Игра в хищника

Следующее утро пришло с хрустальным холодом и неестественной ясностью. Солнце било в окна коридоров под слишком острым углом, резало глаза. Воздух пах химической чистотой, тоской по выходным и чем-то другим — ожиданием. Первый звонок ещё не прозвенел, но класс Кюджина был почти полон. Шёпот, смешки, скрип стульев — обычный утренний гул. Всё изменилось в один миг. Дверь распахнулась не резко, а с тяжёлой, уверенной медлительностью. И вошёл он. Сон Джун. Он вошёл не один. С ним были двое: Дохён, высокий и мускулистый, с вечным расслабленным лицом, и Бон Иль, плотный, с руками боксёра. Они влились в класс не как ученики, а как хозяева, осматривающие новые владения. Гул стих мгновенно, будто ножом перерезали горло звуку. Все затаили дыхание. Стало слышно, как гудит лампа на потолке. Сон Джун прошёл несколько шагов и остановился. Его глаза, холодные и оценивающие, медленно проползли по рядам, пока не нашли свою цель. Кюджин, сидевший у окна, почувствовал, как всё внутри него сжалось в ледяной ком. Он не дышал. Не спеша, с тихим стуком каблуков по полу, Сон Джун направился к нему. Дохён и Бон Иль остались у двери, как часовые, перекрывая выход. Весь класс наблюдал, завороженный ужасом. Сон Джун остановился у парты Кюджина. Наклонился, упёрся руками в столешницу. Его тень накрыла Кюджина целиком. — Эй, Чмоджин, — голос был тихим, почти бытовым, но в тишине он прозвучал громче крика. — Сгоняй-ка в кафе. Купи мне кофе. Погорячее. Он выпрямился, взгляд скользнул по лицу Кюджина, будто по грязной стене. — У тебя пять минут. — Сон Джун медленно достал из кармана дорогие часы на стальном браслете, щёлкнул крышкой. — Если не успеешь… считай минус палец. Или чего ещё. Он ухмыльнулся уголком рта. Потом кивнул в сторону своих дружков у двери. — И не забудь про моих ребят. Они не откажутся. В классе стояла мёртвая тишина. Кюджин не двигался. Мысли метались, как загнанные звери, не находя выхода. Пять минут. До кафе бегом семь. Дохён, стоя у двери, усмехнулся. Сухая, скрипучая усмешка. — Мне, пожалуйста, раф на основе кокосового молока, и можно с сиропчиком, выбор за тобой. Сон Джун медленно повернул голову к Дохёну, потом снова посмотрел на Кюджина. В его глазах вспыхнуло что-то раздражённое, опасное. — Ты чё, придурок? Забыл, что в прошлый раз как он вместо холодного принёс мне горячее? — Он произнёс это с показным недоумением, как будто говорил о вопиющей, невероятной глупости. — Горячее, блин! Какой тебе, черт возьми, раф? Или хочешь сам за ним сгонять? Дохён замер и покачал головой в знак отрицания. — Вот и заткнись. В это время его рука легла на плечо Кюджина. Не тяжело. Но в этом прикосновении была вся тяжесть мира. Хватка была железной, обездвиживающей. — Так что давай, Пак. Не опоздай. И не перепутай. Мне — горячее. Им — покрепче. Уяснил? — Он слегка встряхнул его за плечо, как тряпку. — Часики-то тикают. Он отпустил его и отступил на шаг, дав пространство. Весь его вид говорил: «Беги. Но ты уже проиграл». Кюджин вскочил. Ноги подкосились, он едва не упал, ухватившись за край стола. Никто не засмеялся. Тишина была гуще, чем любой смех. Он пробился сквозь ряды парт, не глядя ни на кого. Прошёл мимо Дохёна и Бон Иля. Они даже не повернули голов, лишь переглянулись с ленивым, хищным удовлетворением. Дверь захлопнулась за ним. В классе на секунду повисло молчание. А потом Сон Джун неспешно подошёл к окну, прислонился к подоконнику и скрестил руки на груди. Он смотрел вниз, на школьный двор, откуда вот-вот должен был выскочить запыхавшийся силуэт. Он ждал. И все в классе ждали вместе с ним. Дыхание так и не вернулось в лёгкие. Оно застряло где-то в горле, колючим и холодным комом. Пять минут истекли. Шесть. Семь. Сон Джун всё так же стоял у окна, наблюдая за пустым двором. Его спина была прямая, поза расслабленная, но в напряжённой тишине класса чувствовалось, как сгущается его ярость. Она витала в воздухе — тяжёлая, электрическая, готовая ударить молнией. И тут произошло это. Со Ён Дон, тот самый пухляш-одноклассник, друг Кюджина, неловко потянулся за упавшей ручкой. В его руке была пластиковая бутылка с водой. Крышка была неплотно закрыта. Резкое движение — и струя ледяной воды выплеснулась прямо на идеально начищенные чёрные кожаные туфли Сон Джуна. Звук плеснувшейся воды прозвучал в тишине хлопком. Время остановилось. Со Ён Дон замер, его круглое лицо побелело. Он выпучил глаза, глядя на тёмные мокрые пятна на дорогой коже. Сон Джун оторвал взгляд от окна. Очень медленно. Небыстро, как тигр, поворачивающий голову к неосторожному звуку. Его взгляд упал на свою обувь, потом медленно пополз вверх, по фигуре дрожащего Ён Дона. — Про… прости… — выдавил из себя Ён Дон, его голос сорвался на визгливый шёпот. — Я нечаянно… я сейчас… сейчас вытру… Он судорожно стал шарить по карманам, ища салфетку. Сон Джун не сказал ни слова. Он просто смотрел. Его лицо было каменной маской, но по тонкой дрожи в скуле, по тому, как сузились его глаза, было ясно: последняя ниточка терпения лопнула. — Я… я найду тряпку… — лепетал Ён Дон, уже в панике отступая. Сон Джун сорвался. Это не был резкий выпад. Это был взрыв контролируемой, сконцентрированной ярости. Он шагнул вперёд с неестественной, почти плавной скоростью. Кулак, тяжёлый и собранный, не размахиваясь, вошёл Ён Дону прямо в солнечное сплетение. Звук удара — глухой, мокрый, ужасный. Воздух с сиплым хрипом вырвался из лёгких парня. Глаза Ён Дона стали огромными, стеклянными от непонимания и боли. Он не упал сразу. Сначала сложился пополам, беззвучно открывая рот, как рыба на суше. Потом колени подкосились, и он рухнул на бок, скрючившись, давясь беззвучным кашлем, не в силах вдохнуть. В классе кто-то ахнул. Кто-то отвёл взгляд. Сон Джун даже не посмотрел на него. Он вытер пальцы о брюки, будто испачкался, и взгляд его снова стал пустым и ожидающим. Ярость не ушла. Она теперь заполнила собой всё пространство, искала нового выхода. И в этот момент дверь распахнулась. В класс ворвался Кюджин. Он был багровый, пот стекал с висков, футболка прилипла к спине. В его руках дрожали три бумажных стакана в подставке. Он тяжело дышал, из горла вырывались хрипы. — Я… я принёс… — выдохнул он, останавливаясь посреди класса. Все взгляды, полные ужаса и ожидания, перенеслись с Ён Дона, корчащегося на полу, на Кюджина. Сон Джун медленно повернулся к нему. Его глаза были темнее ночи. — Ты опоздал, — прозвучало тихо. Голос был ровным, почти печальным, но от этого становилось только страшнее. — Нет… я… я… — Кюджин заикался, его глаза бегали от лица Сон Джуна к лежащему Ён Дону и обратно. — Очередь… там очередь была огромная… я бежал… смотри, часы… может, не пять… а шесть… — Я сказал пять минут, — перебил его Сон Джун, сделав один шаг навстречу. — Пять. Не шесть. Не семь. Твои оправдания меня не интересуют. — Но… но я же… я принёс! Горячее! И покрепче! — Кюджин протянул дрожащую руку со стаканами, как щит, как последнее доказательство своей невиновности. Сон Джун посмотрел на стаканы. Потом медленно поднял руку и взял тот, что был помечен как «горячее». Он снял крышку. Пар брызнул вверх. Он посмотрел на пар. Потом на Кюджина. — Ты знаешь, что происходит с дерьмом, которое пытается меня обмануть? — спросил он задумчиво. Прежде чем Кюджин успел что-то понять, Сон Джун резким, коротким движением выплеснул весь обжигающе горячий кофе ему в лицо. Кюджин вскрикнул — не от боли сначала, а от шока. Жидкость ошпарила кожу, залила глаза, попала в рот и нос. Он отпрянул, замахал руками, слепо тычась в воздух. Стаканы с остальным кофе выпали и разбились, образовав на полу коричневые лужи. — Горячее? — прошипел Сон Джун, подходя ближе. Кюджин, ослеплённый и кашляющий, пытался вытереть лицо. — Ты думаешь, это горячо? Сон Джун схватил его за мокрые от кофе волосы и дёрнул вниз, заставив встать на колени прямо в разлитую жидкость. — Вот это — горячо! — его голос сорвался на низкий, животный рык. Он пригнулся к самому его уху. — Горячо — это когда твой дружок пукает на полу и не может вдохнуть! Горячо — это когда у тебя пять минут, а ты приползаешь как последняя крыса через восемь! Кюджин рыдал, смесь кофе и слёз текла по его лицу. Он пытался что-то сказать, но выдавливал только бессвязные звуки. — Заткнись, — Сон Джун ударил его открытой ладонью по лицу. Чётко, звонко. Голова Кюджина дёрнулась в сторону. — Ты опоздал. Значит, условие в силе. Минус палец. Или чего ещё. Он выпрямился и оглядел класс. Его взгляд упал на Дохёна. — Дохён. Дай мне ту линейку. Металлическую. Ту, что с острым краем. Дохён, с лицом, полным мрачного удовольствия, кивнул и полез в свой портфель. Кюджин, услышав это, попытался отползти. Сон Джун просто наступил ему ногой на лодыжку, придавив всей тяжестью. Хрустнуло. Кюджин закричал. — Нет… пожалуйста… нет… я больше не буду… — Будешь, — холодно констатировал Сон Джун, принимая от Дохёна тяжёлую металлическую линейку. Она блестела тусклым светом. — Ты будешь делать всё, что я скажу. Но сегодня — урок. Чтобы помнил. Он присел на корточки перед Кюджином. Приложил холодный край линейки к его дрожащей, запачканной кофе руке, прижал её к полу. — Выбирай. Мизинец левой. Или указательный правой. Для писания. Кюджин просто рыдал, тряся головой, не в силах вымолвить слово. — Не выбираешь? Значит, я выберу за тебя, — Сон Джун поднял линейку, чтобы со всей силой обрушить её ребром на кость. В этот момент дверь класса с визгом распахнулась. И в класс зашёл пожилой учитель. Он посмотрел на происходящее, но не смог выдавить из себя ни слова, замер, впав в ступор Сон Джун замер, линейка всё ещё свисала в воздухе. Его глаза — холодные, опасные — метнулись к учителю, затем снова к Кюджину. Тишина повисла словно тяжелое покрывало. Каждое дрожание Кюджина, каждый звук в классе казались оглушительными. Никто не дышал. Никто не двигался. И никто не знал, что будет дальше. Словно время остановилось, а история зависла на острие ножа, готовая сорваться в любую секунду…