Игра в хищника

Урок физики тянулся мучительно долго, как затянувшаяся пытка тишиной. Звук голоса учителя Ким был монотонным, приглушённым гулким стуком собственного сердца в ушах Кюджина. Он сидел, отстранённо глядя в учебник, но видел лишь разводы кофе на полу и холодные глаза Сон Джуна. Каждое движение за спиной, каждый скрип парты заставлял его вздрагивать. Ён Дона после звонка увели в медпункт — бледного, тихого, до него никому не было дела. Когда прозвенел долгожданный звонок, Кюджин сорвался с места первым.  Ему нужно было пространство. Воздух.  Убежать из этого кабинета, пропитанного страхом и стыдом. Он почти бежал по коридору к раздевалке спортзала, намеренно выбирая самые пустые пути. Он переоделся в спортивную форму молниеносно, пока раздевалка была пуста. Синие шорты и футболка казались ему каким-то хрупким щитом, глупой пародией на защиту.  Войдя в пустой, залитый жёлтым светом спортзал, он глубоко вдохнул запах дерева, пота и пыли. Здесь, пока он был один, можно было представить, что ничего не произошло. Он взял мяч и начал бесцельно бросать его в стену, ловить. Монотонный ритм немного успокаивал. Постепенно зал наполнялся.  Слышался гул голосов, смешки.  Кюджин старался не смотреть на дверь.  Но он почувствовал его появление — будто давление в зале изменилось. Сон Джун, Дохён и Бон Иль вошли не спеша, уже переодетые. Они что-то обсуждали, Сон Джун снисходительно ухмылялся. Его взгляд скользнул по Кюджину, как по предмету мебели, и отскочил. Учитель физкультуры, молодой и энергичный, построил всех и объявил о волейболе. Сформировали команды случайным образом. Ирония судьбы — Кюджин оказался в команде против Сон Джуна, Дохёна и Бон Иля. Сердце упало где-то в районе желудка. Игра шла напряжённо, но без эксцессов. Сон Джун играл легко, почти лениво, но эффективно. Он не утруждал себя, но каждое его точное попадание, каждый мощный укол как будто подчёркивали пропасть между ними. Кюджин же двигался скованно, будто все его мышцы помнили сегодняшний удар, падение, хруст лодыжки под давлением. Он боялся ошибиться.  Боялся привлечь к себе внимание. И потому, когда очередь подачи дошла до него, всё внутри сжалось в один тугой, дрожащий комок. Мяч казался непомерно тяжёлым. Зал затих на секунду. Он подбросил мяч, сделал шаг, ударил… И промахнулся. Мяч, вместо того чтобы лететь через сетку, рванулся резко в сторону, в почти полной тишине гулко ударив Сон Джуна в плечо.  Не больно.  Не сильно.  Но — публично.  На глазах у всех. Раздался не одинокий смешок, а целый взрыв сдержанного, но оттого ещё более унизительного хохота. Смеялись не свои. Смеялись те, кто стоял у стены зала, около скамеек запасных — несколько старшеклассников, своих, «авторитетов». Среди них был Чанмин, старший брат одного из приятелей Сон Джуна, но на голову выше его статусом в школьной негласной иерархии. — Ой-ой-ой! — протянул Чанмин, широко ухмыляясь. Голос его был громким, насмешливым. — Что, Сонджун, теряешь хватку?  Его друзья загоготали. Дохён и Бон Иль замерли, уставившись в пол. Учитель физкультуры сделал вид, что что-то поправляет у сетки. Лицо Сон Джуна стало абсолютно неподвижным, как маска из белого мрамора. Только в глазах, казалось, закипела чёрная, густая смола. Он медленно повернул голову от старшеклассников к Кюджину. В том взгляде не было уже даже холодной рассудительности. Там было чистое, неразбавленное животное бешенство. Ярость от публичного унижения, от смеха за спиной, и вся она была теперь направлена на единственный доступный, безопасный для его гнева объект — на Кюджина. — Извинись, — тихо сказал учитель физкультуры Кюджину, пытаясь сгладить ситуацию. Но было уже поздно. — Играем дальше, — сквозь зубы произнёс Сон Джун, и его голос звучал как скрежет металла. Игра продолжилась, но стала какой-то сюрреальной. Мяч летал, но все взгляды были прикованы к Сон Джуну. Он играл теперь со свирепой, безжалостной концентрацией, каждый его удар по мячу звучал как хлыст.  Команда Кюджина проигрывала всухую. Как только прозвучал свисток на перерыв, Сон Джун, не глядя ни на кого, направился к выходу из зала. Он прошёл мимо Кюджина, и его рука, будто невзначай, сокрушительной силы вцепилась ему в бицепс. — Со мной, — прозвучало тихо, без права на обжалование. Кюджина потащили. Не в сторону основных дверей, а в боковой коридор, ведущий в раздевалку. Дохён и Бон Иль остались там, по приказу.  Дверь в пустую раздевалку захлопнулась. Звук эхом раскатился по кафельным стенам. Сон Джун рванул Кюджина вперёд и с размаху пришвырнул его к стене с металлическими шкафчиками. Удар спиной о холодное железо вырвал стон. — Ты… ты думаешь, это смешно? — зашипел Сон Джун, прижимаясь так близко, что Кюджин чувствовал его горячее, яростное дыхание на своём лице. Его глаза горели, в них не осталось ничего человеческого, только первобытная злоба. — Ты специально? Хотел посмешить их? Сделать из меня шута?! Он вдавил предплечье в горло Кюджину, перекрывая воздух. — Я… нет… случайно… — хрипел Кюджин, цепляясь пальцами за его руку. — Случайно, — передразнил его Сон Джун с искажённой гримасой. — Всё у тебя случайно. Вода случайно. Кофе случайно. Мяч случайно. Может, я сейчас случайно тебе всё лицо об шкафчики разобью?! Он был вне себя.  Унижение от старших, смех, который подорвал его безупречный имидж, — всё это искало выхода. И выходом был он, трясущийся, беспомощный Пак Кюджин. В этот момент дверь со скрипом открылась. На пороге, закуривая, стоял Чанмин, а за его спиной виднелись ухмыляющиеся физиономии его приятелей. Сон Джун замер. Его тело напряглось до предела. Он не отпускал Кюджина, но его взгляд, полный ярости, метнулся к гостям. Быть застигнутым врасплох, в таком положении — это был новый виток унижения. И тогда, за долю секунды, в его глазах мелькнуло нечто кроме ярости — расчёт. Быстрое, холодное решение. Он не мог ударить Чанмина. Не сейчас. Но он должен был сохранить лицо. Показать, что он всё контролирует. Что этот «урок» — часть его власти, а не следствие его слабости. Он резко, грубо развернул Кюджина, оторвав его от стены, и толкнул в сторону душевых кабинок. — Заткнись и не двигайся, — его шёпот был полон такой немой, леденящей угрозы, что Кюджин почувствовал, как подкашиваются ноги. — Иначе после я тебя в самом деле убью. Кюджин, спотыкаясь, влетел в открытую кабинку душа. Кафель был скользким, холодным. Старшие заходили в раздевалку, смеясь, обмениваясь похабными шутками про «воспитание молодняка». Сон Джун шагнул в кабинку следом за Кюджином, его лицо было искажено маской гнева,.  В этот момент Сон Джун, не глядя, случайно задел локтем рычаг душа. Сверху хлынул ледяной поток воды. Кюджин ахнул от шока, пытаясь отшатнуться, но Сон Джун сильной рукой прижал его к кафельной стене, подставив под струи. Холод обжигал кожу, заставлял дрожать. Через мгновение вода стала теплее, почти горячей, создавая контраст и густой пар, который начал заполнять кабинку. Они стояли близко, сквозь пар, мокрые, в мокрых футболках. Сон Джун тяжело дышал, его гнев ещё не остыл. Взгляд Кюджина, помутневший от воды, страха и этой сюрреальной близости, непроизвольно скользнул вниз, на грудь Сон Джуна. Мокрая ткань футболки плотно облегала рельеф мышц. Сон Джун уловил этот взгляд. Искажённая ярость на его лице на мгновение сменилась чем-то другим — оскорбительной, ядовитой усмешкой. Он грубо схватил мокрую, дрожащую руку Кюджина и с силой прижал её ладонью к своей собственной груди, к твёрдым мышцам под мокрой тканью. — Что, Чмоджин? — прошептал он прямо в ухо Кюджину, его голос был низким, зловещим, но в нём слышалась и какая-то извращённая театральность. Вода текла по их лицам, смешиваясь. — Представляешь себе это? Представляешь, какую силу нужно иметь, чтобы ломать таких, как ты? Чтобы все, включая этих уродов за дверью, знали своё место? Его пальцы впивались в запястье Кюджина, прижимая его руку к своему телу, будто заставляя ощутить эту грубую, жестокую мощь. Это был не жест желания. Это был акт владения, демонстрация абсолютного превосходства. Он показывал Кюджину источник его ужаса в самом буквальном, физическом смысле. — Тебе никогда этого не иметь, — прошипел Сон Джун, и в его глазах снова вспыхнула чистая ненависть, уже к нему, к его слабости, к тому, что он стал причиной этого позора. — Ты — мокрое, дрожащее ничто. И будешь им всегда. Понял? Снаружи доносились сдержанные смешки и комментарии старших.