Игра в хищника

Сонджун лично выбирал каждую деталь этого образа. Он не стал использовать счета отца — те, что находились под присмотром бухгалтеров корпорации. Вместо этого он расплатился своей личной картой, накопления на которой были его единственной зоной свободы. Покупая этот шелк, он словно покупал себе право видеть Кюджина таким, каким его не видел никто. В маленькой квартире Паков царил хаос. Мать Кюджина, увидев костюм и курьера, едва не лишилась чувств от восторга, решив, что «вежливый господин» — просто святой человек, заботящийся о гардеробе её сына. Кюджин заперся в своей комнате. Он стоял перед треснувшим зеркалом, чувствуя, как холодный жемчужно-серый шелк скользит по его коже. Костюм сидел идеально, подчеркивая его хрупкость, но в то же время придавая ему пугающую, нездешнюю элегантность. Этот цвет делал его похожим на фарфоровую статуэтку — воплощение той самой невинности, которую отправитель так методично пытался присвоить себе. Взгляд упал на черный чокер.Он взял его в руки, провел пальцем по серебряной пряжке и почувствовал, как внутри закипает протест. — Это уже слишком, Кан, — прошептал он. Он не стал надевать его на шею. Вместо этого резко засунул аксессуар в карман брюк, решив, что это будет его маленьким актом неповиновения. Когда он вышел на улицу, черная представительская машина уже ждала у подъезда, выделяясь среди старых легковушек ярким пятном роскоши. Заднее стекло медленно опустилось. Сонджун сидел в полумраке салона. На нем был безупречный темно-синий костюм, который делал его фигуру еще более внушительной. Белоснежная рубашка была расстегнута на верхние пуговицы, открывая вид на напряженную шею, а небрежная укладка с мягко спадающей на лоб челкой придавала его образу налет опасного, порочного обаяния. Когда мальчик подошел ближе, тот опустил телефон. Холодный блеск массивных стальных часов на его левом запястье контрастировал с правой рукой, которую он демонстративно держал в кармане. Из-под рукава пиджака едва виднелись черные завязки ортеза, охватывающие основание пальцев — напоминание об их связи, скрытое от чужих глаз. Сонджун замер. На мгновение его маска «ледяного принца» дрогнула. Он смотрел на него и не верил своим глазам: жемчужно-серый шелк переливался под светом тусклых фонарей, делая мальчика почти призрачным, нереально красивым. Джун сглотнул, чувствуя, как внутри всё сжимается от дикого, собственнического восторга. Он ожидал, что костюм будет ему идти, но не ожидал, что Пак Кюджин в нем будет выглядеть так... драгоценно. Кюджин, в свою очередь, тоже не мог оторвать взгляда от Сонджуна. Он привык видеть его в школьной форме или домашней толстовке, но сейчас... сейчас перед ним был настоящий наследник империи. Сильный, пугающий и до невозможного красивый. Это была красота хищника, который точно знает свою цену. — Садись, — голос старшего прозвучал хрипло. Он быстро отвел взгляд, пытаясь скрыть нахлынувшее смятение за привычной холодностью. — Мы уже опаздываем. Младший сел в машину, чувствуя, как салон мгновенно заполнился ароматом Джуна. Машина тронулась, и в тишине парень медленно повернул голову к нему. Его взгляд тут же упал на открытую шею мальчика. — Пак... — он прищурился, и его голос стал опасно тихим. — Где то, что я велел тебе надеть? Он вытащил правую руку из кармана — ту самую, в ортезе — и медленно потянулся к шее младшего, обжигая его кожу близостью своих пальцев. — Ты решил поиграть в непослушание в такой вечер? Его пальцы в ортезе едва заметно сжались на затылке, контролируя каждое мимолетное движение мальчика. Холодный, безжизненный пластик конструкции впивался в нежную кожу шеи, а близость чужого дыхания обжигала не хуже открытого огня. Он не шелохнулся, не увеличил дистанцию ни на миллиметр. Он оставался пугающе близко, нависая над младшим так, что тому приходилось вжиматься в дверцу машины. В тусклом, прерывистом свете уличных фонарей, мелькающих за окном,его лицо казалось застывшей маской, а взгляд, тяжелый и властный, пригвоздил мальчика к месту. — Ты думаешь, я шутил, Пак? — его голос прозвучал пугающе спокойно, почти ласково, от чего по спине пробежал мороз. — Мы можем развернуться прямо сейчас. Он чуть подался вперед, так что их лица почти соприкоснулись, и мальчишка мог видеть собственное отражение в его темных, немигающих зрачках. — Я поднимусь к тебе домой, вежливо поздороваюсь с твоей матерью и в деталях объясню ей, почему именно этот аксессуар так важен для твоего сегодняшнего образа. Он сделал паузу, давая мальчику прочувствовать всю безвыходность положения. Его рука в ортезе, тяжелая и жесткая, продолжала удерживать шею мальчика, напоминая о том, кто здесь на самом деле диктует правила. — Хочешь проверить, кому она поверит? Кюджин почувствовал, как по спине пробежал холод. Он знал, что тот способен на это. Этот парень не знал границ, особенно когда дело касалось его прихотей. — Не надо... — быстро прошептал младший. — Он у меня. В кармане. Он сунул руку в карман брюк и вытащил тонкую черную полоску кожи. Серебряная пряжка блеснула в полумраке салона. Он собирался надеть его сам, но тот резким движением перехватил чокер. — Иди сюда, — приказал он. Кюджин замер, но под властным взглядом парня был вынужден придвинуться ближе. Пространство между ними сократилось до предела. Он чувствовал коленями бедро старшего, а его нос уловил терпкий аромат дорогого парфюма и едва заметный запах сигарет. Сонджун поднял руки. Его левая рука, украшенная холодным металлом массивных часов, уверенно легла на затылок, притягивая его к себе. Правая рука в черном ортезе, пальцы которой едва виднелись из-под завязок, медленно подвела чокер к горлу мальчика. Кюджин судорожно вздохнул и непроизвольно запрокинул голову, подставляя шею. Он видел парня так близко, что мог рассмотреть каждую ресницу. Взгляд старшего был сосредоточен на тонкой коже, где еще виднелись те самые фиолетовые следы. Его пальцы — прохладные и твердые — коснулись шеи мальчика, вызывая волну дрожи, которую невозможно было скрыть. — Дыши, Пак, — тихо бросил он. Аккуратно обернул кожу вокруг шеи. Щелчок маленькой пряжки прозвучал в тишине машины как выстрел. Он не спешил убирать руки. Он чуть затянул ремешок — не больно, но ощутимо, так, чтобы мальчик чувствовал это давление при каждом глотке. Кюджин вцепился пальцами в свои колени, чувствуя, как его лицо горит. Это было слишком интимно, слишком похоже на клеймо. Он видел, как Сонджун смотрит на результат: черный чокер на фоне жемчужно-серого шелка и бледной кожи выглядел порочно и в то же время идеально. Старший медленно провел большим пальцем по нижней губе младшего, которая всё еще немного припухла после библиотеки. — Вот теперь ты выглядишь так, как должен, — прошептал он, и в его глазах вспыхнуло торжество. — Мой личный помощник. Моя... тень. Помни об этом весь вечер. Если кто-то спросит, что это на шее — скажи, что это подарок, от которого ты не смог отказаться. Кюджин с трудом сглотнул, чувствуя, как кожаный ремешок натянулся на горле. Он ненавидел того за эту власть, но в то же время его собственное тело предательски отзывалось на каждое прикосновение этого человека. — Ты невыносим, — выдохнул он, глядя прямо в его темные глаза . — Я знаю, — тот усмехнулся, наконец отпуская его затылок и возвращаясь на свое место. — Значит, я всё делаю правильно. Пошли, шоу начинается. Машина плавно затормозила перед ярко освещенным входом в роскошный отель. Двери распахнул швейцар, и Сонджун, снова надев маску идеального наследника, первым вышел из машины, протягивая мальчику левую руку с блестящими стальными часами. Младший, повинуясь инстинкту, на долю секунды сжал его пальцы, используя их как опору, чтобы выбраться из салона. Но едва подошвы коснулись асфальта, он тут же отдернул руку, словно этот контакт был чем-то запретным, и поспешно выпрямился, разрывая связь. Швейцар в ливрее распахнул массивную дверь отеля шире, и на мальчика обрушился свет хрустальных люстр, гул сотен голосов и аромат дорогих духов. Он на мгновение ослеп от этой вспышки роскоши. Старший стоял рядом на тротуаре; его темно-синий костюм казался почти черным под ночными огнями, а стальные часы на том самом запястье, которое только что отпустил мальчик , хищно блеснули, когда он нетерпеливо шевельнул пальцами. Жемчужно-серый шелк костюм младшего мягко заструился, отражая свет, и он почувствовал, как десятки взглядов мгновенно приклеились к нему. Он был слишком заметным. Слишком «другим» среди этих людей в строгом черном. — Не отставай, — бросил старший. Он не взял Кюджина под руку снова — это было бы слишком вызывающе для такого общества — но он шел так близко, что его плечо постоянно задевало плечо младшего, словно он вел его под конвоем. Когда они вошли в главный зал, разговоры на мгновение стали тише. Сын главы корпорации «Кан Групп» всегда был в центре внимания, но сегодня он пришел не один. Шёпот пополз по залу, как змея: «Кто этот мальчик? Наследник какой-то семьи? Посмотрите на его костюм... и этот чокер... боже, как это дерзко». Кюджин чувствовал себя как экзотическое животное на выставке. Кожаный ремешок на шее напоминал о себе при каждом вдохе, сдавливая горло и напоминая: ты здесь не гость, ты — собственность. — Сонджун-а! Голос был глубоким, властным и лишенным всякой теплоты. Кюджин увидел мужчину, стоящего в кругу влиятельных бизнесменов. Кан Сон Хён, отец Сонджуна. Он выглядел как более старая, еще более жесткая версия своего сына. Его взгляд — холодный и проницательный — мгновенно впился в сына, а затем медленно, с явным пренебрежением, перетек на мальчика. Парень выпрямился, его лицо превратилось в непроницаемую маску. — Отец, — коротко кивнул он. Кан Сон Хён подошел к ним, игнорируя протянутые для приветствия руки других гостей. Он остановился в шаге от мальчика, и тот невольно захотел сжаться, но почувствовал, как старший незаметно, но властно прижался своим бедром к его руке, заставляя стоять ровно. — И это... твоя «опора»? — господин Кан оглядел мальчишку так, словно оценивал качество ткани, а не человека. Его взгляд задержался на жемчужном шелке, а затем — на черном чокере. Брови мужчины едва заметно дрогнули. — Ты притащил на благотворительный вечер одноклассника из... — он сделал паузу, — не самого элитного района? И нарядил его как свою новую игрушку? — Пак Кюджин — мой личный ассистент на сегодня, — голос сына был ровным, но в нем слышался скрытый вызов. — Моя правая рука всё еще не в порядке из-за... инцидента. Он помогает мне с учебой и мелкими поручениями. Сонджун вытащил правую руку из кармана. Ортез с черными завязками на фоне дорогого костюма выглядел как военный трофей. — Инцидента, — повторил отец, и в его глазах блеснула ярость. — Ты позоришь фамилию, появляясь в таком виде и с таким... сопровождением. Сними с него это позорище на шее. Это выглядит вульгарно. Кюджин затаил дыхание. Он надеялся, что сейчас тот прикажет ему сорвать чокер, и этот кошмар закончится. Но тот лишь усмехнулся. Он медленно поднял левую руку и, на глазах у отца и половины зала, поправил воротник костюма мальчика, едва касаясь пальцами черной кожи на его шее. — Это не позорище, отец. Это — акцент, — негромко произнес сын. — Он скрывает то, что гостям видеть не положено. И Пак Кюджин останется со мной до конца вечера.  Отец побледнел от такой дерзости, но в этот момент к ним подошли репортеры. Камеры начали щелкать, и господину Кану пришлось натянуть фальшивую улыбку. — Улыбайся, Пак, — прошептал Джун, наклоняясь к уху так близко, что его челка коснулась виска мальчика. — Мы же здесь ради благотворительности. Официальная часть вечера тянулась бесконечно. Зал был заполнен ароматами дорогих закусок и фальшивых улыбок. Они двое сидели за одним из центральных столов, прямо под прицелом взглядов элиты города.Сонджун выглядел расслабленным, но это была та самая опасная расслабленность хищника, который сыт, но всё еще готов к прыжку. Он лениво потягивал вино из высокого бокала, держа его левой рукой. На бледном лице проступил едва заметный румянец от алкоголя, а взгляд стал более тяжелым и затуманенным. Кюджин сидел рядом, почти не притрагиваясь к еде. Жемчужный шелк костюма казался ему сейчас слишком тяжелым, а чокер на шее — раскаленным ошейником. — Сонджун, — тихо прошептал он, наклонившись к нему. — Отпусти меня. Мне здесь не место. Все смотрят на меня так, будто я... я не знаю, какая-то диковинка. Ты и без меня отлично справляешься, твоя рука почти не мешает тебе пить. Сонджун даже не повернул головы. Он сделал еще один глоток, и мальчик заметил, как капля вина блеснула на его нижней губе. — Сиди, Пак, — негромко, но властно бросил он. — Ты думаешь, я привел тебя сюда, чтобы ты развлекался? Ты — мой единственный повод не свихнуться от скуки в этом серпентарии. Без тебя я бы уже кому-нибудь съездил по лицу этой самой «нерабочей» рукой. В этот момент на подиум вышел один из главных инвесторов — тучный мужчина в смокинге, который едва сходился на животе. Он прокашлялся и начал свою торжественную речь: — Дамы и господа! Мы собрались здесь сегодня, чтобы внести вклад в наше общее будущее... Старший вдруг подался чуть ближе к младшему. Его голос, низкий и хриплый от вина, зазвучал у самого уха мальчика, перекрывая слова оратора. — Сейчас он скажет про «социальную ответственность и наследие», — прошептал он. — ...наша социальная ответственность и то наследие, которое мы оставим детям... — эхом отозвался инвестор с трибуны. Кюджин невольно вздрогнул. Сонджун усмехнулся, его дыхание опалило щеку мелкого. — Каждый год одно и то же, Пак. Один и тот же сценарий, те же лица, те же лживые слова. Это не благотворительность, это ярмарка тщеславия, где каждый покупает себе индульгенцию за грехи. Он обвел зал взглядом, в котором читалось глубокое отвращение. — Видишь ту даму в изумрудах у окна? — он кивнул в сторону статной женщины. — Она спонсирует приюты, а на прошлой неделе выгнала свою горничную на улицу без выходного пособия, потому что та разбила вазу. А вон тот старик, который так усердно хлопает? Он держит половину нелегальных казино в порту. Сонджун снова приложился к бокалу, его пальцы в ортезе едва заметно постукивали по скатерти. — Они все — мусор, завернутый в дорогую упаковку. И мой отец — их король. Он наконец повернулся к нему. Его глаза блестели от странного, лихорадочного огня. — Знаешь, почему я надел на тебя этот костюм, Пак? — он протянул руку и аккуратно коснулся серебряной пряжки чокера на шее, заставляя того замереть. — Потому что ты здесь — единственный настоящий. Единственный, кто меня ненавидит искренне, а не за мои деньги. И этот жемчужный цвет... он тебе чертовски идет. Он показывает им всем, насколько ты чище их всех вместе взятых. Кюджин смотрел на него, не зная, что ответить. В этот момент парень не казался ему монстром — он выглядел как человек, запертый в золотой клетке и отчаянно пытающийся найти хоть что-то живое вокруг себя. — Ты пьян, Сонджун, — тихо сказал он, хотя его сердце забилось чаще от этих слов. — Возможно, — тот ухмыльнулся, не убирая руки от его шеи. — Но даже пьяный, я не спущу с тебя глаз. В зале загремели аплодисменты — речь инвестора закончилась. Началась живая музыка, и пары потянулись к центру зала для танцев. Сонджун с резким стуком поставил бокал на белоснежную скатерть. Его взгляд, до этого лениво блуждавший по залу, внезапно сфокусировался на мальчике с пугающей интенсивностью. В центре зала заиграл оркестр — медленная, тягучая мелодия скрипок наполнила пространство, призывая гостей к танцу. — Вставай, Пак, — он поднялся первым, и его высокий силуэт в темно-синем костюме мгновенно привлек внимание соседних столов. — Что? Нет! — младший почти вжался в стул, чувствуя, как паника ледяной волной окатывает внутренности. — Сонджун, это безумие. Твой отец смотрит... все смотрят. Ты не можешь танцевать с парнем, тем более с «ассистентом». — Я могу делать всё, что захочу, в этом здании, — тот протянул левую руку, ту, что со стальными часами. — И если ты сейчас не встанешь сам, я подниму тебя на руки на глазах у этих стервятников. Выбирай. Кюджин, дрожа от унижения и страха, вложил свою ладонь в его руку . Тот сжал его пальцы так крепко, что серебро часов впилось в кожу мальчика . Они вышли на середину паркета. Пары расступались, давая дорогу наследнику «Кан Групп». Музыка лилась, обволакивая их, но для Кюджина она звучала как похоронный марш. Сонджун властно положил руку на его талию, притягивая его к себе гораздо ближе, чем позволяли правила приличия. Кюджин был вынужден положить руки на его широкие плечи . Жемчужно-серый шелк его пиджака соприкасался с темно-синей тканью костюма старшего, создавая интимный кокон в самом центре огромного зала. — Подними голову,Пак — приказал старший, когда они начали медленно кружиться. — Смотри. Не на толпу. Не на моего отца. Только на меня. Кюджин поднял глаза. Лицо старшего было совсем близко — затуманенный алкоголем взгляд, тяжелые веки, припухшие губы. Он выглядел как падший ангел, прекрасный и порочный. — Зачем ты это делаешь? — выдохнул он. — Ты же просто уничтожаешь мою жизнь. Завтра вся школа будет знать. Все эти люди... они запомнят меня как твою подстилку. На что старший резко крутанул его, и он невольно прижался к нему всем телом, чувствуя твердую грудь и биение сердца лидера. — Пусть знают, — он наклонился к его уху, и его голос, хриплый и низкий, заставил мальчика вздрогнуть. — Пусть они видят, на что я трачу свое время. Я не просто заявляю права, Пак. Я показываю им, что ты — единственное, что в этом зале имеет для меня ценность. Он на мгновение перевел взгляд за плечо мальчика. Там, у колонны, стоял Кан Сон Хён. Лицо отца было мертвенно-бледным, он сжимал бокал так сильно, что костяшки побелели. Это был открытый бунт. Публичная пощечина идеальной репутации семьи. Сын вернул взгляд к младшему и вдруг, игнорируя всё на свете, прижался лбом к его лбу. Его пальцы на талии мальчика чуть сжали ткань, задевая кожу. — Ты чувствуешь, как этот чокер натягивается, когда ты дышишь? — прошептал он. — Это мой поводок, Пак. И сегодня ты пойдешь со мной до конца. Даже если завтра мир рухнет. Музыка начала затихать, и в этот момент парень сделал то, чего никто не ожидал. Он не отпустил его. Он медленно провел носом по щеке мальчика, почти касаясь губами его уха, и прошептал: — Мы уходим. Сейчас. Мой водитель ждет у черного входа. Музыка смолкла, но тишина в зале не наступила — она была заполнена тяжелым, осуждающим гулом сотен голосов, похожим на роение рассерженных шершней. Сонджун, не выпуская ледяной ладони мальчика, уже развернулся к выходу, но путь им преградила высокая, монументальная фигура господина Кана. Лицо отца было похоже на застывшую маску из холодного камня, высеченную безумным скульптором. Взгляд его даже не скользнул по мальчику — для него того просто не существовало как биологического вида. — Кан Сонджун. Живо за мной. Сейчас, — голос отца был тихим, но в нем слышался рокот обрушивающейся лавины. Сын сжал челюсти так, что на скулах проступили желваки. Он коротко кивнул мальчику, взглядом приказывая ждать у выхода, и последовал за отцом в боковую дверь, ведущую в изолированные вип-комнаты. Кюджин, охваченный тревогой и липким предчувствием беды, не смог заставить себя просто стоять. Поддавшись импульсу, он бесшумно скользнул следом и замер за тяжелой бархатной портьерой. Дверь в кабинет не защелкнулась до конца, оставляя узкую щель — окно в ад. — Ты окончательно лишился рассудка?! — голос отца не просто звучал громко, он хлестнул, как раскаленная плеть. Раздался глухой звук удара — господин Кан наотмашь швырнул на стол тяжелую папку с документами. — Ты притащил это... недоразумение, это ничтожество на вечер, где решаются судьбы миллиардных контрактов! Ты выставил себя посмешищем перед советом директоров. Ты понимаешь, как это выглядит?! Как извращенная, дегенеративная выходка избалованного щенка! — Это выглядит как мой выбор, отец, — голос сына звучал на удивление ровно, без привычной дрожи. — Хотя тебе понятие «выбор» знакомо только в контексте котировок на бирже. — Выбор? —  отец издал сухой, лающий смешок. — У тебя нет выбора. Ты — мой самый дорогой проект. Ты — фасад этой империи. Твое тело, твое время и твои чертовы мысли принадлежат этой корпорации. Я закрывал глаза на твои прогулы, на драки, на твою высокомерную чушь. Но притащить безродного мальчишку, нацепить на него этот символ позора и водить его за руку перед камерами... — Его зовут Пак Кюджин. И он не «безродный». У него достоинства больше, чем во всем этом зале, набитом твоими марионетками, — он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. — Заткнись! — рявкнул отец. — Если я еще раз увижу тебя рядом с этим отребьем, то не просто сотру его из твоей памяти. Я уничтожу всё, к чему он прикасается. Я сделаю так, что его семья будет молить о той нищете, в которой они гниют сейчас. Я вышвырну их на улицу под камеры и заставлю их проклинать тот день, когда их сын решил поиграть в «особенного» рядом с тобой. — Ты не тронешь его, — сын впервые повысил голос, и в нем прорезался металл. — Ты не посмеешь. — Посмею? Ты забываешься, мальчишка! — отец шагнул вплотную к сыну. — Ты думаешь, что ты что-то значишь без моей фамилии? Ты — пустое место. — Тогда почему ты так боишься, что я просто уйду? — сын горько усмехнулся. — Ты злишься не из-за контрактов. Ты злишься, потому что я впервые нашел что-то, что ты не можешь купить или сломать. Пак Кюджин — не вещь. И я не позволю тебе обращаться с ним так, как ты обращаешься со мной. Хлёсткий, резкий звук удара разрезал воздух. Кюджин за портьерой вздрогнул, прижав ладони к губам, чтобы не вскрикнуть. Голова сына дернулась в сторону от мощного удара ладонью. В кабинете воцарилась мертвая, звенящая тишина. — Еще одно слово о «свободе» или об этом мусоре, — прошипел отец, — и ты узнаешь, что такое настоящая клетка. Ты вернешься в зал, извинишься перед гостями и скажешь, что это была глупая шутка. А мальчишку вышвырнет охрана через черный ход. Его сын медленно повернул голову обратно. На его щеке наливался багровый след, а в уголке губ проступила тонкая ниточка крови. Но в его глазах не было страха — там горела холодная, первобытная ярость. — Попробуй, — ледяным тоном ответил сын, игнорируя кровь. — Попробуй вышвырнуть его. И тогда завтра на открытии торгов ты потеряешь не «проект», а единственного наследника. Я выйду к прессе и расскажу, как именно ты строишь свою «идеальную семью». Ты хочешь войны, отец? Ты её получишь. Дверь резко распахнулась. Кан Сон Хён вылетел из кабинета первым, его взгляд был устремлен вперед, застывший в яростном оцепенении. Он тут же наткнулся на Кюджина, который не успел отскочить. Отец Сонджуна замер на секунду. Он окинул мальчика взглядом, полным такой брезгливости, будто перед ним была куча гниющего мусора, случайно обернутая в дорогой шелк. Он не сказал ни слова, но этот взгляд был тяжелее любого удара. Следом вышел сын. Увидев мальчика, он на мгновение дрогнул лицом, но тут же взял себя в руки. Его глаза встретились с испуганными глазами младшего. Он понял, что тот всё слышал. В этот момент в нем словно что-то окончательно оборвалось. Видя ярость отца и беззащитность мальчика, он почувствовал безумный, черный азарт. Он решил дожечь этот мост до конца. — Кюджин, — негромко позвал он. Прежде чем тот успел отступить, он шагнул вперед, прямо на глазах у отца. Его левая рука властно легла на затылок мальчика , пальцы запутались в волосах, а правая, в черном ортезе, больно впилась в плечо притягивая его к себе. Он поцеловал его. Нагло, глубоко и яростно, прямо перед отцом. Это не был поцелуй любви — это был акт войны. Он словно клеймил бедного, заявляя на него права перед всем миром и перед человеком, который его породил. Кюджин, шокированный и ослепленный вспышкой гнева, почувствовал, как внутри него всё протестует против того, чтобы быть инструментом в их семейной битве. Он с силой уперся руками в его грудь  и, собрав все силы, резко оттолкнул его. — Не смей! — выдохнул он, его голос сорвался. — Я не твоя вещь! Развернувшись, он бросился бежать прочь из этого душного зала, через ряды удивленных гостей, к черному выходу, не разбирая дороги. — Кюджин! — рявкнул тот. Он даже не взглянул на отца, чье лицо стало багровым от гнева. Он сорвался с места, бросаясь в погоню за жемчужно-серым силуэтом, мелькавшим в дверях. Холодный ночной воздух ударил в лицо, едва мальчик выскочил на пустую парковку за отелем. Небо, всё это время державшееся, наконец прорвалось мелким, ледяным дождем. Капли моментально оседали на жемчужном шелке костюма, превращая его в тяжелую, холодную броню. — Пак Кюджин! Стой, черт тебя дери ! — голос старшего раздался совсем рядом, перекрывая шум дождя. Но мальчик не останавливался, его туфельки скользили по мокрому асфальту, а дыхание с хрипом вырывалось из груди. Он почти добежал до края дороги, когда сильная рука парня мертвой хваткой вцепилась в его запястье, резко разворачивая к себе. — Пусти! Уйди от меня! — закричал мальчик , пытаясь вырваться, но тот лишь сильнее сжал пальцы, почти до боли вдавливая стальные часы в кожу мальчика. — Куда ты бежишь?! — Он тяжело дышал, его волосы намокли и облепили лоб, а в глазах металось безумие. — Ты слышал, что он сказал! Ты понимаешь, что я сейчас сделал ради тебя?! Это стало последней каплей. Кюджин, чьё лицо было мокрым то ли от дождя, то ли от первых соленых дорожек, резко вскинул свободную руку. Хлесткий звук пощечины на мгновение заглушил шум города. Голова старшего дернулась в сторону. На его бледной щеке мгновенно расплылось второе за этот вечер пунцовое пятно. Он замер, застыв в нелепой позе, не выпуская запястья младшего . — «Ради меня»? — голос сорвался на крик, и слезы, которые мальчик так долго сдерживал, хлынули сплошным потоком. — Ты поцеловал меня, чтобы ударить его! Ты использовал меня, чтобы доказать ему свою силу! Тебе плевать, что со мной будет, плевать на мою семью! Ты просто... ты просто такой же монстр, как он! Ты клеймишь меня этим чокером, ты таскаешь меня как куклу! Я ненавижу тебя за то, что ты заставляешь меня чувствовать себя никем! Мальчик рванулся с такой силой, что запястье обожгло болью, и на этот раз парень разжал пальцы. Он развернулся и, пошатываясь, сделал несколько шагов прочь, в темноту парка, всхлипывая и закрывая лицо руками. Жемчужный костюм теперь выглядел грязным и жалким под светом тусклых фонарей. Сонджун стоял неподвижно. Дождь стекал по его лицу, ледяными каплями затекая в глаза, но он не моргал, глядя в пустоту перед собой. Слова мальчика попали в самую цель, вскрывая ту правду, которую он так долго и трусливо прятал внутри. Горький вкус поражения перемешивался с дождевой водой на губах. Он опустил взгляд на свою правую руку. В этом проклятом ортезе она казалась чужой, мертвой, прикованной к нему в наказание. Пальцы, которые раньше творили магию, теперь были просто бесполезными фалангами, запертыми в пластик. Глядя на эту руку, парень почувствовал, как внутри что-то окончательно надломилось. Кюджин не просто уходил — он уносил с собой смысл всей борьбы хищника. Он стоял, парализованный собственной никчемностью. Ноги словно налились свинцом, а в груди стало так тесно, будто легкие заполнились ледяной водой. Он не знал, что сказать, не знал, как оправдаться, и эта беспомощность душила его сильнее, чем любая травма. Он видел, как спина медленно отдаляется, как мальчик уходит прочь, оставляя его один на один с этим дождем и этой правдой. Каждый его шаг  отзывался в сердце  глухим ударом. Когда фигура мальчика начала размываться в пелене ливня, страх — первобытный, острый страх остаться в этой пустоте навсегда — наконец заставил его пошевелиться. Сонджун сорвался с места и побежал за ним. Это не был красивый бег атлета — он спотыкался, тяжело дышал, разбрызгивая лужи и почти теряя равновесие, потому что всё его тело содрогалось от безмолвного крика. Он догнал его почти у самого поворота. Но он не стал хватать его за руки, боясь почувствовать холодное сопротивление. Вместо этого отчаянно обхватил его сзади, крепко, с какой-то исступленной силой прижимая к своей груди. Он уткнулся лбом в его мокрое плечо, и мальчик ощутил, как тяжело и часто задышал хищник, пытаясь подавить то, что рвалось наружу. Его пальцы так судорожно вцепились в живот мальчика, словно тот был единственной точкой опоры в рушащемся мире. В этом не было желания подчинить — он просто цеплялся за него, как тонущий за обломок корабля. — Прости меня... — прошептал он, и его голос, всегда такой уверенный и надменный, сейчас звучал разбито. — Прости. Я не хотел... Пак Кюджин, пожалуйста... Кюджин замер в его объятиях, чувствуя, как тот дрожит. Всё напряжение последних дней, вся злость и страх словно вытекли из лидера, оставив лишь пустоту. — Я просто устал, — выдохнул старший в изгиб его шеи, и мальчик почувствовал, как горячие капли — не дождя — коснулись его кожи. — Я так чертовски устал быть тем, кем он хочет меня видеть. Я устал играть в эти игры. Ты... ты единственное, что не кажется мне ложью. Прости, что я такой ублюдок. Не уходи. Только не сейчас. Кюджин стоял, не шевелясь, чувствуя, как его собственная ярость медленно тает, сменяясь какой-то щемящей, болезненной близостью. В этом пустом, холодном парке под дождем они оба были просто двумя сломленными подростками, которые не знали, как спастись друг от друга. Мальчик стоял так же неподвижно, слушая, как дождь барабанит по ткани их костюмов. Дрожь старшего передавалась ему, прошивая насквозь. Весь гнев, вся та пощечина и крики — всё это вдруг показалось вторичным перед лицом этой неприкрытой, почти детской мольбы в голосе «короля» школы. Он медленно, осторожно поднял свои ладони и накрыл ими руки старшего, сцепленные у него на животе. Он почувствовал, как тот судорожно вздохнул, сильнее вжимаясь лицом в его плечо, словно не веря, что его не оттолкнули. Младший плавно развернулся в его руках. Старший не размыкал объятий, позволяя мальчику двигаться так, как тот хочет. Когда они оказались лицом к лицу, мальчик увидел его по-настоящему: мокрые волосы, прилипшие к вискам, уголок рта, где запеклась капля крови, дергался в рваном, неконтролируемом спазме,раскрасневшаяся от удара щека и глаза, в которых больше не было ни капли высокомерия — только бесконечная, выматывающая пустота. Не говоря ни слова, младший сделал шаг вперед и сам обнял старшего, прижимая его голову к своей груди. Он чувствовал, как бешено колотится сердце парня напротив под тонкой мокрой рубашкой. Сонджун замер. Его тело на мгновение одеревенело от шока. Он, который привык брать всё силой, подчинять и ломать, сейчас был полностью обезоружен этой тихой, бескорыстной нежностью. Через секунду он буквально рухнул в эти объятия, обхватывая талию Кюджина и пряча лицо на его груди, выдыхая всё то напряжение, которое копилось в нем годами. Он вцепился в жемчужный шелк пиджака мальчика так, словно это был единственный плот в открытом океане. Они простояли так несколько минут, пока дождь не превратил их одежду в тяжелый груз.Мальчик мягко отстранился, заставляя парня поднять голову. Дождь нещадно хлестал их, превращая жемчужно-серый шелк в темную, тяжелую ткань, прилипшую к телу. Кюджин мягко высвободил голову парня из своих объятий, заставляя его посмотреть на себя. Их лица были в нескольких сантиметрах друг от друга. Губы младшего мелко подрагивали — не только от холода, но и от того отчаянного, ломающего чувства внутри, которое он больше не мог называть ненавистью. Он видел как нижняя губа парня ощутимо дрогнула, выдавая тот первобытный, детский ужас, который он так тщательно прятал за маской хладнокровия. Зрачки лихорадочно, почти в панике, метались по лицу младшего, цепляясь за каждый изгиб, каждую тень гнева или жалости. Этот взгляд не был взглядом лидера или наставника. Это был взгляд загнанного в угол зверя, который настолько привык к боли, что теперь не просто ждал удара — он нуждался в нем, чтобы наконец прекратить эту невыносимую пытку близостью. Каждый короткий выдох Джуна обжигал, а в глазах стояла такая открытая, кровоточащая уязвимость, будто с него заживо содрали кожу. Он стоял, не смея шелохнуться, сжав челюсти до хруста, лишь бы не позволить себе сорваться, и этот безмолвный вопрос в его расширенных зрачках — «Ударишь сейчас или позволишь мне сгореть самому?» — резал воздух острее любого ножа. Глядя на эту дрожащую губу и мечущийся взгляд, младший почувствовал, как внутри всё окончательно рушится. Его собственная ненависть, которая годами служила ему щитом и опорой, просто испарилась, оставив после себя лишь выжженную пустыню и эту невыносимую, общую на двоих пульсирующую боль. Он видел, как Джун буквально рассыпается перед ним. Эта лихорадочная работа зрачков — это был поиск выхода из капкана, в который они оба себя загнали. В груди у младшего что-то надсадно хрустнуло: видеть старшего таким — сломленным, ждущим удара как избавления — оказалось в сотни раз мучительнее, чем получать удары самому. Воздух между ними стал густым, тяжелым от влаги и запаха чужого отчаяния. Младший сделал этот крошечный, последний шаг вперед, сокращая дистанцию до нуля. Его собственные пальцы, ледяные и немеющие, медленно, почти невесомо поднялись вверх,к щеке старшего. Мальчик подался вперед. Первый контакт был почти болезненным — холодные, соленые от дождя губы встретились в нерешительном, надрывном касании. Старший замер, перестав дышать. Его тело окаменело, а пальцы в ортезе судорожно дернулись, впиваясь в ладонь. Этот поцелуй был пропитан горечью их общей боли, привкусом слез и тяжестью всего, что они наговорили,сделали друг другу за все это время . А затем Сонджун словно сломался внутри. Он издал глухой, надрывный звук, похожий на стон, и ответил. Его левая рука, отбросив всякую осторожность, зарылась в намокшие волосы мальчика на затылке, сжимая их, притягивая мальчика так близко, что их зубы едва не столкнулись. Это было болезненно, жадно, до хрипа в легких. Он целовал его так, будто Кюджин был единственным источником кислорода в вакууме, заставляя его чувствовать каждое движение своего языка, каждый судорожный выдох. Младший вцепился в лацканы его темно-синего пиджака, сминая дорогую ткань, чувствуя, как мир вокруг окончательно перестает существовать. Смена кадра произошла как в лихорадочном сне. В следующую секунду они уже вваливаются в дверной проем роскошного номера на верхнем этаже отеля. Тихий щелчок электронного замка тонет в звуке их тяжелого дыхания. Сонджун не дает ему даже осмотреться — он вжимает его в закрытую дверь, продолжая поцелуй с удвоенной яростью. Они оба насквозь мокрые. Вода стекает с них на ковер, жемчужный пиджак мальчика летит на пол, следом летит пиджак парня . Он отрывается от его губ лишь на мгновение, чтобы вцепиться пальцами в воротник своей рубашки, ослабляя его, воздух в комнате внезапно стал слишком горячим. Его взгляд — дикий, потемневший от желания и отчаяния — прикован к мальчику. Черный чокер на шее мальчика намок и потемнел, выделяясь на бледной коже резким клеймом. Джун подхватывает младшего под бедра, заставляя того обхватить свою талию ногами, и несет его вглубь комнаты, ни на секунду не прерывая этот исступленный, спасительный поцелуй. — Пак... — хрипит он ему в губы, вжимаясь своим лбом в его лоб. — Не вздумай завтра сказать, что это была ошибка. Я этого не переживу. Он опускает его на край огромной кровати, но не отстраняясь и на сантиметр. В номере стояла полутьма, нарушаемая лишь огнями ночного города за панорамным окном. Воздух между ними казался наэлектризованным, тяжелым от запаха дождя и того невыносимого напряжения, которое наконец нашло выход. Он опустился на колени между ног мальчика. Его пальцы, всё еще подрагивающие, потянулись к верхним пуговицам жемчужно-серой рубашки . Шелк прилип к телу мальчика,став почти прозрачным, и ему приходилось действовать предельно осторожно. Его правая рука в ортезе была скованной, но он упрямо использовал её, помогая себе пальцами левой. Когда первая пуговица поддалась, он на мгновение замер, глядя на ключицы младшего. Под мокрой тканью отчетливо просвечивали следы, оставленные им в ту ночь — потемневшие отметины, которые теперь казались не признаком власти, а болезненным напоминанием о его грубости. — Прости... — снова, едва слышно, выдохнул он, осторожно разводя края рубашки в стороны. Кюджин молчал, его дыхание было прерывистым. Он смотрел сверху вниз на него — на этого гордого, недосягаемого лидера, который сейчас почти преклонял перед ним колени. Мальчик протянул руки и начал расстегивать пуговицы на его рубашке в ответ. Его пальцы задевали горячую кожу груди парня, и каждый этот контакт отзывался электрическим разрядом. Когда мокрая ткань рубашек наконец была сброшена, старший замер. На груди и плечах младшего виднелись синяки от его пальцев, но когда мальчик коснулся плеча парня, тот едва заметно поморщился. Кюджин мягко отвел край его бинта, который промок и потемнел. Под ним была глубокая царапина и гематома — след того, как мальчик отчаянно отбивался в ту ночь.Или же отдавался. — Мы оба... в шрамах, — прошептал он, касаясь пальцами поврежденного плеча. Сонджун поднял взгляд. В его глазах больше не было льда. Он перехватил его руку  и прижал его ладонь к своим губам, а затем медленно, дюйм за дюймом, начал покрывать поцелуями его плечи, шею, задерживаясь у самого края черного чокера. — Эти следы... — он коснулся губами фиолетового пятна на ключице мальчика. — Я хочу, чтобы они напоминали тебе не о боли. А о том, что ты — единственный, кто смог меня сломать. Он резко подался вперед, зарываясь лицом в изгиб шеи  и вдыхая его запах. Его руки впились в лопатки мальчика, притягивая его так сильно, что их сердца теперь бились в одном бешеном ритме. Кюджин обхватил его за шею, пальцами путаясь в мокрых волосах на затылке , и закрыл глаза, окончательно сдаваясь этому чувству, в котором боли было столько же, сколько и странного, пугающего спасения. Сонджун почувствовал это не по словам, а по тому, как изменилась хватка мальчика. Это больше не было защитной реакцией или секундной слабостью — Кюджин подался навстречу с такой же лихорадочной жаждой, какая сжигала самого парня. Взаимность ударила в голову сильнее алкоголя, выбивая из легких остатки воздуха. Парень рывком поднялся с колен, нависая над мальчиком и вжимая его в мягкие подушки. Кровать прогнулась под их весом, а тишину номера разорвал звук их прерывистого, сбивчивого дыхания. — Пак... — прохрипел парень, и его губы впились в пульсирующую жилку на шее, прямо над краем черного чокера. — Скажи это. Скажи, что ты этого хочешь так же сильно, как я. Кюджин не ответил словами. Вместо этого он резко выгнулся в пояснице, сокращая последние миллиметры между их телами, и его руки, дрожащие от напряжения, пробрались под пояс брюк старшего , собственнически притягивая его к себе. Он сам потянулся к губам, вскрывая его рот в глубоком, исступленном поцелуе. В этом жесте было столько же отчаяния, сколько и чистой, неразбавленной страсти. Тот буквально задохнулся от этой инициативы. Его левая рука нашла ладонь мальчика, переплетая их пальцы и прижимая их к подушке над головой мальчика. Холод стали его часов обжигал кожу лежащего, а правая рука в ортезе, несмотря на скованность, требовательно скользила по бедрам, задирая остатки одежды. — Я сейчас... сойду с ума, — выдохнул старший ему в губы, переходя на рваный шепот. Он начал покрывать поцелуями каждый сантиметр кожи, спускаясь ниже, к животу, оставляя на бледной коже яркие отметины. Кюджин закусил губу, чтобы не вскрикнуть, его пальцы впились в крепкие плечи парня , царапая кожу рядом с повязкой. Боль и наслаждение смешались в один густой коктейль. На этот раз мальчишка не просто принимал — он требовал большего, его ноги обвились вокруг талии старшего, заставляя того издать низкий, гортанный стон. Желание между ними стало почти осязаемым, густым, как свинец. Сонджун чувствовал, как мальчик плавится под его руками, становясь податливым и в то же время невероятно сильным в своем ответе. В этом моменте не было «короля» и «жертвы» — были двое, дошедшие до грани, где ненависть окончательно переродилась в одержимость. Он на мгновение оторвался, чтобы посмотреть ему в глаза — затуманенные, темные, полные того же безумного огня. — Теперь уж точно мой, — выдохнул он, и в этом больше не было угрозы, только констатация факта, от которого у обоих кружилась голова. — Слышишь? Весь. Кюджин лишь сильнее притянул его за шею к себе, отвечая действием на слова, и комната окончательно погрузилась в хаос их общей, неконтролируемой страсти. Когда тяжесть желания накалилась до предела, мальчик вдруг почувствовал, как тот резко напрягся. Даже сквозь дымку страсти мальчик ощутил легкое подрагивание его плеча, где была рана. Сонджун не подал виду, но его хватка ослабла на мгновение, а дыхание сбилось. Он был готов терпеть боль, чтобы не разрушить этот момент. Кюджин, движимый инстинктом и новой, пугающей нежностью, осторожно приподнялся. Он аккуратно высвободил руку старшего, которая лежала у него под головой, и медленно, с предельной нежностью, опустил его на спину, чтобы тот лежал ровно. Сам же грациозно перекинул ногу через бедро парня и сел сверху, оседлав его. Сонджун замер. Его глаза распахнулись, в них промелькнули шок, неверие и совершенно дикий восторг. Он лежал под мальчиком, полуобнаженный, с растрепанными влажными волосами и горящими глазами. Он не ожидал такого поворота. Его кадык дернулся — резкий, выразительный жест, выдающий внезапно нахлынувшее, почти невыносимое возбуждение. — Пак... — прохрипел он, и его голос был на грани срыва. Кюджин наклонился. Его мокрые волосы щекотали лицо лежащего, а его собственные зрачки были расширены от желания. Он смотрел прямо в потемневшие глаза Джуна, и в его голосе, едва слышном шепоте, звучала новая, опасная сила. — Да…я твой, — выдохнул он, и каждое слово эхом отдавалось в их раскаленных телах. — Впервые. Я твой. Его руки скользнули вниз по груди Кана, на мгновение задержавшись на тугом прессе, а затем продолжили путь ниже. Кюджин подался вперед, стирая последние сантиметры, и тот издал низкий, гортанный стон, запрокидывая голову назад. Его тело напряглось, каждый мускул дрожал от нетерпения и абсолютного, подавляющего желания. Он обхватил младшего за бедра, его пальцы впились в нежную кожу, но уже без боли, а с голодной, собственнической страстью. Он смотрел на него , который, сидя на нем, диктовал темп, и в его взгляде читалось абсолютное, безоговорочное подчинение. Этот момент был не просто горячим — он был взрывоопасным, необратимым и полностью меняющим всё между ними. Кюджин не отводил взгляда. В полумраке номера его глаза казались почти черными, в них отражались огни города и то самое опасное пламя, которое хищник так долго пытался в нем разжечь. Рука мелкого медленно скользнула вниз по животу парня. Пальцы коснулись холодного металла ремня. Сонджун затаил дыхание, его грудная клетка замерла в наивысшей точке вдоха. Раздался тихий, отчетливый щелчок расстегивающейся пряжки — в тишине комнаты он прозвучал как детонатор. Кюджин действовал неторопливо, почти мучительно медленно, наслаждаясь той властью, которую он внезапно обрел. Когда его пальцы потянули замок ширинки вниз,тот издал рваный, полузадушенный звук, а его кадык снова судорожно дернулся. — Кюджин… — выдохнул он, и в этом имени было столько мольбы, сколько не слышал никто и никогда. Мальчик накрыл ладонью бугорок, отчетливо проступающий сквозь тонкую ткань белья. Парень резко выгнулся в пояснице, его бедра непроизвольно толкнулись навстречу руке мальчика. Зрачки лидера расширились так, что радужки почти не осталось, а пальцы левой руки впились в простыни, сминая их в тугие узлы. Он был полностью во власти младшего, обезоруженный и доведенный до предела этой осознанной, прямой близостью. Не прерывая зрительного контакта, мелкий другой рукой потянулся к собственному поясу. Он расстегнул свои брюки, и жемчужно-серый шелк, намокший и тяжелый, с тихим шорохом соскользнул вниз, к его щиколоткам. Оставшись в одной лишь распахнутой рубашке и чокере на шее, он выглядел пугающе красиво — как падшее божество, принимающее жертву. Сонджун смотрел на него снизу вверх, и в его взгляде смешались обожание и дикий, первобытный голод. Когда малец снова придвинулся ближе, их кожа соприкоснулась — горячая к горячему, влажная к влажной. Хищник рванулся вверх, перехватывая затылок мальчика и впиваясь в его губы с такой силой, будто от этого поцелуя зависела его жизнь. Он больше не мог просто лежать — его руки жадно исследовали  желанное тело , притягивая его так близко, что между ними не осталось даже воздуха, только лихорадочный пульс их общего, неконтролируемого желания.  Его левая рука, свободная от ортеза, скользнула вниз, зарываясь под тонкую ткань белья младшего. Пальцы грубо, но с какой-то отчаянной нежностью сжали упругую плоть его ягодиц, заставляя того рвано выдохнуть прямо в губы лидера. Этот звук, влажный и полный нарастающего наслаждения, окончательно сорвал у него тормоза. Он притянул мальчика к себе еще ближе, сминая его тело, подчиняя своей жажде. Кюджин, охваченный ответным безумием, оторвался от его губ. Его дыхание обжигало. Он начал спускаться поцелуями ниже, к шее, оставляя на ней влажные следы. Он целовал его ключицы, чувствуя под языком лихорадочный пульс, перешел к плечу, нежно обходя саму рану, но лаская кожу совсем рядом, в районе подмышки. Сонджун вздрагивал от каждого касания, его тело под ним натянулось как струна, а пальцы впились в волосы мальчика, направляя его движения. Когда мальчик снова выпрямился, он почувствовал, как напряженный член парня упирается ему в бедро, заставляя осознать всю серьезность момента. Воздух в комнате, казалось, окончательно закончился. Кюджин сглотнул, следя взглядом за тем, как судорожно дернулся кадык лежащего, выдавая его запредельное нетерпение. Медленно, преодолевая дрожь во всем теле, малец опустил руку вниз. Его пальцы мягко, почти благоговейно обхватили горячий член, направляя его к себе. Он замер на мгновение, собираясь с силами, и начал опускаться. В ту секунду, когда он начал медленно вводить его в себя, его лицо исказилось: брови болезненно изломились, а губы приоткрылись в немом, рваном выдохе. Это была смесь острого дискомфорта и пугающего наслаждения. Он закинул голову назад, его шея натянулась, а на глазах выступила тонкая влага, отражающая свет ламп. Сонджун же, наблюдая за этим процессом сверху вниз, выглядел так, словно сам находился на грани — его взгляд потемнел, став почти черным, а челюсти были сжаты до белизны, пока он следил за каждым миллиметром этого вынужденного, но добровольного подчинения. Размер старшего казался нереальным. Мальчишка замер на мгновение, его лицо исказилось от внезапной, острой полноты. Он до крови закусил нижнюю губу, пытаясь сдержать стон, в котором смешались боль и ошеломляющее удовольствие. Его глаза затуманились, а по спине пробежала волна судорожного жара. — Черт, Пак… — прохрипел тот, глядя на него снизу вверх. Его лицо было бледным, капли пота выступили на лбу, а взгляд был сфокусирован только на одном — на том, как Кюджин, дрожа и преодолевая сопротивление собственного тела, медленно поглощает его. Он сам подался бедрами вверх, помогая ему, и мальчик судорожно вцепился в его плечи, впиваясь ногтями в кожу. Это было тяжело, невыносимо тесно и так горячо, что сознание обоих начало плавиться. Малец наконец опустился полностью, чувствуя, как внутри всё пульсирует в такт бешеному сердцебиению лидера. Он замер, тяжело дыша, его грудь вздымалась, а чокер на шее казался единственной точкой опоры в этом хаосе. Сонджун перехватил его талию, его пальцы оставили глубокие следы на бедрах мальчика. — Ты… ты сумасшедший, — выдохнул Кюджин, глядя ему в глаза. — Только из-за тебя, — отозвался тот, и в следующую секунду он начал двигаться, задавая ритм, от которого стены номера, казалось, начали растворяться в темноте. Он сдерживал себя из последних сил. Чувствовал, как мелкий под ним — и над ним одновременно — мелко дрожит, пытаясь привыкнуть к этой новой, ошеломляющей полноте. Темп был медленным, тягучим, почти мучительным. Сонджун входил глубоко, но осторожно, давая телу мальчика время растянуться и принять его. Каждый толчок сопровождался тихим, надрывным всхлипом мальчик , который эхом отдавался в его груди. В какой-то момент он замер. Его мышцы задеревенели, а лицо исказилось от концентрации. Он тяжело дышал, уткнувшись лбом в грудь мальчика и его пальцы, сжимающие бедра мальца, побелели. Он остановился, давая обоим передышку, боясь, что если сделает еще хоть одно движение, то просто потеряет контроль. Кюджин открыл глаза. Его взгляд был затуманенным, губы — искусанными и алыми. Он почувствовал эту заминку, почувствовал, как тот замер внутри него, боясь причинить боль или кончить слишком быстро. И в этот момент в нем проснулось что-то новое. Та самая смелость, которая заставила его когда-то дать отпор «королю» школы, теперь проявилась здесь, в постели. Он не хотел, чтобы Джун осторожничал. Он сжал пальцы на его плечах и, сделав глубокий, рваный вдох, сам качнул бедрами вперед. А затем еще раз. Тот издал звук, похожий на сдавленный рык. Его кадык дернулся так резко, что казалось, он сейчас прорвет кожу. — Пак... стой... — прохрипел он, но мальчик его не слушал. Он начал двигаться сам. Сначала неуверенно, прикусывая губу от резких ощущений, но затем всё смелее. Он задавал свой собственный, неритмичный и сводящий с ума темп. С каждым его движением старший чувствовал, как мальчишка внутри него сжимается всё сильнее, обволакивая его жаром. Кюджин откинул голову назад, открывая шею, на которой туго натянулся черный кожаный чокер. Его грудная клетка ходила ходуном, а капли пота стекали по позвоночнику. Сонджун смотрел на него снизу вверх, и его рассудок буквально плавился. Видеть, как этот гордый, неприступный мальчик сам забирает его, как он доминирует в своей уязвимости — это было самым сильным наркотиком, который он когда-либо пробовал. — Кюджин, черт... — Он перехватил его за талию, помогая, подстраиваясь под его темп. Его пальцы впились в плоть мальчика, а бедра начали толкаться навстречу в такт движениям. Воздух в комнате стал невыносимо горячим. Мальчик двигался всё быстрее, его стоны стали громче, сочнее, он больше не пытался их скрывать. А Джун чувствовал, как член мальчика упирается в его собственный живот, влажный и горячий, и это трение доводило их обоих до точки невозврата. Младшенький больше не сдерживался. Каждое его движение вниз становилось всё более глубоким и отчаянным, заставляя парня буквально вжиматься затылком в подушки. Голос мальчика, обычно чистый и колкий, теперь сорвался на пошлые, хриплые стоны, которые заполняли всё пространство номера. Он стонал не от боли — он стонал от того невыносимого, острого наслаждения, которое прошивало его тело каждый раз, когда он опускался на него полностью. — Ах... Сонджун... еще... — выдохнул он, и этот звук был настолько грязным и откровенным, что у лидера потемнело в глазах. Кюджин двигался всё быстрее, его бедра ритмично вбивали его в него, а пальцы впивались в его крепкие плечи, оставляя глубокие красные борозды. Его тело лоснилось от пота, жемчужный блеск кожи в полумраке сводил старшего с ума. Каждый раз, когда мальчик выгибался, чокер на его шее натягивался, а из приоткрытого рта вырывались несвязные, влажные звуки, от которых кровь в жилах хищника закипала. Он смотрел на него снизу вверх, и его рука в ортезе, дрожа от напряжения, нашла ладонь мальчика ,сплетая их пальцы. Он чувствовал, как мальчик внутри пульсирует, как он сжимает его всё теснее с каждым толчком. — Да, Пак... вот так... — прохрипел он, его голос был едва узнаваем, кадык дергался в такт каждому выдоху. — Чёрт... твои движения ... Кюджин зажмурился, его лицо исказилось в экстазе. Он стонал громко, несдержанно, вкладывая в каждый звук всю ту ярость и страсть, что копились в нем неделями. Он чувствовал, как член  внутри него задевает самую чувствительную точку, и в этот момент он окончательно потерял связь с реальностью. Его движения стали рваными, исступленными. Сонджун подался бедрами вверх в последний раз, встречая движение мальчишки с сокрушительной силой. В этот миг всё вокруг них перестало существовать: только этот жар, этот ритм и хриплые, сочные стоны , которые стали последним толчком к их общему, ослепительному финалу. Мир взорвался белой вспышкой. Кюджин выкрикнул имя Джуна, его тело содрогнулось в мощном спазме, и он бессильно рухнул на грудь лежащего, продолжая мелко дрожать от разрядов, проходящих сквозь них обоих. Тот крепко прижал его к себе, зарываясь лицом в его мокрые волосы, пока их дыхание медленно выравнивалось в тишине остывающего номера. Тишина, наступившая в номере, была настолько густой, что в ней слышался лишь шум крови в ушах и тяжелые, рваные выдохи друг друга. Сонджун не размыкал рук. Он лежал на спине, а Кюджин — всё еще горячий, влажный и совершенно обессиленный — распластался на его груди. Парень чувствовал, как бешено бьется сердце мальчика прямо над его собственным. Два ритма постепенно начали синхронизироваться, сливаясь в один ровный пульс. Впервые в жизни Кан Сонджун не чувствовал потребности что-то доказывать, кого-то ломать или защищаться. Внутри него, там, где всегда зияла холодная, злая пустота, вдруг стало тихо и... правильно. Его левая рука медленно поднялась и легла на затылок мальчика, нежно поглаживая намокшие волосы. Он осторожно прижал голову мальчика к своему плечу, вдыхая запах его кожи, в котором смешались дорогой парфюм, дождь и соль. — Пак... — прошептал он в тишину. Голос был севшим, лишенным всякого яда. Кюджин лишь невнятно выдохнул, сильнее прижимаясь к нему. Его пальцы, всё еще сжимавшие его плечи, наконец расслабились, соскальзывая на простыни. Это было абсолютное доверие, от которого у старшего защемило в груди. Он, который всегда считал доверие слабостью, сейчас дорожил этим моментом больше, чем всеми акциями своей семьи. За панорамным окном огни города продолжали мерцать, напоминая о том, что мир не остановился. Где-то там был разгневанный отец, школа, слухи и проблемы, которые навалятся на них завтрашним утром. Но здесь, в коконе из смятых простыней и взаимного тепла, хищник впервые ощутил себя в безопасности. Он посмотрел на черный чокер на шее младшего, который за время их близости немного съехал в сторону. Теперь этот аксессуар не выглядел как символ власти. Для Джуна он стал тонкой нитью, связывающей их в этом хаосе. Он осторожно коснулся пальцем кожаной полоски, а затем провел по челюсти мальчика, заставляя того приоткрыть глаза. В этом взгляде, который они разделили в тишине, не было ни капли ненависти. Только общее осознание того, что они оба перешли черту, за которой обратного пути нет. — Не засыпай пока, — тихо попросил он, прижимаясь губами к его виску. — Побудь со мной так еще немного. Кюджин лишь крепче обхватил его руками, закрывая глаза. В эту минуту они оба были свободны. Прошел час. В номере стало заметно прохладнее, но жар, исходящий от их тел, всё еще согревал постель. Сонджун, чьи глаза всё это время были устремлены в потолок, медленно зашевелился. Он осторожно, стараясь не потревожить мальчика, высвободил руку и потянулся к прикроватной тумбочке. Щелчок дорогой металлической зажигалки в тишине прозвучал сухо и резко. Кюджин вздрогнул. Его ресницы дрогнули, и он медленно открыл глаза, чувствуя, как реальность возвращается вместе с легкой ломотой в теле. Первое, что он увидел — это точеный профиль Джуна на фоне окна. Тот сидел, привалившись спиной к изголовью кровати, простыня едва прикрывала его бедра. Он сделал глубокую затяжку, и кончик сигареты ярко вспыхнул в темноте, на мгновение осветив его жесткое, сосредоточенное лицо. Он выпустил струю дыма вверх, наблюдая, как она растворяется в свете уличных фонарей. Младший шевельнулся, чувствуя, как шелк простыней скользит по его коже. Старший тут же перевел взгляд на него. В этом взгляде уже не было той дикой страсти, только тяжелое, спокойное обладание. — Разбудил? — негромко спросил он, стряхивая пепел в пепельницу, которую держал в левой руке. Кюджин ничего не ответил, лишь подтянулся выше и лег под бок к нему, положив голову ему на плечо. Запах табака смешался с их общим запахом, создавая странную, почти домашнюю атмосферу, если бы не роскошь отеля вокруг. — Дай мне тоже, — прошептал малец, протягивая руку. Тот усмехнулся — одними уголками губ. Он затянулся сам и, перехватив сигарету пальцами, вложил её в губы младшего. Мальчик неумело затянулся, закашлявшись от непривычно крепкого табака. Сонджун забрал сигарету обратно, мягко похлопав его по спине. — Не привыкай к этому, Пак. Это моя дурная привычка, тебе она не идет. Кюджин прикрыл глаза, слушая, как снова ровно бьется сердце хищника. Черный чокер на его шее теперь казался чем-то естественным, почти частью его самого. — О чем ты думаешь? — тихо спросил он. Тот снова затянулся, и его глаза опасно блеснули. Он посмотрел на свою правую руку в ортезе, затем на него. — О том, что я чертовски проголодался, — внезапно признался он, и его голос потерял ту стальную серьезность, сменившись на почти мальчишескую прямоту. Кюджин замер на секунду, не ожидая такой смены темы после всего драматизма ночи, а затем не выдержал. Он тихо, искренне хмыкнул, и эта усмешка переросла в мягкую, усталую улыбку. — «Король» школы хочет есть? — прошептал он, поднимая голову с его плеча и глядя на него снизу вверх. — Я думал, ты питаешься только чужими нервами и дорогим вином. Тот фыркнул, затушив сигарету, и перевел взгляд на него. Видеть его улыбку — настоящую, без тени страха или обиды — было для него чем-то более интимным, чем всё, что произошло между ними ранее. — Нервами я уже сыт по горло благодаря тебе, Пак, — он протянул левую руку и собственнически притянул его за затылок, целуя в лоб. — Но сейчас мне нужно что-то более существенное. Как насчет стейка или чего-нибудь из итальянской кухни? Я не ел с того самого момента, как мы приехали на этот чертов вечер. Он потянулся к планшету отеля, лежавшему на тумбочке, и начал быстро листать меню Room Service. В слабом свете экрана его лицо казалось спокойным, почти умиротворенным. — Закажу пасту с морепродуктами и стейк медиум-рар, — пробормотал он, листая дальше. — И десерт. Тебе нужно набраться сил, ты слишком бледный. И... еще горячий шоколад. Чтобы ты согрелся. Кюджин снова улыбнулся, наблюдая, как тот сосредоточенно тыкает в экран. В этот момент, в этом роскошном номере, пропитанном запахом табака и близости, он больше не казался ему недосягаемым монстром. — Шоколад? — переспросил младший .  — Ты становишься подозрительно заботливым, Кан Сонджун. Это пугает. — Молчи и выбирай, какую пиццу ты хочешь, пока я добрый, — буркнул тот, но в его глазах блеснули искорки смеха. — Иначе я съем всё сам. Он подтвердил заказ и откинул планшет в сторону, снова обнимая мальчика и укрывая их обоих одеялом по самые подбородки. — Еду принесут через двадцать минут. А до этого... просто полежи со мной. Без слов. Через двадцать минут в дверь деликатно постучали. Сонджун, набросив на бедра халат и даже не потрудившись завязать пояс, забрал тележку у онемевшего официанта и вкатил её в центр комнаты. Аромат свежего стейка, пряных трав и горячего шоколада мгновенно заполнил номер, окончательно вытесняя запах табака. — Вставай, соня. Еда сама себя не съест, — скомандовал он, подвигая поднос ближе к кровати. Кюджин, завернувшись в простыню как в тогу, сел, опираясь на подушки. Растрепанный, с яркими пятнами на шее и ключицах, он выглядел до невозможности домашним. Сонджун устроился прямо напротив него, скрестив ноги. — Открой рот, — вдруг сказал он, подцепляя вилкой кусочек нежного мяса. — Я сам могу, Сонджун, — младший покраснел, пытаясь забрать вилку. — Я сказал: открой, — в голосе старшего промелькнули привычные властные нотки, но в глазах плясали смешинки. — У меня одна рука в ортезе, Пак. Считай это тренировкой моей координации. Мальчик закатил глаза, но всё же послушно приоткрыл рот. Тот аккуратно скормил ему мясо, внимательно наблюдая за его реакцией. — Вкусно? — спросил он, и, не дожидаясь ответа, вдруг поднес к его губам чашку с густым горячим шоколадом. — Теперь глоток этого. Мальчик сделал глоток, и на его верхней губе осталась тонкая шоколадная полоска. Старший замер. Его взгляд потемнел, становясь из насмешливого опасно-голодным. Но вместо того, чтобы поцеловать его, он медленно протянул руку и стер шоколад большим пальцем, а затем… просто слизнул его со своего пальца, не сводя глаз с него. — Очень вкусно, — прохрипел он. Пак почувствовал, как сердце снова пустилось вскачь. Чтобы скрыть смущение, он схватил кусок пиццы и буквально впихнул его тому в рот. — Ешь уже, «тренер координации», — пробормотал он, вызвав у старшего приглушенный смех. Они сидели в этой огромной кровати, окруженные роскошью, крошками от пиццы и пятнами от соуса, ведя себя как обычные влюбленные подростки. Сонджун воровал картофель фри из тарелки мелкого , тот в ответ подначивал его, что «наследнику корпорации не пристало так низко опускаться». На мгновение всё вокруг — отец, школа, страх — отступило на задний план. Сонджун вдруг перестал жевать и серьезно посмотрел на него. — Знаешь, Пак... — он замолчал, подбирая слова. — Я никогда ни с кем так не ужинал. Обычно это длинные столы, холодные блюда и разговоры о прибыли. Это... — он обвел рукой их беспорядок на кровати, — это лучшее, что со мной случалось за долгое время. Кюджин мягко коснулся его здоровой руки своей. — Со мной тоже. Он отставил чашку с шоколадом и, чуть смутившись, посмотрел на гору пустых коробок и тарелок между ними. Он поправил намокшую простыню, которая то и дело сползала, и тихо рассмеялся, качая головой. — Знаешь, Сонджун… — начал он, и в его голосе послышались нотки искреннего изумления. — Я сейчас подумал… У меня, кажется, за всю мою жизнь не было столько «приключений», сколько с тобой за последние пару дней. Тот приподнял бровь, отправляя в рот последний ломтик картофеля. — Ты о чем? О благотворительном вечере или о том, как мы чуть не утонули под дождем? — Обо всем сразу! — мальчик начал загибать пальцы. — Сначала ты заставляешь меня носить чокер, который стоит больше, чем моя квартира. Потом я иду на бал, где меня оценивают как редкий вид коалы. Затем я даю пощечину самому опасному парню в школе, а через час… — он запнулся, чувствуя, как краснеют уши, но продолжил с улыбкой, — а через час я заказываю в номер отеля еды на такую сумму, что мой район мог бы безбедно жить неделю. И всё это — в жемчужно-сером костюме, который теперь выглядит так, будто я в нем воевал. Тот не выдержал и негромко рассмеялся. Этот смех был живым, без тени его обычной холодности. — А самое смешное, — добавил мальчик , понизив голос до заговорщицкого шепота, — это то, что прямо сейчас «наследник империи» сидит передо мной с пятном от томатного соуса на подбородке и выглядит так, будто он только что ограбил пиццерию, а не управлял корпорацией. Джун мгновенно схватился за салфетку, пытаясь стереть мнимое пятно. — Пак, если ты врешь, чтобы подорвать мой авторитет… — Нет-нет, — мальчик засмеялся громче, уворачиваясь от подушки, которую в него в шутку кинул парень . — Честно! Это очень мило. Ты выглядишь… по-человечески. Мне кажется, если бы твои охранники увидели тебя сейчас, они бы сдали свои значки и пошли работать в цирк. Парень замер, глядя на смеющегося мальчика. В этот момент он понял, что готов отдать все свои миллиарды и влияние за то, чтобы этот чудо мальчик продолжал так шутить над ним каждое утро. — По-человечески, значит? — он медленно придвинулся ближе, отбрасывая салфетку. — Ладно. Раз я теперь «человек», значит, могу не церемониться с ассистентом. Иди сюда, Пак. За то, что сравнил меня с грабителем пиццерии, ты будешь доедать этот шоколадный десерт. Весь. Прошел еще час. Тяжелые бархатные шторы в номере были плотно задернуты, отрезая их от всего мира. Единственным источником света теперь служил экран последнего айфона Сонджуна, отбрасывающий синеватые блики на их лица. Они лежали, бесстыдно нарушая все правила личного пространства, которые существовали между ними еще сутки назад. Сонджун полусидел, опираясь на массивное изголовье кровати, а Кюджин устроился у него под боком, положив голову ему на грудь и закинув ногу на его бедро. В тишине номера раздавались лишь тихие смешки и звуки сменяющихся видео. — Нет, ты посмотри на этого кота, — фыркнул младший, тыкая пальцем в экран, где пушистое животное эпично промахивалось мимо стола. — Это ты сегодня на парковке, когда пытался меня догнать. — Я был грациозен, как пантера, Пак, не выдумывай, — лениво отозвался тот, пролистывая ленту дальше. Его пальцы свободной руки машинально перебирали волосы младшего, массируя затылок. Это была странная, наркотическая идиллия: смотреть глупые, бессмысленные тиктоки в два часа ночи в люксе пятизвездочного отеля, чувствуя тепло друг друга кожей. Сонджун, наследник корпорации, смеялся над видео с падающими людьми, и в этот момент он выглядел непривычно живым — без маски, без брони, просто уставший и довольный парень. Внезапно экран телефона погас, и вместо ленты рекомендаций на весь дисплей выскочило фото контакта: «Им Бон Иль». Тишину разорвала громкая, назойливая мелодия видеозвонка. — Бля... — простонал старший, закатывая глаза так сильно, что казалось, ему физически больно. — Какого хрена ему надо? Мальчик среагировал мгновенно. Едва увидев имя на экране, он дернулся, словно его ударило током. — Ответь, иначе он будет звонить до утра, — быстро зашептал он и резко откатился в сторону, буквально скатываясь с груди парня на край кровати, в «слепую зону» камеры. — Только не показывай меня! Если он увидит, что я здесь... Тот недовольно цокнул языком, чувствуя, как исчезло тепло тела младшего, но удерживать его не стал. Он поправил подушку, провел ладонью по лицу, сгоняя с него выражение расслабленной нежности, и нажал на кнопку ответа. — Чего тебе? — рявкнул он вместо приветствия. На экране появилось лицо приятеля. Изображение дергалось, на фоне мигали какие-то неоновые лампы — похоже, он был в компьютерном клубе или у себя в игровой комнате. — О, Джун-а! — радостно заорал он совершенно игнорируя мрачный тон лидера. — Че делаешь? Ты дома? Я тут такой рейд запорол, мне срочно нужно кому-то пожаловаться, иначе я разобью клавиатуру! Тот тяжело вздохнул, глядя на свое изображение в углу экрана: растрепанные волосы, сонные глаза и голый торс. — Слышь, — медленно, с расстановкой произнес он, глядя в камеру привычной серьёзностью. — Как ты думаешь, что нормальные люди делают в два часа ночи? Я сплю. Точнее, пытался, пока ты не решил поделиться своими виртуальными проблемами. — Да ладно тебе, какой сон! — отмахнулся друг. — Ты же сова. Слушай, короче, этот придурок из параллельного класса зашел на сервер и начал... Он начал тараторить какую-то бессвязную историю про игру, активно жестикулируя. Джун слушал вполуха, лениво потирая переносицу. Кюджин, лежащий за пределами кадра, прикрыл рот рукой, чувствуя абсурдность ситуации и собственную неловкость: он лежал голый под одеялом в номере с ним, пока его приятель жаловался на видеоигры. Вдруг тот замолчал на полуслове. Он придвинулся ближе к своей камере, сощурив глаза. — Так, стоп, — голос изменился. Из него исчезла беспечность, появилась та самая липкая, пронырливая интонация. — А это что такое? Сонджун вопросительно поднял бровь, не понимая, о чем речь. — Ты о чем? — Я о твоем виде, бро, — тот хищно ухмыльнулся. — У тебя глаза... как у кота, который только что сожрал всю сметану и даже не подавился. Сытый такой, масляный. Ты явно не спал. Парень хотел было огрызнуться, но приятель вдруг ткнул пальцем в экран. — И, кстати... — протянул он с ехидцей. — Что это за живопись у тебя на шее и груди? Я вижу красные пятна, Джун. Это что, засосы? Или тебя кто-то покусал? Кто эта счастливица? Ты поэтому свалил с вечера отца? — Дай угадаю! — он аж подпрыгнул на своем стуле, его лицо приблизилось к камере вплотную, искажаясь в широкой линзе. — Это Мин Джи из параллельного? Она к тебе клеилась всю неделю! Нет? Тогда... Хери? Та, что из группы поддержки? У нее точно хватит наглости оставить такие следы! Сонджун лишь лениво усмехнулся, почесывая грудь и демонстративно поправляя одеяло, под которым скрывался мальчик. — Мимо, — протянул он, наслаждаясь шоу. Глаза Иля расширились, словно он только что разгадал код да Винчи. — Подожди... Только не говори мне... — он понизил голос до театрального шепота, хотя всё равно орал. — Неужто Соён? Староста ? Святая недотрога Ли Соён?! Бля-я-я, Джун, если это она, я просто ахуею! Я сейчас упаду со стула! Это же сенсация года! Парень перевел взгляд на мальчика. Тот, услышав имя Соён, на мгновение растерялся,но тут же испуганно мотнул головой и нырнул с головой под одеяло, оставив снаружи только макушку. Из-под пухового укрытия высунулась бледная рука и отчаянно замахала: «Не смей меня показывать!». Сонджун хмыкнул, глядя на этот дрожащий холмик рядом с собой. — Ты ахуеешь еще больше, — сказал он ему, а затем, игнорируя протестующий жест, перевел камеру на съежившийся комок под одеялом. — Но боюсь, твоя теория про старосту только что разбилась. — Эй! — завопил тот. — Кто там? Ну же, вылезай! Кто эта тигрица? Джун, скажи ей, пусть покажется! Не ломайте кайф, мне же интересно! Парень посмотрел на одеяло. Он не собирался его стягивать. — Если захочет — покажется, — спокойно ответил он, давая понять, что давить не будет. Под одеялом повисла пауза. Кюджин лежал в темноте, слушая вопли болтуна. Сердце колотилось где-то в горле. С одной стороны — стыдно до смерти. С другой... Сонджун только что признал его перед приятелем. Не как «помощника», не как «игрушку», а как того, кто лежит в его постели. Внезапно его охватила какая-то безрассудная смелость. «К черту всё», — подумал он. Одеяло медленно поползло вниз. Сначала показались взлохмаченные волосы, потом испуганные, но решительные глаза, и наконец — всё лицо, залитое густым румянцем. Он неловко моргнул, глядя в камеру телефона, и едва заметно помахал рукой. Сонджун на мгновение замер. Его брови поползли вверх — он реально не ожидал, что Пак решится. В его взгляде мелькнуло удивление, смешанное с гордостью. На том конце провода воцарилась гробовая тишина. Тот застыл с открытым ртом, его глаза чуть не вывалились из орбит. Секунда... две... три... — ЧЕГО-О-О?! —  вопль его, казалось, разбудил всех постояльцев отеля. Он уронил телефон, изображение перевернулось, показав потолок его комнаты, потом послышался грохот, маты, и его лицо  снова возникло в кадре, теперь еще ближе и краснее. — ПАК?! ПАК КЮДЖИН?! — орал он, хватаясь за голову. — Вы двое?! Реально?! В одном номере?! Под одним одеялом?! В смысле... вы... вы что, встречаетесь?! Кюджин снова попытался натянуть одеяло до носа, но лежащий рядом парень со смехом перехватил его руку, не давая спрятаться. — Заткнись, идиот, уши вянут, — усмехнулся он, хотя сам выглядел донельзя довольным. — Нет, погоди! — тот не унимался, его мозг явно коротило. — Вы целовались? Реально? Языком?! Фу, бля, то есть... вау! Да подожди... — Его взгляд снова упал на шею парня, а потом он заметил край того самого чокера на шее мальчика, который тот так и не снял. Лицо его вытянулось. — Черт... Джун... эти пятна... Вы же не только целовались... — Он сглотнул, его голос стал тише и испуганнее. — Господи исусе. Я никогда не представлял тебя... ну... трахающего... Сонджун резко перебил его, его лицо стало серьезным, хотя в глазах плясали черти. — Тормози,придурок.  Зачем тебе меня представлять в таком контексте ,извращенец хренов? — Да не тебя! — заорал тот, паникуя. — То есть... бля! Трахающего Пака! Еба-а-а-а! Зачем ты мне показал?! Зачем я это сказал?! Теперь у меня картинка в голове! Я не усну! Пак Кюджин и ты... и... а-а-а! Моя психика! Он начал тараторить какую-то чушь, закрывая глаза руками и раскачиваясь на стуле. — Всё, с меня хватит, — хохотнул Джун. — Спокойной ночи, фантазер. Он нажал на «сброс», прерывая поток истерики приятеля. Экран погас. В номере снова стало тихо, только эхо воплей того, казалось, всё еще висело в воздухе. Сонджун отбросил телефон на тумбочку и повернулся к Кюджину. Тот сидел, красный как рак, уткнувшись лбом в его плечо. — Теперь он точно не уснет, бедный, — с ухмылкой констатировал старший , обнимая его. Мальчик со стоном ударил его кулаком по плечу — не больно, но ощутимо. — Ты идиот, Кан Сонджун! — пробурчал он в его ключицу, умирая от смущения. — Ну зачем? Теперь я из дома не выйду. Ты понимаешь, что он расскажет это вообще всем? Каждому встречному! — Пусть знают, — тот перехватил его руку и поцеловал костяшки пальцев, которыми он его ударил. — Зато теперь никто не посмеет даже посмотреть в твою сторону. А Иль... он переживет. Ему полезно расширять кругозор. Ночь замерла на отметке три часа. В номере царила та особенная, интимная полутьма, когда кажется, что весь остальной мир перестал существовать. Они лежали на боку, лицом друг к другу, настолько близко, что их дыхание перемешивалось. Кюджин не спал. Его взгляд был прикован к правой руке парня, закованной в ортез. Больше месяца назад он сам сделал это —  подстрелил один палец этого «хищника», пытаясь защититься, и тем самым привязал себя к нему невидимой, но прочной цепью долга и боли. Он медленно протянул руку и кончиками пальцев коснулся холодного пластика и ремней фиксатора. — Долго тебе еще в нем ходить? — тихо спросил он, поднимая взгляд на парня. Джун, который всё это время наблюдал за ним, едва заметно усмехнулся. Он пошевелил пальцами внутри конструкции, и звук трения ткани о пластик показался оглушительным. — Врач сказал, что кость срослась. В принципе... его можно было снять еще пару дней назад, — признался он, понизив голос. — Но мне нравилось видеть, как ты виновато смотришь на мою руку. Это давало мне повод держать тебя рядом. Кюджин замер, а затем резко приподнялся на локте, глядя на него с легким возмущением, за которым скрывалось облегчение. — То есть ты мучил меня чувством вины всё это время? — он покачал головой, но в его глазах блеснул вызов. — Сейчас можно его снять? — Можно, — разрешил тот, не сводя с него глаз. Мальчик сел выше, осторожно подтягивая его руку к себе на колени. Он действовал с такой трепетной аккуратностью, будто боялся, что рука может рассыпаться от одного прикосновения. Его пальцы ловко, но бережно начали расстегивать липучки. Вжжух — звук раздираемой ткани разрезал тишину. Одна, вторая, третья... Мальчик прикусил губу от концентрации, когда наконец вытянул руку  из жесткого каркаса. Кожа под ортезом была бледнее, а на пальце виднелся небольшой, уже затянувшийся шрам — след той самой пули. Он взял ладонь парня в свои руки. Она была горячей и большой. Он мягко провел большим пальцем по зажившему месту, словно извиняясь за ту ночь на крыше. — Прости, что выстрелил тогда, — прошептал он, поднося ладонь  к своим губам и оставляя невесомый поцелуй на костяшках. Тот вздрогнул. Его кадык дернулся, а свободные теперь пальцы рефлекторно сжались, переплетаясь с пальцами мальчика . — Я заслужил. Не извиняйся, — парень подался вперед, сокращая расстояние между их лицами. — Если бы ты не выстрелил, я бы, наверное, так и не понял, что нашел кого-то, кто способен мне отказать. Ты не ранил меня, Пак Кюджин. Ты меня оживил. Он резко притянул его к себе, заставляя снова лечь на подушки, и навис сверху. Теперь, когда обе его руки были свободны, он обхватил лицо мальчика, большими пальцами оглаживая его скулы. — Теперь мне не нужен ортез, чтобы удерживать тебя, — выдохнул он прямо в его губы . — Я справлюсь и так. Он теперь двигался иначе. Без сковывающего ортеза его движения стали пугающе плавными и уверенными. Он навис над ним, опираясь на обе руки, и в этом жесте было столько же силы, сколько и скрытой нежности. Его ладони, горячие и чуть суховатые, медленно скользили по ребрам мальчика, заставляя того выгибаться навстречу каждому прикосновению. Кюджин, тяжело дыша, перехватил его правую руку — ту самую, которая только что освободилась от пластиковых оков. Он медленно поднял её выше, обнажая внутреннюю сторону бицепса парня. В неверном свете ночника он увидел то, что мельком заметил еще тогда, в ту ночь , когда всё было залито кровью и адреналином. Там, на нежной коже под самым бицепсом, чернели несколько крошечных, почти ювелирных символов. Они были похожи на древние руны или зашифрованные координаты, выстроенные в идеальную вертикальную линию. — Я заметил их еще в тот раз, — прошептал он, обводя кончиком пальца самую нижнюю татуировку. — Хотел спросить, но... тогда было не до этого.. Парень замер, глядя на то, как мальчик изучает его секреты. Эти тату были его личным манифестом, скрытым от глаз отца и учителей под рукавами дорогих пиджаков. — Это координаты, — тихо ответил он, и его голос в тишине номера прозвучал удивительно мягко. — Места, где я чувствовал себя... свободным. Их немного. Вернее, было всего два. Кюджин поднял на него глаза, полные немого вопроса. Тот перехватил его руку и прижал пальцы  к чистому участку кожи рядом с символами. — Здесь скоро появится третья, — он коснулся губами кончика носа младшего . — Координаты этого отеля. И этой ночи. Мальчик почувствовал, как по телу пробежала волна мурашек. Это признание было интимнее любого поцелуя. Он потянул парня за шею на себя, заставляя его опуститься ниже. Теперь, когда обе руки  были свободны, он использовал их, чтобы полностью заключить мальчика в кокон своего тела. Его пальцы начали исследовать кожу младшего с новой силой — он гладил его лопатки, пересчитывал позвонки, зарывался в волосы, словно пытался наверстать упущенный месяц. Это было невыносимо чувственно: каждое движение было наполнено осознанием того, что между ними больше нет преград — ни физических, ни ментальных. — Ты сводишь меня с ума, — выдохнул он, спускаясь поцелуями к изгибу шеи, где кожа мальчишки пахла шоколадом и желанием. — Я хочу выучить тебя наизусть. Каждую черту, каждый шрам. Пак прикрыл глаза, чувствуя, как руки парня собственнически сжимаются на его талии. В этом моменте было столько искренности, что она обжигала сильнее страсти. Джун больше не стремился доказать свою силу. Теперь, когда его правая рука была свободна, он использовал её, чтобы осторожно переплести свои пальцы с пальцами мальчика , прижимая его ладонь к подушке рядом с его головой. Этот секс не был похож на лихорадочный взрыв, который случился час назад; он был похож на тихий, глубокий омут, в который они погружались вместе. Он вошел в него медленно, до предела заполняя собой, и мальчик не вскрикнул — он лишь издал долгий, дрожащий выдох, притягивая парня за шею как можно ближе. — Пак... Кюджин..— прошептал парень , и его голос был пропитан такой нежностью, от которой у младшего защемило в груди. Он открыл глаза. В этой близости не было места темноте. Они смотрели друг другу в глаза, ловя каждое изменение в мимике, каждый блик зрачков. Движения старшего были плавными, тягучими, почти гипнотическими. Он словно пробовал младшего на вкус, изучая, как его тело отзывается на каждое нежное давление, на каждый медленный толчок. Сонджун свободной рукой гладил его по лицу, стирая большим пальцем невольную слезу, скатившуюся из уголка глаза мальчика. Он целовал его веки, кончик носа, и каждый раз возвращался к губам, делясь с ним своим дыханием. В этом ритме было что-то сакральное — Кюджин чувствовал, как его собственное тело раскрывается, становясь податливым и невероятно чувствительным. — Так... хорошо... — едва слышно выдохнул он, выгибаясь под ним. Его пальцы судорожно сжались на бицепсе, как раз там, где были набиты те самые символы свободы. Сонджун замер внутри него на мгновение, просто наслаждаясь этой связью, этим единством, которого он никогда не знал раньше. Он чувствовал каждое сокращение мышц мальчика, каждую волну удовольствия, которая проходила по их телам. Когда он снова начал двигаться, это было похоже на танец — слаженный, интимный и бесконечно чувственный. Кюджин чувствовал, как его сознание растворяется. Боль от первого раза окончательно сменилась глубоким, пульсирующим наслаждением, которое разливалось по венам как расплавленное золото. Он больше не был «ассистентом» или «мишенью». В руках Сонджуна он чувствовал себя драгоценным. Когда пик настиг их — медленный, накатывающий как теплая океанская волна — парень не отстранился. Он лишь крепче прижал его к себе, содрогаясь вместе с ним, и их общие стоны потонули в тихом шелесте дождя за окном. Они лежали так долго, не разрывая контакта, пока их сердца не замедлили свой бег. Сонджун осторожно перекатился на бок, увлекая мальчика за собой, так что они оказались сплетены в позе «ложек». Его рука, теперь свободная и сильная, собственнически обхватила младшего поперек живота, притягивая его спиной к своей груди. Пять часов утра. Небо за окном из иссиня-черного превратилось в пепельно-серое, предвещая скорый рассвет. В номере воцарилась уютная, почти домашняя тишина. Сонджун лежал на измятых простынях, лениво раскинув руки. На нем были только свободные белые брюки из отельного комплекта, низко сидящие на бедрах. Его обнаженная грудь мерно вздымалась, а на бледной коже в холодном утреннем свете отчетливо выделялись следы прошедшей ночи. Кюджин сидел напротив него, в глубоком кресле, подтянув под себя ноги. Он кутался в тяжелый махровый халат с эмблемой отеля, который был ему явно велик и постоянно сползал с одного плеча. В руках он держал плотный лист бумаги — это была анкета для гостей из папки на рабочем столе, — а вместо карандаша использовал обычную черную ручку с логотипом отеля. — Где ты вообще это взял? — негромко спросил Сонджун, не открывая глаз. Его голос после сна и секса был низким, с приятной хрипотцой. — Там была папка с услугами. Я вырвал чистый бланк, — мальчик не отрывался от бумаги, его рука быстро и уверенно двигалась, создавая резкие, четкие линии. — Лежи смирно. Твой профиль сейчас… слишком идеальный, чтобы его не запечатлеть. Сонджун приоткрыл один глаз и посмотрел на него. Видеть этого колючего мальчика таким спокойным и сосредоточенным было для него странным удовольствием. Мальчик то и дело прикусывал губу, вглядываясь в линии плеч и шеи, а затем снова возвращался к рисунку. — Ты рисуешь меня ручкой? — усмехнулся Джун. — Самоуверенно. Ошибку не исправишь. — В тебе нет ошибок, Кан Сонджун. Только особенности, — отозвался мальчик, на мгновение замирая и глядя прямо в глаза лидеру. — Я рисую всё: и этот шрам на пальце, и твои координаты под бицепсом. Даже ту складку между бровей, когда ты злишься. Тот замолчал, завороженный тем, как младший воспринимает его. Он послушно замер, позволяя ему «красть» его образ. В этой сцене было что-то глубоко интимное — Кюджин в белом халате, с растрепанными волосами и ручкой в руках, и Сонджун, сдавшийся на милость своего маленького художника. Через десять минут мальчик выдохнул и отложил ручку. — Готово. Старший рывком сел на кровати и протянул руку. Мальчик подошел и протянул ему листок. На плотной бумаге, среди напечатанных логотипов, чернилами был выведен Сонджун. Это не был прилизанный портрет — это был набросок «хищника» в моменты его величайшей уязвимости. Рваные тени, глубокий взгляд и какая-то щемящая тоска, которую мальчику удалось уловить в повороте головы. Сонджун долго смотрел на рисунок. Его пальцы коснулись бумаги там, где мелкий прорисовал его татуировку. — Никто раньше не видел меня таким, — тихо сказал он и поднял взгляд на младшего. Затем перехватив его за пояс халата, притянул к себе, усаживая между своих колен. — Я заберу это себе. Считай это моим первым трофеем, который ты отдал мне добровольно. Кюджин улыбнулся и уткнулся лбом в его плечо. — Это не трофей. Это доказательство того, что ты человек, Кан Сонджун. Джун бережно сложил рисунок и отложил его на тумбочку, а затем его взгляд переместился на шею мальчика. Черная полоска чокера в свете раннего утра казалась слишком резкой, слишком явным напоминанием о том, как начались их отношения. — Подойди ближе, — негромко сказал он. Кюджин послушно придвинулся, чувствуя кожей жар, исходящий от тела лидера. Сонджун завел руки ему за шею, и тот почувствовал прохладный металл застежки. Тихий щелчок — и чокер, который мальчишка носил как клеймо, соскользнул вниз. Джун небрежно бросил его на пол, в кучу измятой одежды. — Тебе больше не нужно это носить, чтобы принадлежать мне, — выдохнул он. Он потянулся к своей левой руке и расстегнул тонкую серебряную цепочку с необычным плетением, которую он всегда носил на запястье вместо браслета. Это была старая вещь, на которой висел крошечный, почти незаметный жетон с гравировкой его фамильного герба, но с обратной стороны там были выбиты лишь две буквы: «S.J.». — Это единственная вещь, которая принадлежала лично мне, а не корпорации моего отца, — он взял цепочку и аккуратно обвил её вокруг его шеи. Металл был теплым от его кожи. Цепочка легла на ключицы мальчика, сияя мягким серебром вместо грубой черной кожи. Сонджун застегнул замочек и задержал пальцы на его пульсирующей жилке . — Этот браслет был моим талисманом. Тем, что я хранил только для себя, — он посмотрел ему прямо в глаза, и его взгляд стал пугающе искренним, без привычной маски превосходства. — Теперь я хочу, чтобы он был на тебе. Как напоминание о том, что эта ночь была настоящей. Он аккуратно обвил цепочку вокруг его шеи. Вместо грубого кожаного ремешка теперь там сияло тонкое серебро, хранящее тепло его запястья. Жетоном с гравировкой он мягко коснулся ключицы мальчика, словно ставя новую, невидимую печать. Кюджин прикрыл глаза, чувствуя, как холодный металл согревается о его кожу. Вес цепочки казался почти невесомым по сравнению с тяжестью чокера, но он понимал: эта тонкая нить связывает их гораздо сильнее, чем любые приказы или долги. Это была нить, которую хищник протянул ему добровольно. — Свобода с привкусом Кан Сонджуна? — мальчик грустно, но нежно улыбнулся, кончиками пальцев поглаживая жетон. — Свобода выбирать меня, — поправил его Джун. Он запустил пальцы в волосы мальчика, притягивая его к себе для последнего в эту ночь поцелуя — медленного, горьковато-сладкого, в котором не было ничего от «хищника» и «жертвы», а только два человека, нашедших друг друга в темноте. Сонджун отстранился первым, тяжело дыша, и его взгляд скользнул по листу с рисунком, который он сжал в руке.