ты и я
1 января 2026 г., 00:10
Чтобы повстречать моего отца, тебе придётся немного прокатиться.
Городок, в котором я живу, — это, мягко говоря, не центр вселенной. Я бы даже не сказал, что он на её окраине. Знаешь, тот самый тип местечка, через которое проезжаешь по пути к чему-то более интересному, — тот самый, что приходится тщательно выискивать на карте, только чтобы понять, где ты оказался? Ты проезжаешь мимо обшарпанного дорожного знака на трассе (понятия не имея, как ты вообще на неё попал и как с неё выбраться) — Розленд, Орегон. Население 876 человек. Основан в 1851 году. Высота над уровнем моря 2345 футов. Ворота к Каскадам!
Съезд 235A будет справа, почти скрытый соснами. Если не знаешь, что он там — скорее всего, промчишься мимо, так и не узнав о городке в миле к северу.
С 235A ты выйдешь на единственную асфальтированную улицу в Розленде — Поплар. Скорее всего, ты сразу почувствуешь, как шины подскакивают на выбоинах. Асфальт не ремонтировали уже бог знает сколько. Городской совет год за годом говорит, что в бюджете нет средств на реконструкцию улицы Поплар. В нынешние трудные времена важнее удержать город на плаву. Сложно спорить с тем, что латать дыры нужнее, чем закрывать библиотеку. В этом совет всегда прав.
«Совет» звучит куда солиднее, чем есть на самом деле; по сути, решения принимают мэр Уокен и шериф Григгс. А если быть точным — шериф Григгс; Уокен не выдал ни одной собственной мысли с 1994 года, когда решил бросить жевать табак и перейти на сигареты, потому что так «здоровее», особенно если курить ультралёгкие. Теперь табачным компаниям запрещено называть сигареты лёгкими или ультралёгкими, потому что, как выяснилось, лёгких они всё равно не щадят.
***
Однажды я попробовал сигарету, попросив её у тёти Кристи, когда мне было семнадцать. Она велела мне курить за домом, чтобы я не попался. С улыбкой вложила мне в ладонь свою усыпанную стразами зажигалку и подмигнула. Я рванул за дом, засунул сигарету в рот фильтром вперёд и поджёг, сделав самую глубокую затяжку, какую только мог. Я проглотил дым, намереваясь выпустить его обратно через нос (ведь это выглядело бы очень круто). Но как только моё горло протолкнуло дым к лёгким, и тот осел там, я понял: зависимость от никотина — точно не моя судьба. Я начал мучительно кашлять, изо рта вырывались серые клубы дыма. На глаза накатили слёзы, меня затошнило. Я бросил сигарету на траву, собираясь затоптать её пяткой, но у моего тела были иные планы — возмездие за яд, что я в себя влил. Я блеванул себе на ботинки. Сигарета погасла с шипением. Сверху на меня обрушился громовой хохот. Я сплюнул, пытаясь избавиться от избытка мерзкой слюны, липнущей к зубам. Провёл рукавом по лицу и посмотрел на тех, кто кудахтал, словно гагары, над моей головой. В окне, смотря вниз, были четыре похожих лица, светящихся от наслаждения. Отличались они лишь своим смехом. Тётя Кристи мотала головой, фыркая, её светлые кудри падали на глаза. Она смеялась низко, с хрипотцой. Слева от неё стояли две её сестры — самые младшие — тёти Нина и Мэри. Они хихикали, издавая пронзительный звук, который должен был резать уши и заставлять кожу зудеть. Но нет, вместо этого он всегда напоминал мне колокольчики. Они тряслись, от смеха на их глазах выступили слёзы. Это Трио, и они — мои. Но важнее всего для меня была последняя женщина, потешавшаяся надо мной. Последняя женщина, смеха которой я не слышал, казалось, целую вечность. Её смех был громким, заразительным. Для женщины её размеров она смеялась слишком оглушительно. Трудно было поверить, что такой громкий звук мог издавать кто-то столь маленький. Вновь видеть её смех — чудесное зрелище, это как найти сокровище, которое давно было потеряно. Её имя Лола Грин, и она — моя мать. Я закатил глаза, пока они глумились, спрашивая, чувствую ли я себя теперь взрослым мужчиной, стоя в луже собственного остывающего блевотного позора. Спрашивали, вынес ли я урок. Спрашивали, повторю ли я это снова. Я им этого не сказал. Но себе ответил: да. Я бы сделал это снова. Если бы это заставило их вновь рассмеяться, тогда да. Если благодаря этому я бы услышал смех матери, которая хохочет так, будто в мире существует только этот момент, тогда да. Конечно, да. Я бы сделал всё что угодно, лишь бы снова услышать этот её смех.***
Мои тёти — Нина, Мэри и Кристи — переехали к нам на следующий день после того, как умер мой отец. Мне было шестнадцать, когда они подкатили на огромном, шумном внедорожнике Кристи. Они обрушились на наш дом, который был погружён в горе от внезапной потери Здоровяка Эдди, и подбирали осколки меня и моей матери, что рассыпались по полу. Они пытались собрать нас заново, удерживая частички на месте, пока клей, которым они нас обмазали, не затвердеет. И всё же мы оставались хрупкими. Сёстры моей матери знали: как только что-то разбивается, его никогда не удастся собрать в исходную форму. Несомненно, какие-то осколки теряются или вставляются не на свои места. Целое уже никогда не будет таким же прочным, как прежде. Поэтому они нас не покидали.***
Дорога на Поплар, как я уже говорил, ухабистая. Ты увидишь витрины магазинов, освещённые в наступающих сумерках, и несколько прохожих на тротуаре, некоторые из них бросят взгляд на твою незнакомую машину, которая подпрыгивает на выбоинах. Ты подумаешь, что Розленд — место, забытое временем, и будешь прав. Я не сказал бы, что мы застряли; просто, мне кажется, остальной мир движется немного быстрее. Нас не забыли. Нас просто оставили позади. И я не думаю, что хочу, чтобы было иначе. Въезжая на главную улицу, ты увидишь растянутый над проезжей частью баннер, который анонсирует: «Фестиваль Прыжок в Лето», — и подумаешь, как это мило выглядит и как подходит для такого маленького городка. Возможно, тебя потянет прокатиться по округе. Ты не захочешь обращать внимание на то, как сидящий в твоей машине пассажир фыркает от смеха, шутя о том, насколько баннер жутковат, и говорит, что это, наверное, способ заманить ничего не подозревающих приезжих, чтобы принести их в жертву местному богу. Тебе захочется проигнорировать эту шутейку, но она вроде как смешная, поэтому ты не можешь. Ты хихикаешь и едешь дальше, баннер скрывается из виду. Двигаясь вниз по Поплар, ты рано или поздно проедешь мимо заправки с одной колонкой. В Орегоне нельзя самому заправлять бензин, поэтому тонкий чёрный провод проложен рядом с колонкой, и каждый раз, когда по нему кто-то проезжает, звенит колокольчик. Внутри магазинчика на заправке — пара проходов с чипсами и «Тwinkies». Солнцезащитный крем, хот-доги вращаются на серебряном гриле. Холодильники с пивом и газировкой. Мороженое, если того требует настроение. Рядом гараж, где можно сделать мелкий ремонт, например, заменить масло и дворники. Над заправкой медленно вращается вывеска, которая загорается с наступлением темноты — «Заправка и мини-маркет Здоровяка Эдди». Мой отец. Здоровяк Эдди. Но его не найти на заправке. Ни этой весной. Ни когда-либо больше. Если ты продолжишь свой путь по Поплар и проедешь мимо старой мельницы, которая постепенно разваливается и становится похожей на гиганта, что бросил свои игрушки; мимо пустых полей, принадлежавших семье Абель до тех пор, пока банк не лишил их права собственности на дом; через мост Теннисона, под которым ревет река Ампква; и свернёшь налево на переулок Мемориал — ты найдёшь моего отца. Ты проедешь под старой каменной аркой с надписью «МЕМОРИАЛЬНЫЙ КОМПЛЕКС ПОТЕРЯННЫЕ ХОЛМЫ». Никто не может объяснить, как появилось это название. Здесь нет холмов; можно сказать, что они и впрямь потеряны, хотя никто не знает, где именно. Ты проедешь мимо секции кладбища под названием «Старый двор», где камни крошатся, надписи выцвели и почти нечитаемы. Некоторые даты всё ещё видны, напоминая о невозможных временах — 1852, 1864, 1876, 1902. Но если проедешь чуть дальше, ты увидишь памятник, выделяющийся на фоне остальных надгробий. Если остановишь автомобиль, выйдешь и пройдёшь к западной части кладбища, ты разглядишь памятник чётче. Он ростом с обычного человека, но гораздо ниже того, для кого он возведён. В этом мире ничто не могло быть таким же высоким, как он. Каменные крылья окружают фигуру, которая всегда вызывает во мне боль. Серые руки тянутся ко мне. Голова слегка склонена, взор опущен. Серые волосы, волнами ниспадающие на гладкие плечи, застыли навеки. Ангел, как ты, наверное, догадался. Ангел, которая смотрит на землю у своих ног. Она красива, хоть и сделана из камня. Если наклонишься, то под идеальными ступнями увидишь слова, выгравированные тонким, чётким шрифтом. Здесь, наконец-то, в этом месте, ты найдёшь моего отца:ЭДВАРД БЕНДЖАМИН ГРИН
«ЗДОРОВЯК ЭДДИ»
ЛЮБИМЫЙ МУЖ И ОТЕЦ
27 МАЯ 1960 — 31 МАЯ 2007
Пятнадцать слов. Пятнадцать слов — вот всё, что потребовалось, чтобы описать мужчину, который был моим отцом. Пятнадцать слов — это всё, что от него осталось. Пятнадцать слов, которые ничего в себе не несут. Они не показывают, каким человеком он был. Они не показывают, как в моменты, когда он был счастлив, его зелёные глаза искрились подобно фейерверку. Не дают понять, как тяжела была его рука, когда он клал её мне на плечо, пока мы шли рядом друг с другом. Не изображают морщины на его лбу, которые появлялись, когда он сосредотачивался. Они не отражают величие его сердца. Необъятность его души. Эти пятнадцать слов ничего не говорят. Единственный раз, когда мы с мамой по-настоящему горячо ссорились, был во время спора из-за надписи на его надгробии. Она хотела, чтобы всё было просто и по существу, как он сам. — Он не хотел бы излишеств, — настаивала она. — Ему они были не нужны. Я резко протестовал против её решения, гнев пожирал меня, словно пламя. — Как ты могла?! — кричал я. Как она могла оставить такую короткую надпись? Почему она не могла продолжать, и продолжать, и продолжать её, чтобы тем, кто изготавливал памятник, потребовалось бы использовать целую гору камня, лишь бы уместить всё: кем он был, чего придерживался мой отец в своей жизни, чего он достиг? Как кто-то сможет понять значимость человека, если эти пятнадцать слов ничего о нём не говорят? Она смотрела на меня с гневом и обидой, которые я пытался игнорировать. У меня пересохло горло, сердце колотилось в груди. Кровь шумела в ушах. Глаза наполнились влагой. Руки сжались в кулаки. Никогда прежде я не испытывал такой ярости. Такого предательства. — Значимость человека, — сказала она наконец, — показывают не слова, что отмечают его конец, а все его поступки, которые он совершил с самого своего рождения. Она вышла из комнаты, и мы больше никогда не поднимали эту тему. Но она знает. Те пятнадцать слов? Они ничего в себе не несут. Ангел, что наблюдает за ним, должно быть, считает, что их достаточно, потому что ей никогда нечего добавить. Она просто стоит над ним. Наблюдает. Ждёт. Иногда я задаюсь вопросом, чего же она ждёт.***
Большинство чужаков, заезжающих на «Заправку и мини-маркет Здоровяка Эдди», вероятно, ожидают, что к ним выйдет мужчина по имени Здоровяк Эдди с величественной внешностью, внушительное присутствие которого невозможно игнорировать. Они не могут знать, что Здоровяк Эдди умер, когда его пикап соскочил с дороги и перевернулся в Ампкву. Вместо него они увидят низкого парня, которому только-только стукнул двадцать один год. Большинству жителей Розленда с трудом верится, что я — сын Здоровяка Эдди, учитывая мой рост. Я был слишком мал для своего возраста в детстве, и остаюсь мал для своего возраста и поныне. Но все вопросы в том, кто является моим отцом отпадают, когда люди видят мои глаза. — Глаза Здоровяка Эдди, — говорят они. — Изумрудные. Яркие, как фейерверк. Нет сомнений в том, что я — сын своего отца, даже если телосложением больше похож на мать. Я мал, как она. Цвет волос и кожи у нас тоже одинаковый — светлая кожа, коричневые волосы, которые завиваются, если отрастают слишком длинными. А я всегда носил их длинными до того, как Здоровяк Эдди оказался в ловушке в пикапе, скорее всего, потеряв сознание после удара головой об окно, пока кабина заполнялась водой. Они всегда были длинными до его смерти, а умер он не от столкновения с чужим автомобилем, который скрылся с места аварии и так и не был найден, а от воды, что прибывала, заполоняя кабину, где лежал мой отец, всё ещё пристёгнутый ремнём. У меня всегда были длинные волосы до того, как мой отец утонул. Здоровяк Эдди любил стричься так коротко, что на голове оставалась лишь колючая щетина. Я до сих пор помню, какая она была на ощупь в моём детстве, как она колола мои пальцы, как щекотала, когда я тёрся о неё щекой. Через четыре дня после его смерти, и за день до того, как я поссорился с матерью из-за пятнадцати слов, я стоял перед зеркалом в ванной, держа в руках машинку для стрижки Здоровяка Эдди и накинув на плечи его полотенце. Я не вздрогнул, когда включил машинку. Руки не тряслись. Губы не дрожали. Я не смущался своего вида — впалых глаз с пролёгшими под ними тенями, лишённой цвета кожи. Я не вздрогнул, когда поднёс машинку к левой стороне головы и прижал её к скальпу. Через несколько минут я был полностью пострижен, и больше не оставалось и доли сомнения, что я — сын своего отца. Зелёные глаза, похожие на фейерверки. Волосы, колющие кончики моих пальцев. Иногда я даю им отрасти до завитков. Потом снова сбриваю. Моя мать и тёти ничего не сказали, когда впервые увидели, как я это сделал. Я люблю мать. Я люблю Трио. Но я сын своего отца.***
Итак, если бы однажды весенним вечером ты подъехал к заправке, вот что ты бы увидел: Может быть, ты заблудился и тебе нужно залить полный бак, прежде чем снова удастся выбраться на шоссе I‑10. Возможно, ты навестил родственников в городе или в соседнем округе и просто проезжаешь мимо. Быть может, ты знаешь меня, хотя я сомневаюсь. Ты подкатываешь к колонке, и где‑то внутри магазинчика звякает колокольчик. Дверь в мини‑маркет открывается. Ты видишь меня — юнца, и мысленно смеёшься. «Предполагается, что это Здоровяк Эдди? — мелькает у тебя голове. — Вот уж кого‑кого, а его так не назовёшь». Ты опускаешь окно. — Полный бак? — спрашиваю я негромко. Почти тихо. «Не грубость, — думаешь ты. — Скорее осторожность». Я выгляжу застенчивым. Уставшим. Отстранённым. — Да, — говоришь ты. — Обычный, неэтилированный. Спасибо. Я киваю, ты наклоняешься, чтобы открыть лючок бензобака. — Милый парень, — скажет кто‑нибудь из твоих пассажиров, когда я отойду достаточно далеко. — Странный, — возразит другой, передёрнувшись. — Всё это так похоже на начало какого‑нибудь третьесортного ужастика, который сразу выходит на DVD, потому что обречён провалиться в прокате. Сейчас спросит, не заглянуть ли под капот, что‑нибудь сломает — и мы застрянем в этом городишке. Через девяносто минут все, кроме одного из нас, будут мертвы, а его уже заманят на заброшенный мясокомбинат, и бензоколонщик будет гоняться за ним с бензопилой и крюком вместо руки. Люди в машине давятся смешками. Ты молчишь. Но если бы тебе и хотелось что-то сказать, то при взгляде на меня у тебя в мыслях возникает лишь несколько слов. Они сами собой приходят в голову. Пока друзья смеются, ты думаешь: «Печальный». Затем: «Подавленный». А потом: «Грустный». Но громче всего звучит мысль: «Одинокий». И ты окажешься прав. Бак наполняется. — С вас $3.21, — говорю я, возвращаясь к окну. Ты протягиваешь мне карту, и я ухожу в магазин провести платёж. Почти совсем стемнело. Насекомые жужжат под неоном. Ты слышишь щебет птиц где-то среди кроны деревьев. Лёгкий ветер треплет тебе волосы. Где-то вдали лает собака. Ей вторит другая, потом третья. И вдруг они замолкают. А затем… Чувствуешь? Есть что‑то ещё. Что-то, что находится за пределом досягаемости. Кожа покрывается мурашками. Волоски на затылке встают дыбом. По позвоночнику проносится тихий электрический разряд. Тут есть что-то ещё, не так ли? Что‑то чувствуется в воздухе. Ветер принёс с собой что-то ещё. Что‑то… неожиданное. Что-то… иное. Что‑то приближается, ты это точно знаешь, хотя откуда ты это знаешь тебе не ведомо. Я не чувствую. Не особо. Недостаточно, чтобы дать происходящему определение. Я всё ещё погребён под тяжестью скорби. Потерян в себе. Но уже скоро. Я возвращаюсь, отдаю тебе карту. Наши пальцы на мгновение соприкасаются, и тебе кажется, что нужно что‑то сказать, что угодно. Я кротко тебе улыбаюсь, желая доброй ночи, и уже поворачиваюсь, чтобы уйти, когда ты меня останавливаешь. — Как тебя зовут? — выпаливаешь ты. Я выгляжу ошарашенным. Нерешительным. Что‑то мелькает в моих глазах, и снова ты думаешь: «Одинокий». Затем: «Синий» — но это уже цвет, а не чувство, и ты не понимаешь, почему. Всё вокруг кажется синим. Я называю своё имя. Медленно. — А Здоровяк Эдди? — почти шёпотом спрашиваешь ты, не зная, зачем вообще завёл об этом разговор. Пассажиры слушают, затаив дыхание, ведь теперь они тоже это чувствуют, хотя потом никто из вас друг другу не признается. Я поднимаю глаза на вращающийся над нами неоновый знак. И улыбаюсь. Ты видишь многое в этой улыбке, освещённой холодным светом. В ней есть и покой, хоть и показывается он всего на мгновение. «В нём есть сила, — думаешь ты. — Она скрыта где-то под всей этой грустью». И ожидание. Словно я жду чего‑то. Чего‑то, что наконец ворвётся и скажет: «Ты всё ещё жив, ты всё ещё цел. Тебе больше нет причин быть одному, потому что я с тобой». Затем этот момент тает. — Это был мой отец, — говорю я. — Доброй ночи. Ты киваешь. — Валим отсюда, — шепчет один из твоих друзей. — Я нашёл обратную дорогу по GPS. Ты снова киваешь и наблюдаешь, как я возвращаюсь в магазинчик и опускаюсь на стул за прилавком. Я смотрю на свои руки, когда вы наконец отъезжаете.***
Годы спустя, в самый обычный день, что‑то бросившееся тебе на глаза неожиданно напомнит о той остановке в Розленде, штат Орегон. Ты вспомнишь меня впервые за долгие годы. Тебе едва удастся вспомнить моё имя. И ты подумаешь, когда сердце заколотится чаще, случилось ли всё-таки что‑нибудь? Изменилось ли что‑нибудь для меня? Привел ли тот взгляд ожидания и тоски к чему‑то большему? Ты будешь так яростно об этом размышлять, что эти мысли вызовут у тебя звон в ушах, который невозможно будет игнорировать. Но вскоре что‑то бытовое отвлечёт тебя, и я снова ускользну из твоей памяти. Через час ты забудешь об ускоренном сердцебиение и поте под мышками. Ты забудешь те мелочи, которые видел, то чувство осознания — осознания того, что что-то должно произойти. Но я не забыл. Меня зовут Бенджамин Эдвард Грин — в честь отца, только первое и второе имя поменяны местами. Все зовут меня Бенджи. Здоровяк Эдди хотел, чтобы я носил его имя, но считал, что у меня должна быть своя собственная личность, поэтому и поменял имена местами. Меня это никогда не смущало: я знал, что это связывает нас ещё крепче. Это был подарок. Из‑за него, и из‑за всего, что вот‑вот случится, время моего ожидания почти истекло. Колёса событий уже запущены, и, начав крутиться, они не остановятся, пока всё не завершится. Это — одновременно начало и конец. Это — история моей любви к двум мужчинам. Один — мой отец. Другой — мужчина, упавший с небес.
