Ошибка выжившего

В подвале, который Габриэль превратила в убежище буквально за два дня — с новой проводкой, зашифрованными сетевыми каналами, ложными IP и тройным слоем маршрутизации, — царит странная тишина, похожая на тишину перед землетрясением, потому что никто толком не понимает, что происходит наверху, кроме того, что они в полной жопе, а план Бутчера нихрена не сработал. Хоумлендер всё ещё на свободе и выглядит счастливым. Новости в маленьком и немного мерцающем мониторе повторяют версию компании о том, что Мэдэлин Стилвелл погибла «от рук Уильяма Бутчера». Габриэль сидит за столом с ноутбуком, который её держит на плаву; она давно не спала, но не выглядит уставшей — больше похоже на режим, в котором тело живёт механически, а мозг работает с пугающей точностью. Она не знает, куда исчез Бутчер, не знает, что произошло в ту последнюю ночь, и у неё нет ни одной лишней минуты, чтобы попытаться разобрать, что именно она должна была чувствовать после того, как он, совершенно внезапно и без предупреждения, потянулся к ней, коснулся, поцеловал, оставил на губах вкус злости и отчаяния… и исчез. Она выключила это. Потом. Не думать. Не анализировать. Не сейчас. — Ты уверена, что нас невозможно отследить? — На 95 процентов. — А остальные 5? — С нами постоянно происходит какой-то пиздец, так что нельзя исключать вероятность. ММ грузит в подвал очередной ящик с консервами, Французик ковыряется в генераторе и одобрительно цокает, когда удаётся выжать из него лишние полчаса автономной нагрузки, Кимико сидит на старом матрасе в углу и рисует что-то похожее на когти или крылья — трудно понять, но рисунок всё равно получается тревожным.

***

Они поехали к Рейнер утром — точнее, вынужденно выгнали себя из подвала, потому что нужно было хоть что-то сделать, чтобы перестать ощущать, как стены сжимаются. ММ настоял, что это единственный шанс очистить свои имена, и Рейнер — единственная, кто может это провернуть. У неё есть доступ, есть власть, есть полномочия, которые ещё не успели отобрать у неё те, кто боится правды. Если они передадут ей компромат на Vought, она сможет вытащить их из списка федеральных разыскиваемых лиц. Это был шанс, и ММ был уверен: если не попробовать сейчас, то второго просто не будет. Габриэль их не сопровождала. Она осталась в убежище — не потому что боялась, а потому, что ценность её присутствия в подвале была выше. Если встреча провалится, им всем понадобится чистый канал, запасной маршрут и хоть какой-то шанс скрыться до того, как замкнут сеть. Но перед уходом она всё же успела заметить то, что остальные проглядели: как только Хьюи достал телефон, ММ нахмурился, Французик приподнял бровь, Кимико метнула недовольный взгляд. Габриэль медленно подняла голову от ноутбука: — Мальчики… у кого-то есть что сказать? Хьюи сжался. И пока ММ начинал говорить — резким, недовольным голосом — Габриэль уже понимала, к чему всё идёт. — Он общается с ней, — выдохнул ММ, будто сдавался. — Со Старлайт. Регулярно. Чуть ли не каждый день. Французик театрально всплеснул руками. Кимико чуть не свистнула, но удержалась. Габриэль приподняла бровь: — Вот оно что… — Это не то, что вы… — начал Хьюи и тут же сбился. — Это полный идиотизм, — ММ ткнул в него пальцем. — Ты хочешь, чтобы нас нашли? Чтобы в Vought поняли, где мы? Чтобы они, мать их, узнали, что мы ещё живы?! Хьюи открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Энни… она… она не такая. — Она — супергерой, — отрезал ММ. — Никаких гарантий, что вас не слушают. — Она милая, симпатичная девочка, Хьюи. Правда милая. — Габриэль смотрит на него с лёгкой, почти сестринской жалостью. — Но головой тоже иногда стоит думать. Габриэль протягивает руку, и Хьюи растерянно отдаёт ей телефон. Она листает экран, смотрит на строчки переписки, сжимает губы и подключается к устройству через ноутбук: — Я почистила журнал вызовов и смс, удалила геометки, отключила VoLTE, выровняла MAC-адрес, сменила IMEI на один из пустых, заблокировала автоматическую синхронизацию и поставила зеркальный VPN на фоне. Можешь использовать, — она протягивает телефон обратно. И добавляет совсем тихо, устало, но твёрдо: — Но если ты ещё раз соберёшься баловаться… сообщи взрослым.

***

Габриэль была погружена вовсе не в паранойю и не в просмотр новостей — она занималась своей настоящей работой, той, которая и приносила ей деньги, и позволяла сохранять свою независимость. В отличие от остальных из команды, её лицо по-прежнему не висело на каждом экране страны, и это давало ей возможность подготовиться к худшему. Она просматривала рабочую почту, распределяла обязанности по проектам, переводила часть дохода на заранее подготовленные счёта-убежища — несколько в «зелёных» банках, пару в швейцарских финтехах, один в криптокошельке, привязанном к цепочке прокси-переводчиков. Она не собиралась отдавать никому ни копейки, ни тем более никому позволять заморозить её активы — слишком долго она шла к тому, чтобы вырваться из бедности, в которой росла. И уж точно она никому не отдаст свою недвижимость — ни квартиру в Нью-Йорке с панорамными окнами, ни гараж с мустангом. Пока она проверяла шифрованные уведомления от банков и думала, на какие адреса перенести резервные документы, чтобы никто не нашёл ни ключей, ни архивов, ни самих счетов, в подвал ворвались ММ, Французик и Хьюи — не просто запыхавшиеся, а буквально облитые кровью. В их глазах был не страх — ужас. Тот, который меняет что-то в человеке навсегда. Дверь ударилась о стену. Хьюи хватал воздух ртом, будто его давили невидимые руки. ММ был белее, чем бетон за его спиной. Французик впервые за долгое время не жестикулировал. — Она… — выдавил Хьюи, едва стоя на ногах. — Ей голову разнесло, — ММ ронял каждое слово, как тяжёлый булыжник. — Рейнер… прямо перед нами… — прошептал Французик. И в подвале воцарилась звенящая, хищная тишина, будто воздух испарился. Габриэль не вскочила, не схватилась за оружие — вместо этого она медленно закрыла ноутбук, прижав крышку чуть сильнее, чем нужно. — Понятненько, — сказала она тихо. — Тогда добавим еще пару штрихов. И без лишних вопросов подошла к шкафу, доставая дополнительный роутер, новый шифратор и старый военный модем, который хранила «на самый ебучий случай». Видимо, это он и был. Её движения были быстрыми, чёткими, идеально отточенными — будто она всю жизнь готовилась именно к этому моменту. ММ пытался отдышаться. — Нам надо… мы должны… — Сначала умойтесь и успокойтесь, — отрезала Габриэль. — Остальное потом. Она поставила новое сетевое ограждение, перекрыла старые каналы, развернула локальный VPN-туннель поверх уже существующего, заблокировала все автоматические обновления, перенаправила трафик через два дополнительных уровня прокси. Параллельно она бросила взгляд на ребят: — Рассказывайте всё подробно. Кто был рядом? Камеры? Хьюи дрожал, но пытался говорить. А Габриэль уже думала на четыре шага вперёд. Потому что одно дело — убийство. Другое — взрыв башки. Это супер, о котором они ничего не знают. Она сказала вслух медленно: — Супер, который может взрывать головы… Полный пиздец. Интуиция шептала, что вся интересующая информация лежит в архивах Vought. И она знала, что эти архивы защищены лучше, чем банковские хранилища. Но она также знала, что нет системы, которую нельзя взломать, если знаешь, что ищешь. И Габриэль уже продумывала цепочку атак, которая не оставит ей следов.

***

Подвал, несмотря на запах сырости и нагретых проводов, постепенно начал становиться чем-то вроде временного дома, и в один из относительно спокойных часов — редкость, почти подарок — Габриэль решила, что пора наконец попробовать установить контакт с Кимико. Она не говорила, но способность Габриэль молчала и никаких внутренних повреждений не ощущала. Значит немота и замкнутость девушки имела психологические причины, а тут она была почти бесполезна. Но Габриэль чувствовала, что все это нельзя просто так оставлять. Французик немедленно предложил свою помощь, сияя так, будто его позвали крестить ребёнка. Кимико сидела на полу, сложив ноги, перебирая между пальцами какие-то старые гайки, которые нашла в коробке с инструментами. Габриэль подошла медленно, мягко опустилась рядом на корточки, чтобы не смотреть сверху вниз, и тихо сказала: — Привет. Кимико подняла глаза — острожные, тёмные, внимательные, и Французик тут же присел рядом, словно собирался обеспечивать перевод жестов на любой язык мира. — Она хочет… — начал он, но Габриэль подняла руку, останавливая. — Позволь ей ответить самой. Кимико слегка наклонила голову, изучая её. Габриэль не торопила. — Я знаю, — продолжила она медленно, — что ты не очень доверяешь нам. Разумно, не спорю. Но… мы в одной лодке. Хотим мы этого или нет. Я не буду тебя трогать без разрешения. И не буду задавать вопросов, которые не хочу, чтобы задавали мне. Кимико повела плечами, словно оценивая не слова, а тон. Потом медленно вытянула руку и чуть-чуть коснулась пальцев Габриэль. Это был не жест доверия — скорее, жест признания: я слышу тебя. Я вижу тебя. Ты не враг. Французик вздохнул так громко, будто только что спас мир. — Видите? Видите? Она открыта, когда к ней относятся по-людски, — он говорил быстро, светясь от счастья. — Кимико, ma chérie, она хочет быть твоим другом. Кимико улыбнулась уголком губ — редкость, которая стоила золота. Габриэль почувствовала под пальцами лёгкое тепло и подумала, что эти двое — Французик и Кимико — странно идеальны друг для друга: он светит, она поглощает свет, и от этого оба становятся спокойнее. И вот именно в этот момент — в самый хрупкий, самый тёплый, самый человеческий уголок их хаотичной жизни — дверь подвала распахнулась. На пороге стоял Бутчер. Грязный, тёмный, злой, пропитанный запахом дороги, крови. Он едко усмехнулся и поприветствовал всех. — Папочка дома. Воздух сжался. Кимико мгновенно отступила, закрылась, словно её обдало холодом. Французик вскочил, будто его ткнули током. Хьюи, услышав голос, развернулся резко, и недовольно начал высказывать все что накопилось. — Что ты блять здесь делаешь? Где ты был все это время? Ты вообще знаешь что произошло? — Тише, пацан. Прекращай истерику. Я же вернулся… — Да ну нахер! Появился супер-террорист, Рейнер разорвало голову, а нас разыскивают по всей стране, а ты… ты просто… возвращаешься как ни в чем не бывало?! Бутчер даже не поморщился. — Мне жаль, что я решил, будто вам хватит мозгов выжить самим, — заявил он сухо. — Но смотрите-ка, вы всё ещё живы. Значит, я не ошибся так уж сильно. — Где ты был?! — выкрикнул Хьюи, взбешённый и напуганный одновременно. Бутчер скривил губы. — Не убивал я Стилвелл. Я взорвал ее когда она уже была мертва. Это для начала. А остальное… не вашего ума дело. Он говорил так уверенно, так нагло. — Да ты нам не нужен, как видишь мы сами разгребаем то дерьмо, в котором оказались из за тебя. — Я же знаю, что вы недалеко продвинулись без лидера. Или ты видишь тут другого кандидата? — спросил он, пытаясь сохранить спокойствие. Пацан ткнул в сторону Габриэль: — Габриэль. Она спокойная и, извините, пиздец умная. А еще прикрывала наши жопы пока ты был хрен пойми где. Габриэль, не успевшая даже встать с пола, вскинула руки: — Не-не-не, мальчики. Я за эту хуйню ответственна не буду. — Ну вот видишь? — сказал он Хьюи. — Люди разумные говорят «нет». Бутчер смотрел только на неё. Не быстро, не вскользь — а долго, внимательно, почти изучающе, словно пытался понять, осталась ли она прежней или изменилась так же сильно, как и он. Его взгляд был жёсткий, но под ним чувствовалась неопределённость, которую он явно пытался скрыть: напряжённый взгляд, сжатые губы, вид побитой собаки — всё это выдавало то, что за последние дни с ним произошло что-то серьёзное, и он ещё сам не решил, как с этим жить. Он стоял в проёме, будто выжидая, и тот факт, что смотрел именно на неё, только подтверждал ее мысли: то, что он скрывает, имеет к ней прямое отношение или, как минимум, цепляет его сильнее, чем он хочет показать. Габриэль видела, как у него едва заметно дёрнулся уголок рта, как напряжена линия плеч, как он слишком медленно переводит взгляд с одного человека на другого, но неизменно возвращается к ней — будто сверяет что-то по её реакции. Его изменило то, что он узнал, увидел или сделал там, где он пропадал. Что-то слишком личное, слишком важное, чтобы он мог просто вывалить это перед всей командой. Девушка поймала его взгляд и поняла ещё одно: он сам не до конца готов признать, что с ним случилось. Он избегает прямых слов, держится за уверенность в голосе как за инструмент, но внутри у него — тишина и недосказанность, которые лучше всего видит тот, кто умеет смотреть в людей глубже поверхностных эмоций.

***

После признания Бутчера о том, что он нашел свою пропавшую жену, мир вокруг как будто качнулся. Не рухнул — просто сдвинулся на пол сантиметра вбок, но этого было достаточно, чтобы всё поехало к чёрту. Габриэль сидела перед монитором, но строчки кода уплывали одна за другой, будто кто-то водил по экрану размазанным пальцем. Она читала — но не понимала. Писала — но забывала, что именно хотела добавить. Ей было обидно. Не так, чтобы плакать в подушку или устраивать драму — нет. Это была взрослая, тихая, зрелая обида, которая не ищет выхода наружу. Она просто сидит внутри — колючим, тяжёлым комком под рёбрами, мешает дышать и напоминает, что ты человек, а не машина. Когда Габриэль закрыла ноутбук, крышка щёлкнула сухо. Девушка чуть сильнее надавила ладонью — будто пыталась придавить этим движением то, что шевелилось внутри. Смешно. Бессмысленно. Но иначе никак. Тридцатник — возраст, когда эмоции не принято разбрасывать вокруг себя, как конфетти. Их держат в стеклянной банке глубоко в шкафу, чтобы никто случайно не уронил и не порезался об осколки. Габриэль всегда считала, что оставила все любовные истерики где-то между университетской общагой и последней сессией. И да, в её голове всё было правильно: она не его жена, не его девушка, даже не его чертова подруга в полном смысле слова. Значит ей нужно было просто отвлечься и позволить ему найти Бекку.

***

Габриэль и Серж знали друг друга слишком давно, чтобы делать вид, что с ней все в порядке. Их дружба родилась не в этой команде — гораздо раньше. И они с Сержем понимали друг друга без слов. Французик не пытался вытащить из неё признание. Он — как всегда — просто сел рядом на бетонный пол, вытащил свой запас, который хранил для «особых эмоциональных катастроф», и пододвинул ей косяк так, будто передавал кружку чая старому другу. — Voilà, petite, — произнёс он небрежно, выпуская дым в потолок. — Ты слишком многое держишь внутри. Пора отдохнуть и расслабиться. Она взяла косяк без лишних слов. Не потому что хотела — потому что он был прав. Дым расслаблял мозг. Становилось легче дышать, тише внутри. Мысли переставали грызть изнутри, не растекались в тревожный шум. Она снова чувствовала себя человеком, а не системой, работающей на перегреве. Габриэль сидела вполоборота, вытянув ноги, прислонившись к стене. В подвале было тепло от лампы, а рядом — Серж, который всегда умел смеяться так заразительно, что игнорировать было невозможно. Он показывал ей пародии на их общих знакомых, а она смеялась — громко, свободно, до боли в животе. Это был тот редкий смех, который приходит только рядом с людьми, перед которыми ты не боишься выглядеть живой. С Сержем Габриэль позволяла себе роскошь — не быть только сильной, умной и железной. Просто быть собой. И это было самое ценное. Хотя бы на несколько часов.

***

Когда шум подвала стихал, когда Серж уходил отдыхать, а Хьюи и ММ спорили о том, кому мыть посуду, Габриэль оставалась в углу, где слабая лампа отбрасывала тёплое пятно света на стены. Она надевала наушники — большие, закрытые, мягкие, — и позволяла миру сжаться до тоненькой полоски между ушами. Там, внутри, музыка делала то, что не могли сделать ни трава, ни смех: она позволяла чувствовать, не разрушаясь. Звуки стекали по нервам, как вода; вымывали усталость из груди, размывали рёбра, оставляли внутри прозрачную, болезненную пустоту. Но это была хорошая пустота — та, в которой можно дышать. Я не вернусь в руки твои Не отзовусь, как не зови Ты улетишь, я не дождусь Ты позовёшь, я не вернусь Она слушала до тех пор, пока ощущения становились ровными, мягкими, пока внутренний шум стихал. Габриэль не плакала. Она вообще почти никогда не плакала — слишком давно научилась держать всё внутри. Но музыка была тем местом, где она позволяла себе быть честной хотя бы на чуть чуть. Она могла сидеть так полчаса. Могла — три. Лицо спокойное, взгляд отсутствующий, руки спокойно лежат на коленях. Но внутри — тихое движение: переживания, которые она обычно хоронила, теперь аккуратно поднимаются, рассматриваются, снова складываются в коробку. Это была её форма грусти: скрытая, ровная, почти незаметная никому, кроме очень внимательного человека. А таких рядом было… немного.

***

Запах ворвался первым: смесь холодного воздуха и его сигарет, слишком резких и крепких. Габриэль даже не сразу поняла, что сняла наушники — это вышло инстинктивно, как будто мозг понял раньше неё: грядёт раздражитель. — Какого хрена вы тут раскуриваете каждый вечер?! — рявкнул Бутчер с порога так, будто собирался вести строевой смотр. — Тут воняет, как в заднице у хиппи! Серж, который сидел в полуметре и уже успел прикурить новый косяк, не торопился смущаться. Он медленно поднял глаза: — Это аромат свободы и творчества, mon ami. Ты просто не понимаешь. — Я понимаю, что вы оба превращаете подвал в долбанное прибежище хиппи! — процедил Бутчер, подходя ближе. — Я серьёзно! Вы курите здесь каждый вечер! Два взрослых человека! Как подростки, блядь, на вписке! Серж фыркнул, но так тихо, что услышала только Габриэль. Она подняла взгляд — медленно, с той усталой, ровной спокойностью человека, которого вытянули из тёплой воды в ледяной воздух. — Воняет здесь не трава, — сказала она. — Воняют твои сигареты. И это мой подвал, так что траву тут разрешено курить всем. И затем Габриэль неторопливо подняла руку и показала ему средний палец — спокойно, почти философски, без эмоций. Серж попытался не рассмеяться, но не преуспел: — Ooh-la-la, — театрально прошептал он. — Такого я давно не видел. Бутчер застыл, прищурился, будто пытаясь понять, где он умудрился потерять контроль над ситуацией. Он судорожно вдохнул что-то язвительное, но так и не нашёл, что сказать. Или не нашёл в себе силы сказать то, что хотел. Габриэль, не глядя на него, снова надела один наушник. Музыка мягко перекрыла его голос, взгляд и, что самое главное, присутствие. Сто шагов назад тихо на пальцах Лети, моя душа Не оставайся Он развернулся и ушёл, хлопнув дверью так громко, будто пытался этим шумом компенсировать всё, что не смог произнести. Тишина вернулась почти мгновенно. Серж выглянул из-за своего места на полу, как сурикат, проверяющий, нет ли поблизости хищников. — Он ушёл? — прошептал он заговорщицким тоном. — Да, — ответила Габриэль, не снимая наушника. — Прекрасно, — Серж энергично потер ладони, как человек, который только что выиграл в лотерею пачку денег. — Petite, раз уж мы сегодня разозлили Бутчера… может… Он приподнял бровь, подвинул косяк ближе и широко улыбнулся. Габриэль сняла наушник, повернулась к нему и спросила самым серьёзным голосом: — А может, мы ещё и напьёмся? — А дава-а-а-ай! И когда где-то в углу снова мяукнул кот с видео, Габриэль подумала, что если весь мир окончательно сойдёт с ума — по крайней мере у неё есть человек, с которым можно смеяться над этим безумным миром.