёзно? — пробормотала она себе под нос, оглядываясь вокруг. Точка светилась слишком близко. Неприлично близко. Всего в пяти минутах ходьбы. Где-то внутри что-то неприятно сжалось — не страх, не радость, а странная смесь усталости и обречённости. Будто кто-то только что напомнил ей, что от прошлого нельзя уйти, даже если сменить адрес и купить новый дом. Габриэль усмехнулась — устало, почти зло. Конечно. Конечно именно здесь. Конечно именно сейчас. Она убрала телефон в карман, на секунду задержалась, глядя в сторону дома матери, где горел тёплый свет, а потом резко выдохнула и свернула с дороги, уходя к небольшому домику, спрятанному среди деревьев. Габриэль вышла к нужному дому со стороны лесополосы и почти сразу почувствовала, что что-то пошло не так. Улица, ещё минуту назад тихая и сонная, была залита неровным красным светом — пожарные машины стояли у нескольких домов дальше по дороге, люди в форме ходили вокруг, переговаривались, что-то проверяли. Габриэль подошла ближе, не привлекая внимания, и постучала — коротко, без колебаний. Дверь открылась почти сразу, будто её ждали. Марвин. Он выглядел нервным до предела: плечи напряжены, взгляд мечется, будто он всё ещё ждёт удара с любой стороны. Увидев её, он не сказал ни слова — просто резко дёрнул за руку и втянул внутрь, закрыв дверь с такой осторожностью, будто боялся, что звук может их выдать. — Ты видела, что снаружи? — прошептал он, едва переведя дыхание. — Видела, — ответила Габриэль так же тихо. — Что на этот раз? ММ провёл рукой по лицу, словно стирая с него усталость, и на секунду задержал взгляд на двери. — Нас выследил Чёрный Нуар. Эти слова не прозвучали громко, но внутри у Габриэль что-то резко сжалось. Спина напряглась сама собой, дыхание стало ровнее, тише. Тело вспомнило, что делать, раньше головы. Ну вот и всё, подумала она без паники. Теперь действительно всё. — Он здесь? — спросила она. — Где-то рядом, — ММ кивнул. — Мы его не видели, но… он уже знает, что мы здесь. Мы вызвали пожарных, чтобы выиграть время. Из глубины дома появилась женщина — крепкая, с усталым лицом и цепким взглядом человека, который слишком много видел и давно перестал ждать лучшего. — Это она? — спросила она. — Да, — ответил ММ. — Габриэль. — Джуди Аткинсон, — сказала женщина. — Надеюсь, вы понимаете, во что ввязались. — Более чем, — спокойно ответила Габриэль. Сверху донёсся звук шагов, затем голоса. — Они наверху, — сказал ММ. — Пойдём. Лестница скрипнула под ногами, и каждый этот звук отдавался в висках. Чем выше они поднимались, тем отчётливее становился разговор. — Этот пиздюк-ниндзя явился за мной, так? — голос Бутчера был хриплым, уставшим, но всё ещё резким, будто он цеплялся за злость как за последнее, что у него осталось. — Да, — ответил Хьюи. — И если ты выйдешь, он тебя убьёт. Так что… это конец? Тяжелая и вязкая пауза. — А ты ждал хэппи-энда? — усмехнулся Бутчер. — Прости, Хьюи. Я попробую его отвлечь. Вы сможете свалить. Я… устал. Пора немного отдохнуть. Габриэль остановилась, сжимая перила. Вот так он это называет, подумала она. Отдых. — Да пошёл ты, — голос Хьюи сорвался. — Ты думаешь, я куплюсь на эту хреновую речь для дрочил? — Видимо, нет, — спокойно ответил Бутчер. — Я, по-твоему, не хотел с собой покончить после смерти Робин? — Хьюи говорил быстро, на пределе. — Хотел. И хочу. Но держусь. А у тебя жена жива, а ты сам просто не можешь разобраться, что и кто тебе теперь нужен спустя столько лет! ММ и Габриэль переглянулись.Чёрт возьми, а пацан дает жару. — Повтори, — голос Бутчера стал ниже. — Ты боишься повторить ту же ошибку с Габриэль, — сказал Хьюи. — Поэтому и сбегаешь. — Тебя кто, блядь, просил сюда ехать? — рявкнул Бутчер. — Мне не нужна твоя помощь. Ты жалкий, Хьюи. Ты так боишься остаться один, что сначала схватился за Робин, потом за Старлайт, а теперь за меня. Но мне это нахер не надо. Шаг. Ещё один. — Просто отойди с дороги, — сказал он тихо. — Иначе я тебя уберу. В этот момент Габриэль и ММ вышли из тени, позволяя себя увидеть. — Его ты уберёшь, — сказал Марвин ровно, без крика, — а с нами так не получится. Комната погрузилась в тишину. Бутчер замер на секунду дольше, чем следовало. В его лице промелькнуло удивление, почти недоверие, будто он на мгновение решил, что она ему померещилась. Взгляд быстро скользнул по ней сверху вниз — привычно, внимательно, цепко. Цела ли она? Нет ли крови? Всё ли на месте? — Ты, блядь… — выдохнул он. — А ты что здесь делаешь? — Сюрприз, — сухо ответила Габриэль. Он хмыкнул, уголок рта дёрнулся — не улыбка, но что-то очень близкое. — Давненько не видел тебя трезвой. И, что особенно настораживает, не накуренной. — День сегодня особенный, — сказала она. Бутчер задержал взгляд чуть дольше, чем нужно. И в этом взгляде не было насмешки — только усталость и что-то ещё, слишком личное, чтобы называть это вслух. Он отвернулся первым. Скучал, поняла она, неожиданно ясно.

***

Когда пожарные наконец уехали и улица снова погрузилась в тревожную тишину, они спустились в подвал и заперлись изнутри. Старые ступени скрипели, лампочка под потолком мигала, но подвал был сухим, крепким — пережившим не одну бурю. Первым к ней подошёл пёс. — Террор, — буркнул Бутчер. — Маленький предатель. Пёс, разумеется, не послушал ни слова и тут же ткнулся Габриэль носом в ладонь. Она присела, погладила его по голове, и он мгновенно расплылся, прижимаясь ближе, будто решил, что нашёл нового любимого человека. — Он мне нравится, — сказала она. — У тебя плохой вкус, — фыркнул Бутчер, но в голосе не было раздражения. Телефон в её кармане завибрировал. Мать. Габриэль быстро набрала сообщение: «Задержусь ещё немного. Всё хорошо» — и убрала телефон, не позволяя себе думать о тёплом доме. Хьюи и тётя Бутчера сидели у стены, переговариваясь вполголоса. — Ты сказал, что я на кого-то похож, — начал Хьюи. — Кто такой Ленни? Женщина усмехнулась без веселья. — Билли не хотел бы, чтобы я рассказывала. Но да пошёл он. Ленни — его младший брат. Хьюи нахмурился. — У Бутчера был брат? — Был. Тощий, нервный пацан. Как ты, — она посмотрела на него внимательно. — В четвёртом классе один мелкий дрочила по имени Дориан Сейвори сломал Ленни нос. Билли на него налетел, засунул под качели и начал бить по башке. Видимо, решил убить. Она говорила спокойно, почти буднично. — Учителя, дети — все пытались его оттащить. Не смогли. А потом пришёл Ленни. Вся морда в крови. Просто взял Билли за руку и увёл. Тихо. Как ягнёнка. Таким он был. Она замолчала, потом добавила тише: — Думаю, Билли нужен был такой человек. Может… даже не один. И её взгляд скользнул к Габриэль. — Где он сейчас? — спросила та. — Ленни умер. Ответ повис в воздухе, тяжёлый и неподвижный, как пыль, осевшая на старых балках подвала. Хьюи открыл рот, будто хотел что-то сказать, но слов не нашлось. В этот момент сверху раздался глухой удар. Стены дрогнули. С потолка посыпалась штукатурка, мелкая крошка забилась за воротники, в волосы. Бам. Ещё раз — ближе, сильнее, с металлическим звоном, от которого у Габриэль свело зубы. В подвал влетел цилиндр — тяжёлый, холодный, он ударился о бетон и покатился, оставляя за собой тонкий шипящий след. Газ повалил сразу. — Наверх! — рявкнул ММ, уже прикрывая лицо рукавом. Они вырвались наружу, задыхаясь. Наверху был хаос — выбитые двери, обрушенная мебель, чёрные следы на стенах. Бутчер уже двигался вперёд, пытаясь захлопнуть дверь, оставить остальных позади. — Уходите! — крикнул он. — Я разберусь! Пока Бутчер кричал, провоцируя Нуара, Габриэль скользнула в сторону, обходя его со спины. Выстрелы. Крик ММ — он упал, схватившись за плечо. Девушка сделала шаг — и мир взорвался. Удар пришёлся внезапно, сбоку. Чёрный Нуар двигался почти бесшумно — она почувствовала только резкий толчок в грудь и боль, которая выбила воздух из лёгких. Её отбросило к стене, спина встретилась с деревом глухим ударом. На секунду всё потемнело. — Габриэль! — выкрикнул Бутчер. Он дёрнулся в её сторону инстинктивно, резко, забыв обо всём остальном. Это движение было слишком быстрым — и именно оно дало Нуару возможность атаковать дальше. Габриэль медленно втянула воздух, заставляя себя встать. В груди жгло, руки дрожали, но голова была ясной. Не сейчас. Не терять сознание. Бутчер снова бился с Нуаром, кочерга звенела в его руках, металл встречался с чёрной бронёй, искры сыпались на пол. Нуар был быстрее. Сильнее. Он отбросил Бутчера в сторону, как куклу, и сделал шаг к ней снова. Ещё один удар — и её снова швырнуло в угол. Пол ушёл из-под ног, мир качнулся, но она удержалась, упершись ладонью о стену. Выбора больше нет. Игра в невмешательство окончена. Габриэль закрыла глаза всего на долю секунды — не чтобы сбежать, а чтобы собраться. Она сосредоточилась Тело Нуара было мощным, насыщенным силой, но не безупречным. Его энергия шла грубо, без защиты, как поток, который можно перехватить и сломать. Она ухватилась за него резко — и дёрнула в сторону, отбрасывая Нуара к стене. Его тело ударилось о шкаф с такой силой, что дерево треснуло, полки обрушились. Он рухнул на пол, пытаясь подняться, но Габриэль уже держала его. Она сжала ладонь. Раздался хруст — медленный, страшный. Кости в его руках вывернулись наружу, прорвав кожу. Кровь хлынула на пол, тёмная, густая. Нуар заорал, дёргаясь, но сила больше не слушалась его. Габриэль прижала его к земле, перекрывая поток энергии, лишая его возможности двигаться. Она чувствовала, что пересекает черту. Назад дороги больше нет. — Я знаю, что вы слышите меня, Стен Эдгар, — сказала Габриэль ровно, не повышая голоса. — Если не хотите потерять одного из членов Семёрки — отзовите его. Мне хватит сил его угандошить. Она наклонилась ближе. — Вы больше никого здесь не тронете. Компенсируете разрушения владельцам дома. А если этого недостаточно — я опубликую файлы про некую Клару Райзингер. И, поверьте, миру не понравится узнавать такое о своей любимой супергероине. Телефон в кармане Нуара завибрировал. Габриэль достала его сама. — Добрый день, мисс Мердок, — раздался спокойный голос. — Не ожидал увидеть вас… в такой компании. — Ну, — сказала она, не отпуская Нуара, — все мы не без сюрпризов, мистер Эдгар. Пауза. — Откуда у вас такая информация о Штормфронт? — Ну не знаю, — ответила Габриэль после короткой паузы, не повышая голоса и не ослабляя хватку. — В отличие от ваших суперов, у меня есть сильные стороны помимо способностей. Она чувствовала, как Нуар дёргается под ней, как его тело пытается сопротивляться даже без доступа к силе. Энергия внутри него была спутанной, болезненной, и удерживать её было неприятно — будто держишь в руках оголённый провод. — Моё предложение таково, — голос Стена Эдгара оставался безупречно ровным, почти вежливым. — Вы не публикуете данную информацию, а я отзываю Чёрного Нуара. Немедленно. Габриэль позволила себе короткую усмешку. — По рукам, мистер Эдгар. Она аккуратно, почти с хирургической точностью, отпустила зажим, возвращая энергию в прежнее русло, и одним резким движением поставила кости Нуара на место. Раздался глухой, влажный хруст. Он застонал, но она уже протягивала ему телефон. — Убирайся отсюда, — сказала она спокойно. Нуар поднялся медленно, не глядя ни на кого. Его движения были скованными, но контролируемыми. Он задержался на секунду, словно хотел что-то сказать — или запомнить её лицо — а потом развернулся и исчез в проёме разрушенной двери. Дом снова погрузился в тишину. Где-то капала вода, в перекошенной балке тихо трещало дерево, и каждый этот звук отдавался в голове слишком отчётливо. И только теперь Габриэль почувствовала, как её трясёт. Не резко, не судорожно — глубоко, волнами, будто всё напряжение, которое она держала в себе последние часы, дни, месяцы, наконец решило выйти наружу. Руки дрожали так, что она с трудом сжала пальцы в кулак. В груди было пусто и тесно одновременно, дыхание сбивалось, несмотря на все попытки держать его под контролем. Она медленно опустилась на корточки, упершись ладонями в пыльный пол. Девушка закрыла глаза всего на секунду — и этого оказалось достаточно, чтобы напряжение ударило сильнее. — Габриэль. Голос Бутчера прозвучал совсем рядом. — Как ты? — спросил он. — Только что выдала себя, — ответила она тихо. — И вряд ли это было хорошей идеей. Он выдохнул сквозь зубы, провёл рукой по лицу. — Боже, женщина… — начал он и осёкся, будто подбирая слова. — Когда он отбросил тебя к стене, я… Бутчер замолчал. Слишком много было в этом «я» — злости, страха, бессилия. — Видела я, — перебила она мягко. — И если честно, это было мило. Но я не могла оставить вас всех валяться и помирать. Он хмыкнул, но в этом звуке не было шутки. Его рука легла ей на плечо — крепко, уверенно, как якорь. Он слегка сжал пальцы, проверяя, здесь ли она, настоящая ли. — Поднимайся, — сказал он и помог ей встать, удерживая, когда она пошатнулась. Она оперлась на него на секунду дольше, чем было необходимо. Он не отстранился. Бутчер наклонился чуть ближе и сказал почти шёпотом, так, чтобы слышала только она: — Без тебя было слишком скучно, ведьма. Слова были тихими, будто он просто не смог больше держать это внутри. Габриэль на мгновение закрыла глаза. — Еще бы, — ответила она так же тихо. И осторожно отстранилась, прежде чем момент стал чем-то большим, чем они могли себе позволить. — Марвин, — сказала она уже другим голосом. — Где он? ММ сидел у стены, зажимая плечо. Кровь проступала сквозь ткань, лицо было серым, но взгляд упрямый. — Сейчас, — сказала Габриэль, опускаясь рядом. — Держись. Она аккуратно убрала его руку, сосредоточилась, направляя энергию ровно, точно, будто собирала его тело обратно по частям. Боль постепенно отступала, кровь замедлялась, дыхание выравнивалось. — Ты в порядке, — сказала она наконец. — Не геройствуй больше так. — Не могу обещать, — хрипло ответил ММ. — Уже привык. Она поднялась, вытерла ладони о штаны и только теперь позволила себе снова почувствовать усталость. Бутчер всё ещё смотрел на неё.

***

Вокруг снова была суета. Пожарные тянули шланги, кто-то фотографировал разрушения, служебные машины мигали красным и синим, освещая ночь резкими вспышками. Дом выглядел так, будто через него прошёлся ураган. Запах гари и сырости смешивался с холодным воздухом, и всё происходящее наконец начало ощущаться реальным. Они стояли чуть в стороне, отдельной кучкой. ММ сидел на капоте, Хьюи говорил что-то тёте Бутчера, слишком активно жестикулируя. Сам Бутчер курил, прислонившись к машине, молчаливый и собранный, будто ничего из этого не выбило его из колеи. Габриэль присела на корточки рядом с Террором. — Ну что, красавец, — пробормотала она и провела рукой по его шее. Пёс тут же прижался к ней всем телом, довольно фыркнув. — Берегите его, — бросила она Джуди, не поднимая взгляда. — Он умнее половины нас, — хмыкнул Бутчер. — Справится. Габриэль улыбнулась краешком губ и уже собиралась выпрямиться, когда услышала знакомый, встревоженный до дрожи голос: — Габриэль! Она обернулась. Линн почти бежала к ней, запахнув пальто прямо на ходу. Лицо бледное, глаза расширены, волосы выбились из причёски — видно было, что она сорвалась, не думая ни о чём, кроме одного. Рядом шёл Том, быстрый, собранный, оглядывающийся по сторонам. Но даже он выглядел напряжённым. — Господи, да что ж ты творишь?! — мать схватила Габриэль за руки и тут же замерла, заметив пыль, кровь, ссадины. — Ты вся… Боже мой. Она начала суетливо осматривать её, отряхивать рукава, словно могла стереть произошедшее. — Мам, — мягко сказала Габриэль. — Всё нормально. Правда. — Нормально?! — Линн фыркнула, но в голосе было больше облегчения, чем злости. — Ты пропала, вокруг сирены, пожарные, кто-то сказал, что дом чуть не взлетел на воздух… Я чуть с ума не сошла! Она прижала ладонь к щеке дочери, внимательно заглядывая ей в лицо, словно проверяя не только синяки и пыль, но и что-то более серьезное. — Я твоя мать, — отрезала она. — И даже если ты вся такая взрослая и самостоятельная, это ничего не меняет. Линн наконец заметила остальных и выпрямилась, собирая себя. — Мам, — устало заявила Габриэль, — это мои друзья. Марвин, Хьюи… и Билли. Линн кивала каждому, запоминая лица, задержав взгляд на Бутчере чуть дольше. — Спасибо вам, — сказала она искренне. — За то, что вы рядом с ней. Она у меня… — Линн улыбнулась и покачала головой, — всегда умела вляпаться туда, куда не стоило. — Похоже на правду, — неловко хихикнул Хьюи. — Мы стараемся за ней присматривать, мэм, — уверенно произнес Бутчер, ехидно ухмыляясь. Ох, как же он пройдется по ней после этой семейной сцены. Линн посмотрела на него внимательно, с тем самым материнским прищуром, от которого обычно не утаивается правда. — Я это вижу, — сказала она наконец. — И ценю. Габриэль закатила глаза. — Всё, хватит, — буркнула она. — Все живы здоровы, ты слишком переживаешь. Линн тут же снова обняла её — крепко, по-настоящему, будто пытаясь удержать здесь и сейчас. — Ты могла бы остаться у нас, — сказала она тише. — Ночь переждать, отдохнуть… — Мам, — мягко, но твёрдо ответила Габриэль. — Я лучше домой поеду. Линн вздохнула, понимая, что спорить бесполезно, и повернулась к Бутчеру. — Тогда вы, — сказала она, указывая на него, — довезёте её домой. В целости и сохранности. Бутчер чуть приподнял бровь. — Разумеется, мэм. — Машину потом заберёшь, — добавила Линн уже Габриэль. — Я на вас полагаюсь, Билли. Она сказала это так, будто передавала ему что-то важное и хрупкое. Бутчер коротко кивнул. — Не подведу. Линн ещё раз оглядела дочь с ног до головы, будто запоминая этот момент, и только после этого позволила Тому мягко увести себя в сторону. Она обернулась напоследок, махнула рукой — и ушла. Суета вокруг постепенно растворялась. Пожарные сворачивали оборудование, мигалки гасли одна за другой, и ночь снова становилась тише, глубже. В какой-то момент оказалось, что Габриэль сидит в машине Бутчера. Она не помнила, как именно это произошло. Просто дверь захлопнулась и мир сузился до тесного салона, пропахшего табаком, кожей и чем-то очень знакомым. Они молчали. Бутчер смотрел вперёд, на тёмную, пустую дорогу, не заводя двигатель. Фары были выключены, и стекло отражало лишь обрывки огней где-то вдали. Его пальцы лежали на руле напряжённо, слишком ровно, будто он сдерживал привычное желание просто тронуться с места и уехать, не разбираясь, не проговаривая то, что давно грызло изнутри. — Когда я ушёл вытаскивать Бекку, — сказал он наконец, всё так же не глядя на неё, — я правда думал, что так будет проще. Он коротко усмехнулся — без веселья, почти устало. — Думал, что всё это временно. Что если отойду, если не буду рядом… — он сделал паузу, подбирая слова, — всё как-нибудь само уляжется. Ты забудешь. А я верну жену. Он повернулся к ней. В салоне стало теснее от этого взгляда — прямого, открытого, без защиты. — Не вышло, — сказал он ровно. — Я всё время о тебе думал, ведьма. Габриэль почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось. Она отвела взгляд на секунду, собираясь с мыслями и выравнивая дыхание, и снова посмотрела на него. — Поэтому я спрошу один раз, — продолжил он, и голос стал тише, ниже, почти шепотом. — Ты уверена, что тебе всё это нужно? Я. Мои заморочки. Вся эта хрень. Она не ответила сразу. Смотрела на его профиль — резкий, упрямый, словно высеченный из привычки держать удар и не ждать пощады. В нём было что-то надёжное, почти успокаивающее, и одновременно опасное — как у людей, которые не обещают лишнего, но если остаются, то по-настоящему. Габриэль усмехнулась, чуть наклонив голову. — Ну… — протянула она, — не хотелось бы это признавать, но есть у меня слабость к винтажным машинам. Она перевела взгляд на него. — И к мужчинам, — добавила тише, — с характером. Бутчер посмотрел на неё. Взгляд был цепким, внимательным, но в нём мелькнуло что-то живое, почти тёплое — будто на секунду стало легче дышать. — Ты невозможная, — пробормотал он. — Моя очередь, Билли, — сказала она уже серьёзно — Ты уверен, что готов… — она запнулась на мгновение, подбирая слова, — к чему-то с человеком со способностями? Вопрос повис между ними, тяжёлый и честный. Такой, от которого не отмахиваются шуткой и не прячутся за злостью. Он не ответил сразу. Его взгляд медленно прошёлся по её лицу, задержался на глазах, будто он искал там последний шанс отступить и сделать вид, что ничего не было. Бутчер глубоко выдохнул — так, будто вместе с воздухом выпускал из себя сомнение, усталость и всё то, что держал слишком долго. Он наклонился к ней не резко, не порывом, а спокойно, уверенно, как человек, который наконец перестал спорить сам с собой. Поцелуй оказался именно таким, каким и должен был быть в этот момент — без спешки, без жадности, без попытки взять больше, чем ему готовы были дать. Это было не доказательство и не обещание, не попытка убедить или удержать, а простой, честный ответ на вопрос, который повис между ними минутой раньше. Его рука легла ей на щёку — тяжёлая, тёплая, настоящая, с той самой осторожной силой, которой касаются чего-то хрупкого и важного одновременно. Он не торопился, не углублял поцелуй, будто сознательно оставляя ей пространство для выбора, давая возможность отстраниться, передумать, выйти из машины и закрыть эту дверь навсегда. Габриэль не отстранилась. Она позволила этому случиться, ощущая, как напряжение, копившееся внутри, медленно отступает, как перестаёт быть необходимым всё время держать спину прямо и быть готовой к удару. Когда он наконец отодвинулся, между ними осталось всего несколько сантиметров — ничтожное расстояние, которое всё ещё сохраняло тепло его дыхания и ощущение близости, от которого слегка кружилась голова. — Да, — сказал он тихо, почти выдыхая это слово, как нечто окончательное. Габриэль медленно выдохнула в ответ, чувствуя, как что-то внутри наконец отпускает, расслабляется, перестаёт быть натянутой струной, готовой лопнуть в любой момент. И впервые за долгое время это ощущение не пугало её, а приносило странное, непривычное спокойствие.