Игра в хищника

Утро ворвалось в номер не ласковым солнечным лучом, а серым, безжалостным светом пасмурного дня. Кюджин проснулся от холода. Он инстинктивно потянулся рукой в сторону, ища тепло чужого тела, к которому привык за эти короткие часы сна, но его пальцы коснулись лишь остывшей, идеально натянутой простыни. Сонджуна не было. Он резко сел, моргая и пытаясь сфокусировать взгляд. В номере стояла абсолютная, звенящая тишина. Место рядом с ним было пустым. Никакой записки, никакого запаха свежего кофе. Только смятые подушки и легкий, едва уловимый аромат дорогого табака и терпкого парфюма, который уже начал выветриваться. Он обвел взглядом комнату. Тумбочка была пуста — рисунок, который он сделал ночью, исчез. Сонджун забрал его. Пепельница была чистой, словно никто здесь и не курил. Кюджин медленно опустил ноги на пол. Голова немного кружилась, а тело ныло сладкой, тягучей болью, напоминая о каждом прикосновении, каждом толчке и каждом поцелуе. Он подошел к зеркалу в ванной. Из отражения на него смотрел растрепанный парень с припухшими губами и темными кругами под глазами. Жемчужно-серый костюм, который вчера стоил целое состояние, теперь висел на стуле мятым, потерявшим свой лоск комом ткани. Но на шее блеснуло серебро. Тонкая цепочка с жетоном «S.J.». Кюджин коснулся её пальцами, проверяя реальность происходящего. Это не был сон. Но то, как исчез Джун— по-английски, без прощаний, словно призрак — отдавало горечью. «Король вернулся в свою империю, а ты — в свою реальность», — пронеслось в голове. Он оделся. Мятая рубашка, брюки, на которых остались следы грязи с парковки. Он чувствовал себя странно в этих роскошных интерьерах теперь, когда остался один. Словно Золушка, у которой карета вот-вот превратится в тыкву, только вместо хрустальной туфельки у него остался серебряный жетон на шее. Он вышел из отеля через главный вход. Швейцары смотрели на него с легким недоумением — помятый подросток в дорогом, но испорченном костюме выглядел здесь инородным телом. Он поежился от утреннего ветра и уже начал оглядываться в поисках автобусной остановки, мысленно подсчитывая мелочь в карманах. Но стоило ему сделать шаг по тротуару, как перед ним бесшумно возник черный, лакированный автомобиль. Тот самый, на котором они приехали вчера. Задняя дверь оставалась закрытой, но водительская распахнулась, и на улицу вышел высокий мужчина в строгой форме и белых перчатках. Он обошел капот и остановился прямо перед мальчиком, преграждая ему путь. — Мистер Пак? — его голос был ровным, лишенным эмоций, но уважительным. Кюджин замер, крепче сжав лямку рюкзака, который чудом не забыл в номере. — Да... — настороженно ответил он. Водитель поклонился — не низко, но достаточно, чтобы обозначить статус пассажира. — Молодой господин приказал отвезти вас домой, — он жестом указал на заднюю дверь машины. — Прошу. Мальчик сглотнул. «Молодой господин». Снова эта стена. Снова эти титулы. Сонджун мог исчезнуть, мог не оставить записки, но он не оставил его без присмотра. Это была его манера заботы — холодная, практичная, контролирующая. — Не нужно, я доберусь сам, — попытался возразить он, чувствуя, как внутри снова поднимается гордость. — У меня четкие инструкции доставить вас до подъезда в целости и сохранности, — водитель не сдвинулся с места, уже открывая заднюю дверь. — Пожалуйста, не создавайте сложностей. Молодой господин будет недоволен, если узнает, что вы поехали на автобусе в таком виде. «В таком виде». Кюджин опустил взгляд на свой мятый костюм. Да, поездка в общественном транспорте сейчас привлекла бы слишком много внимания. Он вздохнул и, сдавшись, нырнул в прохладный, пахнущий кожей салон. Поездка прошла в тишине. Он смотрел в окно, наблюдая, как элитные районы сменяются деловым центром, а затем — серыми, обшарпанными кварталами его родного района. Контраст резал глаза. Еще час назад он был в люксе с видом на весь город, а теперь возвращался туда, где штукатурка сыпется с потолка. Машина плавно затормозила у его старого панельного дома. На фоне ржавых мусорных баков и потрескавшегося асфальта этот черный лимузин выглядел как космический корабль. — Мы приехали, мистер Пак, — водитель посмотрел на него через зеркало заднего вида. — Спасибо, — тихо бросил мальчик. Он быстро вышел, чувствуя на себе взгляды соседок, сидящих у подъезда. Они тут же начали перешептываться, тыкая пальцами в дорогую машину и парня в мятом шелковом костюме. Он опустил голову, пряча лицо, и почти бегом бросился к подъезду. Ключ с трудом повернулся в замке старой двери. В квартире было тихо. Пахло жареным маслом и старыми вещами. Мать, судя по всему, уже ушла на утреннюю смену, оставив на столе записку и накрытый тарелкой завтрак. Кюджин прошел в свою крохотную комнату и закрыл дверь, прислонившись к ней спиной. Он сполз вниз, на пол, чувствуя, как силы окончательно покидают его. Он был дома. Всё было как раньше: те же выцветшие обои, тот же скрипучий пол, тот же вид на серый двор. Но он сам... он чувствовал себя так, словно с него содрали кожу. Он медленно поднялся и подошел к тому же треснувшему зеркалу, перед которым стоял вчера вечером. Тогда он видел в отражении «куклу» в чокере. Сейчас он видел кого-то другого. Он расстегнул верхние пуговицы рубашки. Серебряная цепочка тускло блеснула. Он вытащил жетон наружу. «S.J.» Кюджин сжал холодный металл в кулаке, чувствуя, как к горлу подступает ком. Сонджуна здесь не было, но эта тяжесть на шее говорила громче любых слов. Он вернулся в свой мир, но теперь этот мир казался ему слишком тесным. Особняк семьи Кан встретил Сонджуна неестественной, стерильной тишиной. Ни звука шагов прислуги, ни привычного шума деловых звонков. Это была тишина перед казнью. Он прошел в столовую, готовый к крикам, к летящим в него предметам, к очередной драке. Но то, что он увидел, напрягло его больше, чем любая истерика. Кан Сон Хён сидел во главе длинного стола из темного дерева. Перед ним не было документов, только графин с дорогим выдержанным виски и два тяжелых хрустальных стакана. Отец выглядел иначе. Обычно безупречный, застегнутый на все пуговицы «железный человек», сегодня был без пиджака, в расстегнутой на вороте рубашке. Сонджун впервые заметил, как сильно поседели его виски и как глубоко залегли морщины у глаз. Отец не поднял взгляда, когда сын вошел. Он медленно крутил стакан в руке, наблюдая, как янтарная жидкость омывает кубики льда. — Сядь, — его голос был тихим, сухим и пугающе спокойным. Сонджун остановился у противоположного конца стола, не спеша садиться. Его тело было натянуто как струна. — Если ты собираешься читать нотации или угрожать Паку, давай сразу к делу, отец. Я не... — Я сказал: сядь, — перебил он, не повышая голоса, но в этом тоне было столько тяжести, что ноги сами повиновались. Парень отодвинул стул и сел по правую руку от отца. Между ними повисла пауза, нарушаемая лишь звоном льда. Господин Кан взял графин и, к изумлению сына, плеснул виски во второй, пустой стакан. — Пей, — он подвинул стакан к сыну. — Я знаю, что ты пьешь. Знаю, что куришь. И знаю, что твой организм сейчас требует анестезии после вчерашнего. Хватит притворяться передо мной школьником. Сонджун недоверчиво посмотрел на отца, потом на стакан. Он взял его, чувствуя холодное стекло пальцами, и сделал большой глоток. Жидкость обожгла горло, но принесла странное, мгновенное облегчение. Отец откинулся на спинку стула, глядя на сына долгим, изучающим взглядом. В этом взгляде не было вчерашней ярости. Была усталость. — Знаешь, что лежит у меня в кабинете на столе? — спросил он, глядя куда-то сквозь сына. — Полное досье на семью Пак. Долги его матери, просрочки по аренде и все остальное. Один звонок моему юристу сегодня утром — и к обеду они были бы на улице. Без вещей, без денег, с "волчьим билетом", из-за которого ни одна компания в стране не взяла бы их на работу. Сонджун сжал стакан так, что побелели костяшки. Он хотел вскочить, но отец поднял руку, останавливая его. — Я не сделал этого звонка, Сонджун. Сын замер, глядя на отца с неподдельным удивлением. — Почему? — хрипло спросил он. — Ты же ненавидишь слабость. Ты вчера готов был убить его взглядом. — Потому что уничтожить муравья — это не сила, — Кан Сон Хён сделал глоток виски. — Это истерика. А я не истеричка. Я бизнесмен. И потому что вчера... вчера ты впервые за семнадцать лет посмотрел на меня не как испуганный щенок, а как мужчина, готовый грызть глотки за свое. Отец горько усмехнулся. — Ты думаешь, я жесток с тобой, потому что мне нравится? Думаешь, я получаю удовольствие, превращая твою жизнь в ад? — А разве нет? — огрызнулся сын. — Ты создал из меня монстра, отец. Ты контролируешь каждый мой вздох. — Я создал из тебя броню! — отец немного повысил голос, ударив ладонью по столу, но тут же взял себя в руки. — Посмотри на меня, Сонджун. Внимательно посмотри. Я старею. Мое сердце уже не то, что десять лет назад. Я не буду жить вечно. Он подался вперед, и его глаза, обычно холодные, сверкнули пугающей откровенностью. — Наш мир... мир больших денег, власти, корпораций — это не светские рауты и красивые костюмы. Это яма со змеями. Стоит тебе показать спину, стоит проявить хоть каплю жалости или слабости — тебя сожрут. Партнеры, конкуренты, даже твои собственные замы. Они разорвут тебя на куски, заберут всё, что строила наша семья три поколения, и даже костей не оставят. Отец указал пальцем на грудь сына. — Ты — единственный наследник. Ты — тот, кто встанет на мое место, когда меня не станет. Если ты будешь мягкотелым романтиком, который бегает за мальчиками и играет в благородство, «Кан Групп» рухнет через неделю. Я ломал тебя, Сонджун, чтобы тебя не смогли сломать они. Я учил тебя быть жестоким, потому что доброта в нашем бизнесе — это смертный приговор. Сонджун слушал его, и впервые слова отца доходили до него не как угрозы, а как исповедь уставшего, загнанного человека. Но от этого ему не становилось легче. Внутри поднимался протест, который он держал в себе годами. — Я не хочу этого, — тихо, но твердо произнес он. Кан Сон Хён замер со стаканом у рта. — Что ты сказал? — Я не хочу этого наследия, — парень посмотрел отцу прямо в глаза. — Я не хочу быть тобой. Я не хочу жить в этой «яме со змеями», ждать ножа в спину и превращаться в параноика. Мне плевать на корпорацию. Плевать на власть. Пусть её заберут, пусть растащат. Я хочу жить своей жизнью. Просто... дышать. В столовой повисла звенящая тишина. Отец медленно поставил стакан на стол. Его лицо снова окаменело, но теперь это была маска разочарования и принятого решения. — «Просто дышать», — повторил он с ледяным сарказмом. — Ты говоришь как ребенок, который думает, что еда появляется в холодильнике сама собой. Ты рожден с этой фамилией, Сонджун. Это не подарок, это крест. Ты не можешь просто отказаться от империи. Отец встал из-за стола и подошел к окну, заложив руки за спину. — Я понял тебя. Ты считаешь, что моя школа была слишком... домашней. Слишком мягкой. Ты заигрался, сын. Твои связи, твои интрижки, твоя «свобода»... всё это закончилось вчера. Он резко развернулся. — Я не трону твоего мальчика. Семья Пак останутся в своей квартире, их долги не всплывут. Пока. Это мое единственное условие мира. Но ты... Сонджун напрягся, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Ты уезжаешь, — отчеканил отец. — Через три дня. — Куда? — сын тоже встал, его руки сжались в кулаки. — Вирджиния ? В Штаты? Ты не можешь просто выслать меня... — В закрытую военную академию управления, — оборвал его отец. — Северный кампус. Никаких телефонов, никаких увольнительных, никаких вечеринок. Жесткая дисциплина, физическая подготовка и углубленный курс кризисного менеджмента. Сонджун побледнел. Он слышал об этом месте. Это была не просто школа — это была тюрьма для элиты, где из избалованных наследников выбивали дурь методами, граничащими с армейскими. — Ты шутишь... — прошептал он. — Мне остался год до выпуска. — Ты закончишь школу экстерном там. И там же пройдешь первый курс университета, — отец подошел к столу и допил виски одним глотком. — Ты говоришь, что не хочешь власти? Там тебя научат понимать цену ответственности. Ты говоришь, что хочешь свободы? Там ты поймешь, что свободы не существует, есть только долг. — Я не поеду! — рявкнул парень. — Я не брошу школу! Я не брошу... — Его? — отец холодно улыбнулся. — Если ты откажешься, Сонджун, вот тогда я уничтожу его. Не физически, нет. Я сделаю так, что их жизнь превратится в такой ад, что этот мальчик сам приползет ко мне просить, чтобы я отправил тебя хоть на Луну, лишь бы это прекратилось. Сын задыхался от гнева и бессилия. Он понимал, что это не блеф. Это был шах и мат. — Ты дал мне выбор, — продолжил отец, направляясь к выходу из столовой. — Либо ты становишься мужчиной и наследником там, в изоляции, сохраняя безопасность своей «слабости». Либо ты остаешься здесь, и я стираю этого мальчика в порошок на твоих глазах. Он остановился в дверях и, не оборачиваясь, бросил: — У тебя три дня на сборы. Попрощайся со своими игрушками, сын. Детство кончилось. Мистер Ли вошел бесшумно, как и всегда. В его руках был кожаный саквояж, потертый на углах — свидетель сотен тайных визитов в этот дом. Он помнил Сонджуна еще четырехлетним мальчишкой, который прятал разбитые коленки под длинными шортами, чтобы отец не назвал его «девчонкой». Помнил первую сломанную ключицу в шесть и тихие слезы, которые ребенок вытирал рукавом, запрещая себе всхлипывать. Сонджун сидел на краю кровати в одних домашних штанах. Кожа после горячего душа еще немного дымилась, а волосы были влажными. Он выглядел спокойным, но это было спокойствие человека, который смирился с неизбежным. — Позвольте, молодой господин, — негромко произнес врач, надевая тонкие латексные перчатки. Он начал осторожно снимать повязку с плеча. Края бинта слегка присохли к коже, и он действовал максимально бережно. Когда последний слой марли упал на поднос, обнажилась рваная рана от «розочки». Она уже затянулась, покрывшись неровной, багровой коркой — у Сонджуна всегда была поразительная регенерация, словно тело само спешило поправиться, чтобы снова быть готовым к ударам. Врач замер на секунду. Его взгляд профессионально скользнул по торсу парня. Поверх старых, едва заметных шрамов, которые Ли знал наперечет, виднелись совсем свежие отметины. Это не были следы насилия. Это были следы страсти — четкие отпечатки пальцев на бедрах, едва заметные покраснения на шее и ключицах. Тот самый «отпечаток» Кюджина, оставленный в ту отчаянную ночь в отеле. Господин Ли не изменился в лице. Он лишь плотнее сжал губы. Он лечил этого ребенка от боли, а теперь видел на нем следы того единственного, что дарило парню жизнь. — Заживает быстро, — сухо прокомментировал врач, обрабатывая край раны антисептиком. — Рубец останется, но под одеждой будет незаметно. Он наложил тонкий, почти прозрачный фиксирующий пластырь — современный полимер, который не стягивал кожу и позволял свободно двигаться. Это была не громоздкая повязка, а своего рода «вторая кожа», чтобы рана не разошлась от нагрузок. Закончив с плечом, Ли потянулся к чемоданчику за мазью для кисти, но вдруг его рука замерла в воздухе. Он посмотрел на правую руку парня. — О... молодой господин, вы уже сняли ортез? — в голосе врача промелькнуло искреннее удивление. — Я планировал оставить его еще минимум на два дня. Кости запястья очень капризны, при такой нагрузке... Сонджун невольно посмотрел на свою кисть. Он коснулся пальцами того места, где еще вчера была жесткая конструкция. Перед глазами вспыхнула сцена из отеля: мягкий свет, тяжелое дыхание и пальцы мальчика, которые с почти сакральной нежностью расстегивали эти ремни, освобождая его. — Мне помогли, — тихо ответил он, и в его голосе впервые за вечер проскользнула живая нотка, не имеющая отношения к холоду этого дома. Господин Ли поднял глаза на него. Он увидел в зрачках парня нечто, чего не было во время всех предыдущих приемов — проблеск чего-то человеческого, теплого. Врач вздохнул, взял руку парня и аккуратно прощупал суставы. — Кто бы это ни сделал, он был очень осторожен, — заключил Ли, возвращаясь к своему чемоданчику. — Отек почти спал. Но я все же наложу эластичный тейп. В академии, куда вас отправляет господин Кан, вам не дадут поблажек. Там не смотрят на справки от врачей. Он начал виток за витком накладывать темную ленту на запястье, фиксируя его, но оставляя пальцы свободными. — Я видел, как вы росли, Сонджун-а, — вдруг тихо, почти по-отцовски произнес старик, впервые за много лет отойдя от формального обращения. — Вы стали очень крупным и сильным мужчиной. Сильнее, чем ваш отец в ваши годы. Но берегите сердце. Физические раны я зашить смогу. А вот остальное... Он замолчал, закрепив край тейпа. — Спасибо, господин Ли, — парень опустил руку. — За всё. Врач кивнул, быстро собрал инструменты и направился к выходу. Он знал, что через три дня этот дом опустеет, а этот парень отправится туда, где из него окончательно вытравят всё, что делает его человеком. Но те следы на его коже... они были доказательством, что он еще жив. После душного пафоса отеля «Grand Seoul», где каждый сантиметр пространства кричал о недосягаемом богатстве, этот небольшой торговый центр на окраине района казался Кюджину по-настоящему живым. Здесь не было швейцаров в ливреях и запаха селективного парфюма. Здесь пахло свежей выпечкой из фуд-корта, дешевым кофе и стиральным порошком от новых вещей. Они стояли в отделе верхней одежды. Мама, в своем стареньком, но аккуратно отглаженном пальто, сияла так, будто они покупали не куртку, а по меньшей мере корону. — Ну-ка, сынок, примерь эту, — она протянула ему плотную куртку темно-синего цвета с меховым воротником. Кюджин послушно накинул её. После вчерашнего дня, после того, как он касался шелка простыней в номере и ощущал на себе взгляды элиты, эта простая вещь казалась ему невероятно тяжелой и настоящей. Он застегнул молнию, и мама тут же подошла ближе, поправляя воротник. — Ох, Кюджин-а... — она отступила на шаг, прижав ладони к щекам, и её глаза подозрительно заблестели. — Какой ты у меня уже взрослый. Совсем мужчина. Она смотрела на него с такой неприкрытой гордостью, что у мальчика на мгновение защемило в груди. Вчера он был в мире, где за фасадом красоты скрывалась ледяная жестокость отца Джуна. А здесь, под тусклыми люминесцентными лампами бюджетного магазина, было тепло. Настоящее тепло, которое не купишь ни за какие акции корпораций. — И красивая какая, — продолжала мама, обходя его кругом и разглаживая складки на плечах. — Тебе очень идет этот цвет. Он делает твои глаза ярче. Боже, как быстро летит время... Еще вчера я покупала тебе курточки с капюшонами-медвежатами, а теперь мой сын — настоящий красавец. Кюджин посмотрел на себя в зеркало. Из отражения на него смотрел парень, на чьей шее под высоким воротником всё еще горели следы губ старшего. Он чувствовал себя двойственным существом: здесь он был надеждой матери, её «взрослым сыном», а в мыслях — всё еще тем мальчишкой, который готов был сгореть дотла в объятиях наследника империи. — Мам, она, наверное, дорогая... — начал он, глядя на ценник. — Молчи, — она легонько шлепнула его по руке, улыбаясь. — Мы это заслужили. Ты так много работал, так старался. Я хочу, чтобы в школу ты шел в лучшем виде. Чтобы все видели, какой у меня сын. Кюджин улыбнулся в ответ, стараясь скрыть легкую грусть. Он вспомнил, как Сонджун вчера снимал с него старую одежду, и как сегодня мама надевает на него новую. Оба они по-своему дорожили им : одна хотела защитить его от мира, другой хотел, чтобы он стал частью его собственного, опасного мира. — Спасибо, мам. Мне очень нравится, — он обнял её за плечи, чувствуя, какая она маленькая и хрупкая по сравнению с ним. Ветер на набережной был злым, он нещадно трепал полы длинного черного пальто парня . В этом дорогом, идеально скроенном кашемире он выглядел как ожившая тень, застывшая над бездной. Сонджун смотрел на мутную воду, и в голове его, вопреки обыкновению, было на удивление тихо. Горькое осознание реальности накрыло его. В школе он был богом. Королем, чей взгляд заставлял учителей отводить глаза, а сверстников — замирать от ужаса. Но сейчас, стоя здесь, он понимал, насколько это была хрупкая иллюзия. Без фамилии отца, без его счетов и влияния он был всего лишь семнадцатилетним парнем. Обычным школьником. Да, у него были свои деньги — вложения, которые он накопил, рискуя шеей на нелегальных гонках, какие-то проценты от сделок, которые он проворачивал втайне от семьи. На эти деньги можно было прожить год, может, два. Но этого было катастрофически мало, чтобы объявить войну Кан Сон Хёну. Раньше его это не заботило. Он планировал просто дотянуть до выпуска, а там — плыть по течению. Какая разница, в какой университет его сошлют? Всё было одинаково серым. Но после вчерашней ночи... после того, как он почувствовал мальчика в своих руках, после их лихорадочного шепота в отеле, мир внезапно обрел цвета. Кюджин не был «слабостью», как твердил отец. Он был единственным «настоящим» среди бесконечного пластика и лжи. Впервые в жизни он захотел строить планы, в которых был бы кто-то еще. Захотел защитить. И именно это желание сделало его уязвимым. — Думаешь, если смотреть достаточно долго, вода ответит? — раздался за спиной спокойный, хрипловатый голос. Сонджун не обернулся. Он даже не вздрогнул. Его нынешнее состояние было слишком глубоким, чтобы реагировать на случайных прохожих. — Я просто стою, — ответил он ровно. — Здесь общественное место. Мужчина — тот самый, в своем вечном потертом пальто — подошел ближе и встал рядом, глядя в ту же точку на горизонте. — Ирония в том, что ты стоишь ровно там, где до тебя стоял другой, — Мунбэк затянулся сигаретой, огонек которой ярко вспыхнул в сумерках. — Он тоже искал ответы внизу. У него не было длинного черного пальто, зато отчаяния хватило бы на нас обоих. Сонджун слегка повернул голову, окинув незнакомца холодным взглядом. — Не понимаю, о чем вы. Я никого не ищу. — Конечно, не понимаешь, — мужчина усмехнулся, выпустив дым. — Ты же думаешь, что ты первый, кто столкнулся со стеной. Красивое пальто, прямая спина... Ты выглядишь как тот, кто привык приказывать. Но сейчас ты похож на птицу, которая сама захлопнула за собой дверцу клетки, чтобы спасти гнездо. Парень на мгновение замер. Эти слова попали слишком точно в цель. Он почувствовал, как под кожей запульсировало глухое раздражение вперемешку с любопытством. — Вы слишком много на себя берете, давая советы незнакомцам. — А я не даю советов. Я констатирую факты, — Мунбэк выбросил окурок в воду. — Ты уезжаешь, верно? Твой взгляд уже не здесь. Он где-то далеко, в месте, где пахнет железом и дисциплиной. Сонджун промолчал, снова отвернувшись к воде. Он не знал, что этот человек спас Кюджина именно здесь, когда тот был на грани из-за его же жестокости. Он не знал, какая зловещая петля судьбы заставила его прийти именно в эту точку. — Знаешь, — тот оттолкнулся от парапета, собираясь уходить, — многие думают, что прыгнуть вниз — это смелость. Но на самом деле, просто глянуть туда, осознать всю глубину своего падения и всё равно продолжить дышать — вот это настоящая смелость. Мужчина сделал пару шагов и остановился, бросив через плечо: — Посмотри напоследок вниз подольше, парень. Запомни это чувство бессилия. Глянуть в бездну — это тоже смелость. Она тебе понадобится, когда ты решишь из неё выбираться. Потому что рано или поздно ты вернешься за тем, ради кого сейчас уходишь. Парень стоял неподвижно, пока звук шагов незнакомца не затих. Он еще раз посмотрел на темную воду. Бездна молчала. Но теперь он знал: его отъезд — это не капитуляция. Это просто долгий путь назад к свету. Утро выдалось суматошным. Кюджин, путаясь в рукавах своей новой куртки, метался по прихожей, пытаясь одновременно зашнуровать кроссовки и запихнуть в сумку учебник по математике. — Мам, я побежал! Опаздываю на первый урок, учитель Ли меня живьем закопает! — крикнул он, на ходу чмокнув её в щеку. — Осторожнее на дорогах! И куртку застегни, ветер холодный! — донеслось ему вслед, когда дверь уже захлопнулась. Мама улыбнулась, слушая, как стихает топот его ног на лестнице. Сегодня был её редкий выходной, и она планировала провести его в тишине, затеяв небольшую уборку. Но не успела она дойти до кухни, как в дверь снова постучали. Коротко, уверенно, трижды. — Омо, Кюджин-а, ну что ты опять забыл? Телефон? — проворчала она с доброй усмешкой и потянула ручку на себя. — Горе ты моё, проходи быстрее... Слова застряли у неё в горле. На пороге стоял не сын. Там стоял парень . В своем длинном черном пальто, идеально выглаженной рубашке и с тем самым взглядом — глубоким, тяжелым и пугающе взрослым. Он выглядел здесь, в их тесном и пахнущем домашним уютом коридоре, как инопланетный гость. — Вежливый господин ? — она непроизвольно поклонилась, прижав руки к груди. — Омо, какая неожиданность... Проходите, пожалуйста. Кюджин только что ушел, вы разминулись буквально на минуту! Если вы поторопитесь, вы его догоните у остановки... — Я знаю, что он ушел, — тихо перебил её Сонджун. Он не переступал порог, словно боялся осквернить это чистое место своей внутренней тьмой. — Я пришел к вам, госпожа Пак. Она замерла, глядя на него снизу вверх. Её материнское сердце мгновенно почувствовало неладное. В облике этого юноши, которого она всегда считала «вежливым господином из богатой семьи», сегодня было слишком много печали. — Ко мне? — она растерялась. — Прошу, не стойте в дверях, пройдите. Я сейчас поставлю чай... Господин Кан, вы выглядите очень бледным. — Пожалуйста, — парень едва заметно поморщился, — не зовите меня «господином». Просто Сонджун. Он всё же зашел внутрь, но остался стоять у стены, отказываясь раздеваться. Его присутствие заполнило всё пространство крохотной прихожей. Он посмотрел на её доброе, чуть изможденное работой лицо и почувствовал, как внутри всё переворачивается. Он пришел сюда, потому что это было единственное безопасное место, которое он знал. — Простите за ранний визит, — начал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я пришел... потому что уезжаю. Сегодня. И я хотел попросить вас об одной услуге. Мама Кюджина замерла с чайником в руках, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Она была из тех женщин, чья доброта граничит с упрямством. Несмотря на протесты парня, она мягко, но настойчиво подтолкнула его вглубь комнаты. — Раз пришли, Сонджун-сси, значит, так нужно. Присядьте, хотя бы на пять минут. У вас руки ледяные, — она суетилась, стараясь создать уют. Сонджун опустился на край старого дивана. И в этот момент его накрыло. Здесь всё буквально дышало Кюджином. На подлокотнике висела его забытая в спешке серая толстовка — та самая, в которой он иногда засыпал на уроках. На низком столике лежали разбросанные тетради, карандаши и альбом, раскрытый на середине. Сонджун мельком глянул: быстрый набросок какого-то городского пейзажа. Линии были нервными, но точными. Воздух здесь пах не дорогими освежителями, а поджаренным хлебом, старыми книгами и чем-то неуловимо теплым — так пах сам мальчик. Сонджуну стало больно дышать. Это был дом. Настоящий, живой дом, который он когда-то угрожал разрушить. — Вот, выпейте, это травяной сбор, — мама поставила перед ним простую керамическую кружку. — Вы сказали, что уезжаете? Так внезапно... Кюджин будет очень расстроен. Он... он много о вас думает. Сонджун сжал кружку, чувствуя, как тепло проникает в пальцы. Он посмотрел на эту женщину — светлую, искреннюю. И вдруг перед глазами снова вспыхнули картины его собственной жестокости. Как он прижимал ее сына к стене, как угрожал, что его мать вышвырнут на улицу, как пользовался своим положением, чтобы растоптать их достоинство. Ком встал в горле. Он резко поставил кружку на стол и встал. — Госпожа Пак... — его голос надломился. Прежде чем она успела что-то сказать, он отошел на шаг и склонился в самом глубоком, церемонном поклоне, на который только был способен. Его лоб почти коснулся колен. — Омо! Сонджун-сси, вы что? Встаньте, пожалуйста! — она всплеснула руками, подбегая к нему и пытаясь поднять за плечи. — За что вы извиняетесь? Вы же столько помогали Кюджину... — Нет, — парень выпрямился, но глаз не поднял. — Я был... я совершил много ошибок. Я причинил вашему сыну много боли. Пожалуйста, простите меня. Если сможете. Мама Кюджина замолчала, глядя на него с глубоким сочувствием. Она не знала всех деталей, но видела раскаяние в глазах этого «принца». Она видела перед собой не наследника корпорации, а потерянного ребенка, который  осознал тяжесть своих поступков. — Мы все совершаем ошибки, когда нам больно, — тихо сказала она. — Признать это-самый тяжелый шаг. Это уже говорит о вас больше, чем ошибки. Сонджун сглотнул и медленно достал из внутреннего кармана пальто плотный конверт. — Здесь... — он положил его на стол рядом с тетрадями Кюджина. — Здесь вложения. Мои личные деньги, не отца. Пожалуйста, не отказывайтесь. Это для Кюджина. Чтобы после выпуска он мог поступить в любой университет, какой сам выберет. Этого хватит на всё. Он очень талантлив, он заслуживает будущего, где ему не придется пахать на трех работах. — Сонджун-сси, я не могу... это слишком много... — она отшатнулась, качая головой. — Прошу вас, — парень посмотрел на неё с мольбой. — Это единственный способ для меня знать, что с ним всё будет в порядке. Не говорите ему. Пусть думает, что это грант или ваша заначка... что угодно. Но не говорите, что это от меня. И о моем приходе — тоже ни слова. Она видела, что для него это вопрос жизни и смерти. Медленно, дрожащей рукой, она коснулась конверта. — Хорошо... — прошептала она. — Но вы ведь вернетесь? Но он ничего не ответил,направляясь к выходу. Вдруг остановился у двери. Пальцы медленно сомкнулись на холодной ручке, костяшки побелели. Прошла секунда, другая — слишком много для простого молчания. В горле встал ком, дыхание сбилось, но он так и не обернулся. Казалось, ещё миг — и он скажет хоть что-нибудь. Но вместо этого дверь тихо скрипнула, и он шагнул за порог, унося с собой всё несказанное. Он шел к машине, и каждый шаг давался ему с трудом, будто к подошвам привязали пудовые гири. Он знал: если он сейчас случайно увидит Кюджина на остановке, если хоть мельком заметит знакомый профиль в окне автобуса — всё. Его решимость рассыплется в прах. Он сорвется, наплюет на условия отца, и тогда Пак Кюджин действительно будет раздавлен машиной корпорации. Просить его ждать три-четыре года? Это было бы эгоистично и абсурдно. Пусть лучше думает, что его бросили, пусть злится, но тратит эти годы на себя, на свое будущее, которое он ему только что обеспечил. Он вспомнил вчерашний вечер, когда перед уходом из школы зашел в кабинет студсовета к Чанмину. Тот был на год старше, влиятельный сонбэ, чей авторитет в школе держался не на страхе, как у него, а на холодном уважении и связях его семьи в судебной системе. Сонджун тогда вошел и, вопреки своей обычной манере, не стал сразу диктовать условия. Он сел напротив и склонил голову в коротком, но искреннем жесте признания старшинства. — Сонбэ, мне нужна твоя помощь, — произнес он тогда глухо. — Я уезжаю. Надолго. Чанмин удивленно приподнял бровь, откладывая бумаги. Он редко видел «принца» в таком состоянии. — Это серьезно, Сонджун? — спросил он, меняясь в лице. — Более чем. Моего влияния здесь больше не будет. Поэтому я прошу тебя... присмотри за Пак Кюджином. Позаботься, чтобы его никто не трогал. Ни учителя, ни старшеклассники, ни те, кто захочет отыграться на нем за мою «дружбу». Считай это моей последней и самой важной просьбой. Я твой должник, Чанмин-хён. Сонбэ долго смотрел на него, оценивая масштаб жертвы, которую приносил парень. Затем он медленно кивнул и протянул руку для рукопожатия. — Твое слово имеет вес, Сонджун. Раз ты просишь так... не чужие все таки. Пока я здесь, его никто не обидит. Иди спокойно. Сев в машину, парень бросил последний взгляд на окна квартиры на втором этаже. Из выхлопной трубы вырвалось облако пара, и автомобиль плавно тронулся. "Расти, Кюджин-а. Поступай в лучший вуз. Рисуй. Трать всё до последнего вона на то, что любишь. А я... я постараюсь выжить в этом аду. Нет. Я выживу ". Машина тронулась, унося его прочь от единственного места, где он был счастлив. ——————————————————————— В зале ожидания аэропорта было прохладно и пахло стерильностью. Парень сидел в глубоком кресле в самом углу гейта, где было меньше всего людей. Он вытянул длинные ноги, затянутые в черную ткань карго, и откинул голову на спинку. До объявления посадки оставалось двадцать минут. Он достал телефон. Экран тускло осветил его лицо, наполовину скрытое черной маской. Сонджун на мгновение задумался, глядя на свое отражение в темном стекле. Он выглядел иначе — не как «король» школы в дорогих пиджаках, а как случайный странник, у которого нет дома. Медленно, почти лениво, поднял телефон и сделал один снимок. На фото не было видно его лица — только низко опущенный козырек бейсболки, часть черного худи и холодный, пустой взгляд, направленный в камеру. На заднем плане расплывались огни взлетно-посадочной полосы и силуэты самолетов. Это было его последнее сообщение этому городу. Он зашел в инстаграм. Список уведомлений и отметок был бесконечным, но он пролистал его, не читая. Нажал на иконку новой публикации. Выбрав сделанное селфи, не стал накладывать фильтры — чёткость и без того была идеальной, подчеркивая мрачную эстетику кадра. В поле для подписи он ввел всего одно слово. End. 🖤 Палец нажал «Поделиться». Сонджун смотрел на экран еще несколько секунд, наблюдая, как фото появляется в ленте. Он знал, что сейчас у сотен людей поползут уведомления, начнутся обсуждения и догадки, но ему было всё равно. Он не собирался читать комментарии. Он вышел из аккаунта, а затем и вовсе удалил приложение. В этот момент динамики над головой ожили: — Начинается посадка на рейс до аэропорта Вашингтон Даллес. Просим пассажиров пройти к выходу номер двенадцать. Парень поднялся. Поправил рюкзак на плече — рука двигалась плавно, и физическая боль ушла, оставив после себя лишь ровную, ледяную пустоту. Он подошел к стойке, услышал равнодушный писк сканера и шагнул в длинный, подсвеченный неоном коридор «рукава». У самого входа на борт он внезапно замер. Это не было предчувствием — скорее, фантомным спазмом. Словно кто-то невидимый с силой дернул за тонкую, зазубренную нить, привязанную к его позвоночнику. Медленно, преодолевая сопротивление собственного рассудка, обернулся. Там, за бронированным стеклом терминала, среди хаотичного движения толпы, он увидел неподвижную фигуру. Тонкий силуэт в темно синей куртке застыл у огромного панорамного окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Знакомый наклон головы, манера чуть сутулить плечи, какая-то врожденная, болезненная хрупкость — всё это в одно мгновение выстрелило в упор. В груди, там, где он годами возводил бетонные стены, внезапно заскрежетали ржавые механизмы. Сердце совершило судорожный, рваный толчок — это была не жизнь, а лихорадочный бред изувеченного сознания. В этот миг ядовитый призрак узнавания просочился внутрь него обжигающим туманом. Это не было спасением; это была острая щепа, которая вонзилась в самое уязвимое место, заставляя легкие гореть. Ему показалось, что время на мосту и время в этом аэропорту схлопнулись, и этот силуэт — последняя точка опоры перед падением в бездну. Джун сделал непроизвольный шаг назад, его пальцы судорожно вцепились в лямку рюкзака. Мир вокруг перестал существовать: исчез гул двигателей и крики людей. Осталось только это безмолвное присутствие за стеклом. Но секунда растянулась и лопнула. Фигура у окна шевельнулась. Силуэт поднял голову, и резкий свет ламп безжалостно обнажил черты его лица. К нему подошла девушка, коснулась его плеча, и он, кивнув, развернулся и растворился в толпе. Это был абсолютно чужой человек. Просто случайное совпадение пропорций, злая шутка уставшего зрения и больного разума. Сонджун еще несколько секунд смотрел на пустую точку, где только что стоял призрак его прошлого. Ирония судьбы напоследок решила нанести ему самый точный удар, показав, что даже его собственное сознание теперь играет против него. Фоном звучит “For Lovers Who Hesitate” — Jannabi. Он коротко, почти незаметно усмехнулся самому себе. Маска скрыла это движение, но в глазах застыл холод. Развернувшись, он зашел в самолет. Тяжелая дверь за его спиной закрылась с глухим, окончательным звуком. Спасибо, что остались с нами. ⸻ 나는 읽기 쉬운 마음이야 Я — сердце, которое легко читать. 당신도 쓱 훑고 가셔요 Пролистай меня взглядом… и, если хочешь, остановись. 달랠 길 없는 외로운 마음 있지 Бывает одиночество, которое невозможно утешить. 머물다 가셔요 Побудь здесь немного дольше. … 내게 긴 여운을 남겨줘요 Оставь во мне долгое эхо. 사랑을, 사랑을 해줘요 Полюби меня. Просто — люби. 할 수 있다면 그럴 수만 있다면 Если можешь… если нам позволено… 새하얀 빛으로 그댈 비춰 줄게요 я укрою тебя чистым, белым светом. — тишина — 그러다 밤이 찾아오면 Когда придёт ночь, 우리 둘만의 비밀을 새겨요 мы впишем секрет, понятный только нам. 추억할 그 밤 위에 갈피를 꽂고선 Оставим закладку в этой ночи, 남몰래 펼쳐보아요 чтобы тайком возвращаться к ней. … 나의 자라나는 마음을 Моё растущее чувство 못 본채 꺾어 버릴 순 없네 нельзя сломать, притворившись, что его не было. 미련 남길 바엔 그리워 아픈 게 나아 Лучше болеть от тоски, чем жить с сожалением. 서둘러 안겨본 그 품은 따스할 테니 В тех поспешных объятиях всё равно было тепло. — дыхание замирает — 그러다 밤이 찾아오면 И если ночь вернётся снова, 우리 둘만의 비밀을 새겨요 мы снова напишем наш секрет. 추억할 그 밤 위에 갈피를 꽂고선 Сохраним ту ночь, 남몰래 펼쳐보아요 и будем перечитывать её в одиночестве. … 언젠가 또 그날이 온대도 Даже если однажды тот день повторится, 우린 서둘러 뒤돌지 말아요 давай не будем спешить уходить. 마주 보던 그대로 뒷걸음치면서 Отступая, не отводя взгляда, 서로의 안녕을 보아요 давай увидим, что с нами всё будет хорошо. — последний свет — 피고 지는 마음을 알아요 Я знаю, как чувства расцветают и увядают. 다시 돌아온 계절도 И сезоны всегда возвращаются. 난 한동안 새 활짝 피었다 질래 Я расцвету ещё раз — ярко, 또 한 번 영원히 словно навсегда. 그럼에도 내 사랑은 또 같은 꿈을 꾸고 И всё же моя любовь снова видит тот же сон. (라 라라라 라랄라 랄라라라) 그럼에도 꾸던 꿈을 난 또 미루진 않을 거야 И на этот раз я не отложу этот сон. (라 라라라 라랄라 랄라라라) ……………………………………………………………………… Гул турбин уже начал нарастать, создавая привычную вибрацию в полу салона, когда динамики над головой внезапно ожили. Вместо стандартного приветствия раздался сухой, слегка напряженный голос командира корабля: — Дамы и господа, говорит ваш капитан. Прошу внимания. По техническим причинам наш вылет задерживается. Бортовой компьютер выдал ошибку в системе закрылков. Инструкции безопасности требуют полной проверки судна. Мы вынуждены просить всех пассажиров покинуть борт и вернуться в зал ожидания. Приносим искренние извинения за доставленные неудобства. Пожалуйста, заберите ручную кладь и проследуйте к выходу. По салону бизнес-класса прокатился вздох разочарования. Пассажиры недовольно заворчали, начали отстегивать ремни и доставать сумки. Сонджун замер. Его пальцы, лежавшие на подлокотниках, сжались так, что кожа натянулась до белизны. «Это шутка? — пронеслось в голове. — Какая-то издевательская шутка вселенной?» Он медленно, словно во сне, отстегнул ремень. Тяжелый щелчок металла прозвучал как выстрел. Он встал, накинул рюкзак на одно плечо и побрел к выходу вслед за остальными. Он шел по длинному, гулкому коридору телетрапа обратно в здание аэропорта, чувствуя себя так, словно его насильно тащат назад, в жизнь, от которой он только что с таким трудом оторвал себя с мясом. Зал ожидания встретил их ярким, режущим глаза светом и гулом недовольной толпы. Сонджун натянул черную маску выше, надвинул козырек кепки почти на глаза. Он хотел стать невидимкой. Найти самый дальний угол, сесть спиной к миру и просто ждать, когда этот проклятый самолет починят. Он сделал несколько шагов в сторону зоны отдыха и вдруг остановился. Сердце пропустило удар, а затем, споткнувшись, забилось где-то в горле, перекрывая кислород. В центре зала, среди снующих людей и чемоданов, стояла одинокая фигура. Темно-синяя куртка с меховым воротником — та самая, новая, которую он видел лишь мельком в своем воображении. Растрепанные волосы, грудь, вздымающаяся так, будто этот человек бежал марафон. Тот стоял и растерянно оглядывался, сканируя лица выходящих пассажиров. Его глаза были полны паники и какой-то безумной надежды. Сонджун почувствовал, как землю выбивают у него из-под ног. Инстинкт кричал: «Беги к нему!». Но разум, холодный разум наследника «Кан Групп», тут же ударил по тормозам. «Нельзя. Если я подойду сейчас, всё рухнет. Отец уничтожит его. Я должен уйти». Сонджун резко отвернулся накидывая на себя пальто.Он сделал вид, что увлеченно смотрит в телефон, что он просто случайный пассажир, которого не касается эта драма. Он начал боком, стараясь не привлекать внимания, уходить в сторону, к колоннам. Но внутри него бушевал пожар. Сердце колотилось о ребра с такой силой, что ему казалось, этот стук слышен на весь аэропорт. Его спина горела, чувствуя присутствие того человека. Каждый шаг прочь давался с трудом, словно он шел против ураганного ветра. Тишина между ними натянулась, как струна, готовая лопнуть. Он почти успел скрыться за широкой спиной какого-то бизнесмена, когда воздух разрезал голос. Не громкий, но такой пронзительный в своей дрожи, что Сонджун застыл на месте. — К... Кан Сон... Джун... Голос Кюджина ломался, срывался на шепот, в нем было столько боли и мольбы, что игнорировать его было физически невозможно. — Стой... — проговорил он тише, но еще отчаяннее. — Посмотри на меня... Сонджун закрыл глаза под козырьком кепки. Его руки сжались в кулаки в карманах пальто. Он стоял спиной к мальчику, не в силах сделать ни вдоха, ни шага. Каждый его мускул окаменел, превратившись в натянутый до предела трос. Этот голос — сломанный, дрожащий, пропитанный слезами — звучал страшнее любого приговора отца. Он ввинчивался в позвоночник, пробивал броню и доставал до самого сердца, заставляя его кровоточить. Он не хотел оборачиваться. Он знал: если  сейчас увидит эти глаза, если увидит боль, которую сам же и причинил, он просто сорвется. — Не молчи... — снова этот шепот, но теперь он был ближе. Слышались шаркающие, неуверенные шаги. — Пожалуйста... не стой ко мне спиной, как будто мы чужие. Сонджун зажмурился до цветных пятен перед глазами. В груди разливался кипяток. Он сделал глубокий, судорожный вдох, пытаясь собрать остатки своей хваленой выдержки, и медленно, мучительно медленно начал поворачиваться. Когда их взгляды встретились, мир вокруг схлопнулся до размера черной дыры. Кюджин стоял в трех шагах от него. Он выглядел так, словно его только что пропустили через мясорубку. Его лицо было мертвенно-бледным, губы искусаны в кровь, а по щекам безостановочно, одна за другой, катились крупные, тяжелые слезы. Он даже не пытался их вытирать. В этой новой, красивой куртке, которую купила мама ,он казался маленьким, потерянным ребенком, которого бросили посреди огромного, враждебного мира. — Ты... — мальчик попытался сделать вдох, но воздух застрял в горле, вырвавшись с хриплым всхлипом. — Ты даже не попрощался. Ты просто... исчез. Сонджун смотрел на него, и его собственное горло перехватило спазмом. Он хотел сказать что-то жесткое, хотел прогнать его ради его же блага, но язык присох к небу. Видеть младшего таким — разбитым, уничтоженным его "заботой" — было невыносимо. — Так было нужно, Пак, — наконец выдавил он. Его голос был чужим, мертвым. — Уходи. Тебе здесь не место. — Не место? — Кюджин горько, страшно усмехнулся сквозь слезы. Он сделал шаг вперед, шатаясь, словно пьяный от горя. — Мама передала тебе свои извинения. Ты пришел в мой дом. Ты оставил деньги, как... как плату за услуги? Ты решил, что можешь просто откупиться от меня? Купить мне будущее, оплатить учебу и вычеркнуть из жизни, как ошибку? — Это не плата! — рявкнул парень, теряя контроль. — Это твое будущее! Я дал тебе всё, чтобы ты жил нормально! Чтобы ты забыл обо мне и жил! — А я не хочу "нормально" без тебя! — закричал мальчик, и этот крик эхом отразился от высоких потолков терминала, заставив людей вокруг замереть. Кюджин ударил себя кулаком в грудь, туда, где под курткой билось сердце. — Забери свои деньги! Забери эту чертову свободу! Мне ничего этого не нужно, если тебя нет рядом! — он подошел вплотную, игнорируя личное пространство, игнорируя взгляды охраны. Он смотрел снизу вверх, и в его мокрых глазах плескалась такая бездна отчаяния, что старшему стало страшно. — Ты сказал, что я единственный настоящий... — прошептал мальчик, и его голос сорвался на сип. — Ты сказал это вчера ночью, когда мы были одним целым. А теперь ты смотришь на меня, как на пустое место. Скажи мне, Сонджун... та ночь... это была ложь? Ты врал мне, когда касался меня? Сонджун чувствовал, как его оборона рассыпается в прах. Он видел, как дрожат губы мальчика, как он из последних сил держится на ногах. — Нет... — выдохнул он. — Не врал. — Тогда почему ты убиваешь меня сейчас? — тихо спросил мальчик. Он протянул дрожащую руку и кончиками пальцев, едва касаясь, дотронулся до рукава пальто Сонджуна. Это прикосновение было легким, как перо, но оно обожгло Сонджуна сильнее раскаленного железа. — Посмотри на меня, Кан Сонджун, — потребовал он, и слезы снова хлынули из его глаз с новой силой. — Не отводи взгляд. Посмотри на то, что ты делаешь. Если ты сейчас уйдешь... если ты сядешь в этот самолет... я не буду тратить твои деньги. Я не буду поступать в университет. Я просто перестану существовать. Потому что ты забираешь с собой всё, что у меня есть. Сонджун смотрел в эти родные, заплаканные глаза и понимал: он проиграл. Он думал, что спасает Кюджина, улетая, но на самом деле он его уничтожал. Медленно, жестоко и необратимо. — Ты идиот, Пак... — прошептал он, чувствуя, как у самого защипало в глазах. — Какой же ты идиот... — Твой идиот, — выдохнул мальчик. — Всегда был только твоим. Между ними повисла звенящая, электрическая пауза. Воздух дрожал. Люди вокруг исчезли. Остался только этот заплаканный мальчик, который держался за рукав его пальто, как за последнюю надежду на жизнь. Голос его стал тихим, почти невесомым, но в этой тишине было больше силы, чем в любом крике. Воздух между ними, казалось, наэлектризовался, вибрируя от напряжения. — Все эти годы... — выдохнул он, и его дыхание, горячее и влажное, коснулось губ старшего. — Ты только и делал, что ломал меня. С самого первого дня ты вытравливал из меня волю, пока не осталась одна пустота. А вчера... вчера ты заполнил её чем-то, ради чего стоит дышать. Мы наконец-то обрели хоть что-то настоящее в этом грёбаном мире из стекла и бетона. И ты правда думаешь, что я позволю тебе это забрать? Сонджун замер, пораженный. В его голове пронеслась вспышка воспоминаний: Кюджин, дрожащий в углу школьного туалета; Кюджин, прячущий глаза; Кюджин, чье тело каменело от одного лишь звука его шагов . Тот мальчик, которого он дрессировал страхом, исчез. Перед ним стоял кто-то, чья смелость сейчас ослепляла, кто-то гораздо более сильный и свободный, чем сам «наследник империи». Сонджун чувствовал себя жалким в своем дорогом пальто, осознавая, что этот хрупкий парень только что в одиночку разбил все его оправдания. — Ты всегда добивался своего, Сонджун-а... — мальчик слабо, болезненно улыбнулся, и в этой улыбке было столько нежности, что у старшего защемило в груди. — Силой, деньгами, жестокостью. Но теперь пришла моя очередь. Ты сам сказал мне: «У тебя есть свобода выбирать,Пак». Так вот... я выбираю. Не университет. Не спокойствие. Я выбираю тебя. Он сделал глубокий, судорожный вдох, и его глаза, блестящие от слез, встретились с глазами старшего. — Я не дурак, я знаю... это не дорама. Проблемы не испарятся, твой отец не станет ангелом, и завтра всё не будет идеально. Нам будет чертовски тяжело, нас будут пытаться раздавить. Но давай хотя бы... хотя бы попробуем? Просто попробуем быть «мы». Кюджин медленно, с заметной дрожью, отпустил рукав пальто парня. Его рука зависла в воздухе на секунду, а затем он развернул её ладонью вверх, протягивая наследнику. Это был жест такой запредельной искренности, что Сонджуну на миг стало страшно. В этой открытой ладони лежало всё: прощение за прошлую боль, надежда на будущее и жизнь, которую мальчик ставил на кон. Парень смотрел на его руку. Внутри него что-то с грохотом рушилось. Вся эта «броня», которую в него вбивал отец, осыпалась бесполезной чешуей. Он медленно протянул свою руку. Когда их пальцы соприкоснулись, по телам обоих прошел электрический разряд. Он резко, до побелевших костяшек, переплел их ладони в неразрывный замок. Он подался вперед, сокращая последнее расстояние, и с силой уткнулся лбом в лоб младшего. — Да... — прошептал он, и на его губах впервые за последние эти дни появилась не холодная ухмылка, а живая, дрожащая улыбка. — Согласен. Черт тебя дери,Пак. И я выбираю тебя. Они стояли так, соприкасаясь лбами, и вдруг оба начали тихо смеяться. Это был странный смех — через слезы, через боль, через осознание того, какую безумную глупость они сейчас совершают. Это был смех людей, которые только что вместе прыгнули со скалы и поняли, что у них выросли крылья. Кюджин смотрел ему в глаза, и в его взгляде Сонджун видел отражение своей собственной свободы. — Ты безумец, Пак Кюджин, — прошептал он, сжимая его руку так крепко, словно боялся, что тот растворится. — Мы оба безумны, — ответил мальчик, сияя сквозь слезы. Сонджун резко выпрямился, не выпуская руки мальчика. В его глазах вспыхнул тот самый хищный огонь, но теперь он был направлен не против Кюджина, а на весь мир, который стоял у них на пути. — Бежим, — скомандовал он. И они сорвались. Впервые Кюджин не просто следовал за ним — он бежал вровень, а иногда и сам дергал старшего за руку, увлекая за собой. Они летели через терминал, мимо стоек, мимо ошеломленных пассажиров, смеясь на бегу и не обращая внимания на крики охраны. Две фигуры в черном и темно-синем, сплетенные руками, вылетели из раздвижных дверей аэропорта в ледяную ночную темноту, которая теперь казалась им ярче любого солнца. — Бонус — Дополнительная сцена Тишина в маленькой квартирке казалась не пустой, а обволакивающей, словно мягкое одеяло. Сюда не долетал шум самолетов, не проникал ледяной ветер с набережной. Здесь пахло лишь паром из ванной и лавандовым кондиционером для белья. Сонджун вышел из ванной, окутанный облаком теплого, влажного воздуха. С его мокрых волос на плечи падали редкие капли. Он чувствовал себя странно "обнаженным" без своего черного пальто, без привычной дизайнерской одежды, которая всегда служила ему броней. Кюджин, уже переодевшийся в свою любимую, немного растянутую пижаму с нелепыми, но уютными клетчатыми штанами, ждал его в комнате. Он сидел на краю кровати, держа в руках стопку вещей. — Вот, держи, — он протянул ему серую футболку и простые спортивные штаны. — Это самые большие, что у меня есть. В плечах может быть немного тесновато, ты всё-таки... шире меня. Но это лучше, чем спать в костюме. Сонджун молча принял вещи. Переодевшись, он ощутил, как ткань, пахнущая порошком и самим Кюджином, коснулась кожи. Футболка действительно плотно обтянула его широкие плечи и грудь, а штаны были чуть коротки, открывая лодыжки, но от этого он выглядел не нелепо, а как-то по-домашнему трогательно и уютно. Словно этот "король школы" наконец-то спустился на землю. Мальчик невольно залюбовался им на секунду, а затем похлопал ладонью по месту на кровати перед собой. — Иди сюда. Садись на пол, спиной ко мне. Парень вопросительно приподнял бровь, но послушно опустился на коврик между ног мальчика, устроившись поудобнее. — Фен где-то в шкафу, но он шумит как трактор, маму разбудим, — прошептал Кюджин, накидывая на его голову пушистое белое полотенце. — Да и, если честно... мне больше нравится делать это руками. Так спокойнее. Он начал медленно, ритмично растирать волосы парня полотенцем. Его движения были осторожными, но уверенными.Он массировал кожу головы через махровую ткань, пропуская пряди сквозь пальцы, впитывая влагу. Сонджун прикрыл глаза. Это было невероятное ощущение. После всего напряжения, после бега, страха и адреналина, эти простые, заботливые прикосновения действовали как лучшее успокоительное. Он откинул голову чуть назад, полностью доверяясь рукам этого мальчика. — У тебя такие густые волосы... — тихо, с ноткой восхищения произнес мальчик, убирая полотенце и запуская пальцы во влажные, темные пряди, чтобы расчесать их. — Тяжелые, жесткие. Как у медведя. Он тихонько хихикнул над своим сравнением, продолжая перебирать пряди, то взъерошивая их, то приглаживая обратно. — Никогда не думал, что буду вот так сидеть и сушить волосы Кан Сонджуну в своей спальне, — добавил он шепотом, и в голосе слышалась теплая улыбка. Сонджун, чьи плечи обычно были напряжены так, будто он ежесекундно ждал удара в спину, наконец-то полностью обмяк. Он медленно откинул голову назад, укладывая её прямо на колени мальчику. Снизу вверх он смотрел на него — расслабленный, с тяжелыми веками и едва заметной, сонной полуулыбкой. В этот момент он действительно напоминал огромного, породистого, но совершенно прирученного кота. — Если бы я знал, что за отказ от наследства полагается персональный массаж головы, — пробормотал он, жмурясь от удовольствия, когда пальцы младшего коснулись его висков, — я бы сбежал еще в средней школе. У тебя руки волшебные, Пак. Кюджин легонько щелкнул его по носу, но улыбку скрыть не смог. — Помолчи, «король». Наслаждайся сервисом, пока я добрый. Он закончил с волосами, оставив на его голове  полнейший хаос из пушистых черных прядей, и вдруг потянулся к тумбочке. С тихим шорохом он выудил оттуда два ярких пакетика. — Та-да! Гвоздь программы, —он торжественно потряс упаковками. — Увлажняющие маски с экстрактом улитки и алоэ. После перелетов и стрессов — самое то. Твоему лицу нужно восстановление, а то выглядишь как главный герой триллера про маньяков. Сонджун открыл один глаз и смерил пакетики взглядом, полным глубочайшего скептицизма. — Ты серьезно? Кюджин, я только что бросил вызов корпорации стоимостью в миллиарды вон. Ты правда думаешь, что я буду лежать с улиткой на лице? — Именно поэтому ты и будешь это делать, — мальчик уже разрывал упаковку, доставая скользкую, белую субстанцию. — Садись ровно. Это приказ твоего нового «личного спасателя ». Парень издал страдальческий вздох, но послушно выпрямился. Кюджин начал аккуратно приклеивать маску к его лицу, стараясь совместить прорези для глаз. Это было непросто, потому что старший то и дело фыркал, пытаясь не засмеяться. — О боже, Кан Сонджун, у тебя слишком выдающийся нос для этой маски, — хихикнул мальчик, разглаживая ткань на его скулах. — Она топорщится. Потерпи. Спустя пару минут Сонджун, выглядящий теперь как персонаж фильма «Крик», забрал вторую маску. — Теперь твоя очередь. Иди сюда, мститель. Он наклеил маску младшему совершенно криво — один глаз оказался наполовину закрыт, а рот съехал куда-то к подбородку. — Идеально, — заключил Сонджун, любуясь своей работой. — Пак, ты теперь похож на мокрого пельменя. — Эй! — мальчик попытался возмутиться, но из-за прилипшей маски это прозвучало как невнятное бульканье. — Всё, — он поправил ткань. — Теперь не разговариваем. Ложимся, закрываем глаза и ждем десять минут. Ловим дзен. Это обязательный ритуал очищения кармы. Они улеглись на кровать рядышком, вытянувшись в струнку. В комнате повисла тишина, прерываемая лишь их сдержанными смешками. Два «призрака» в белых масках лежали на узкой кровати, боясь пошевелить лицом, чтобы косметика не сползла. Сонджун мельком повернул голову, увидел мальчика в этом нелепом виде и не выдержал — издал приглушенный звук, похожий на сдавленный стон чайника. — Не смейся! — прошипел младший, не открывая рта. — Она отвалится! — Не могу... — старший содрогался от беззвучного смеха. — Мы выглядим как два идиота. Пак, если бы мой отец нас сейчас увидел, он бы переписал завещание на собаку. Прошло десять минут. Сонджун первым сорвал с себя эту «мокрую тряпку» и приподнялся на локтях. Он посмотрел на мальчика, который всё еще честно «ловил дзен». Его лицо под маской было таким спокойным, таким родным. Он наклонился и, минуя липкие щеки, прижался губами к его шее — прямо там, где пульсировала жилка и висела серебряная цепочка с жетоном «S.J.». Он оставил там долгий, теплый поцелуй, вдыхая запах чистой кожи. Затем он подхватил его под мышки и одним легким движением приподнял его выше на подушки, нависая сверху. Кюджин наконец сорвал маску, щурясь от света и заливаясь звонким, искренним смехом. — Эй, ты чего?! — сквозь смех выдавил он . — Я всё понял, — парень умилительно-серьезно смотрел ему прямо в глаза, и в его взгляде было столько неприкрытого обожания, что у мальчика перехватило дыхание. — Ты специально наклеил эти маски, да? Чтобы я не мог поцеловать тебя в губы целых десять минут? Это был коварный план? — Ха-ха! Раскусил! — мальчишка продолжал смеяться, закидывая руки ему за шею. — Мне просто нужно было время, чтобы осознать, что ты правда здесь. Сонджун смотрел, как Кюджин смеется — как морщится его нос, как сияют глаза, как дрожат плечи. Это был самый красивый звук, который он слышал за всю свою жизнь. Он просто замер на секунду, впитывая этот момент, чувствуя, как внутри него окончательно заживает всё то, что было сломано годами. — Знаешь, — прошептал он, наклоняясь к его лицу, — мне плевать на улиток и дзен. Но если ради твоего смеха мне придется обклеить себя этими масками с ног до головы — я готов. Он уткнулся носом в его щеку, слушая, как смех мальчика постепенно переходит в довольное, тихое мурлыкание. В этой маленькой комнатке, в старой пижаме, без гроша в кармане, Кан Сонджун наконец-то почувствовал себя самым богатым человеком на земле. «Свобода — это не отсутствие стен, это то, ради чего ты готов их разрушить».