в этом городе я живу, в этом доме, что построил мой отец
1 января 2026 г., 00:10
Я наблюдаю, как гаснут твои задние фары. Часть меня любопытствует, куда ты направляешься, но, как и всё, эта мысль вскоре растворяется в небытие. Уже темно, поздно. Я устал и хочу, чтобы этот день подошёл к концу, и тогда сможет начаться следующий.
Я возвращаюсь в магазин, вынимаю кассу и несу в подсобку. Пересчитываю деньги, вношу в книгу учёта и укладываю внутрь сейфа, откуда их можно будет забрать инкассатору в банк завтра утром. Квитанции сортирую и кладу поверх денег. Закрываю дверцу сейфа, электронная панель подмигивает мне. Ввожу код, сейф запирается.
Я выхожу из подсобки и запираю дверь. Ставлю сигнализацию. Выключаю вращающуюся неоновую вывеску. Гашу свет и внутри воцаряется почти непроглядный мрак, только одинокий уличный фонарь даёт слабое сияние. Я стою в темноте и, глубоко вдохнув, закрываю глаза. Ожидаю, произойдёт ли это.
И происходит.
Рука ложится мне на плечо. Я знаю, что это всего лишь моё воображение. Знаю, что это неправда. Это не может быть правдой. Но тут я чувствую движение воздуха на затылке — тёплое и мягкое, словно нежная ласка. Рука мягко сжимает плечо, и когда я начинаю открывать глаза, удивляясь, почему не чувствую страха, стоя в темноте с кем-то у себя за спиной, то замечаю, как мелькает вспышка синевы, которая похожа на свет, на молнию. Но та исчезает, прежде чем я успеваю полностью распахнуть глаза, а рука покидает моё плечо. Я оборачиваюсь, заранее зная, что позади никого нет. Никогда не было.
Магазин позади меня пуст, конечно же.
Подобное происходит не впервые.
Вовсе не редкость, как мне говорили (снова и снова множество раз), ощущать рядом присутствие дорогих людей, когда их больше нет. Они на самом деле не здесь, это просто наш разум вызывает то, что мы отчаянно хотели бы почувствовать. Мы надеемся, что они не ушли окончательно. Что стали чем‑то вроде ангела‑хранителя, которому больше нечем заняться, кроме как сторожить нас. Это один из этапов горя — желать, чтобы те, кого мы любили, не покидали нас.
На этом этапе я застрял уже пять лет.
В первый раз, ощутив это присутствие, я решил, что начинаю сходить с ума, ведь я только что вернулся домой впервые за три месяца. Во второй — посчитал, что рассудку пришёл конец. Но потом это случилось вновь. И вновь. И вновь. Со временем я к этому привык, даже если это всего лишь игра моего воображения.
Это всегда одно и то же. Рука на плече. Дыхание на шее. Лёгкое сжатие моего плеча. Синяя вспышка. Это не случается каждый день и даже не раз в два дня. Даже не раз в неделю. Но каждый раз, когда я погружаюсь в самую тёмную точку — когда уверен, что больше не могу сделать ещё шаг — это происходит. Каждый раз, когда я думаю, что не выдержу, — это случается.
Я запираю входную дверь заправки и сажусь в наш «Форд F‑100» 1965 года выпуска, который отец и я реставрировали кропотливо. С любовью. Светло‑синий, с белой окантовкой. Белые диски на шинах. Белый салон. Родная панель и радио, которое никогда ничего не ловит. Куртка отца всегда висит на спинке сиденья.
«Конфетка», — любил повторять Здоровяк Эдди.
«Такая конфетка», — отвечал я.
— Такая конфетка, — произношу я теперь в окружающую меня пустоту.
Вот только она совсем не ощущается пустой. Воздух тяжёлый, словно наполняется предвкушением. Ожиданием.
Я жду, когда это ощущение рассеется, но оно остаётся.
Наконец я завожу двигатель и еду домой.
***
Розленд тих по ночам. Хотя, по правде говоря, он всегда тих, но когда солнце заходит и появляются звёзды, тишина становится осязаемой. Материализуется в сон, развеять который может только рассвет. Думаю, обычный человек здесь давно бы сошёл с ума. В этом захолустье ничего не происходит. Тебя ничто не может здесь удержать, если только корни не уходят в землю так глубоко, как мои. Я ощущаю себя потерянным в больших городах, вроде Портленда или Сиэтла. Здания растут из земли, подобно металлическим деревьям — безликие, холодные. Люди, которых ты никогда не видел и больше не увидишь, проходят мимо, даже не взглянув на тебя, слишком занятые собой. Случайно столкнёшься с кем-то, и в ответ получаешь злой взгляд, даже если извиняешься. Я плохо такое переношу. Я проезжаю мимо закусочной Рози на углу Поплар и Белвью. Сама Рози хлопочет внутри, как всегда. Старик в твидовом пиджаке и федоре, известный лишь как мистер Уэйд, сидит в угловой кабинке, попивая кофе и уплетая пирог также, как он делает каждую ночь. Они оба машут мне, когда я проезжаю мимо. Я машу в ответ и удаляюсь в ночь. Остальные магазины погружены в темноту, закрыты ещё до заката. «Тихая гавань» — книжный, который держит пара старых лесбиянок. Хозяйственный магазин, принадлежащий мэру Уокену. Итальянский ресторан — тоже мэра Уокена. Комиссионка семьи армянских иммигрантов. Смотровой кабинет доктора Хьюарда. Офис агентства недвижимости, — без хозяина, заколоченный и пустой. Сувенирная лавка, где я когда‑то… В зеркале заднего вида вспыхивает синий огонёк. У меня перехватывает дыхание. Но затем к синему присоединяется красный огонёк, и они лениво вращаются друг за другом. Чёрт подери. Я съезжаю на обочину, шины с белыми дисками хрустят по гравию у канавы. Позади меня продолжают вращаться огни, пока следующая за мной машина не останавливается на расстоянии поцелуя от бампера «Форда». Он делает это нарочно, я знаю. Дверь автомобиля позади открывается, и у меня получается разглядеть на ней знак с надписью: «ШЕРИФ ОКРУГА ДУГЛАС». Ботинки с глухим стуком касаются земли, и он выкарабкивается из полицейской машины с кряхтением. Захлопывает дверь, включает мощный фонарь и рассекает темноту, водя им туда-сюда. Он останавливается на мгновение, чтобы осмотреть кузов «Форда». Там — ничего. Тот сверкает от чистоты. Всё безупречно вылизано. Он знал, что так и будет. — Шериф, — приветствую я, когда он подходит к моему опущенному окну. — Бенджи, — кивает шериф Джордж Григгс голосом низким, важным, незаслуженно властным. Лицо его расплылось от жира, обвисшие мягкие щёки покрыты чёрной щетиной. Лысину скрывает широкополая шляпа. — Ты сегодня припозднился. — Вы знаете, что нет. Я только что закрыл заправку, как я делаю каждый день в одно и то же время. Он прищуривается: — Да ну? Мне едва удаётся сдержать смех. — Ну да. И что вам до этого? — Кому‑то же нужно присматривать за тобой, сынок. — Я вам не сынок. Он игнорирует резкость в моём голосе. — Выпивал сегодня? Вот теперь я смеюсь. — Вы шутите, да? Он не шутит. Или просто хочет меня поддеть. — Нет, — отвечает он. Что ж, я могу играть в эту игру. — Нет, я не пил, — говорю я. — Это так? — снова допытывается шериф, луч фонарика пронзает мне глаза. Я щурусь и отвожу взгляд. — Мне показалось, что тебя немного занесло там на дороге. Ты под кайфом, Бенджи? — Нет, — бросаю я, изо всех сил удерживаясь, чтобы не скрипнуть от раздражения зубами. — Я никогда не был под кайфом. Никогда не был пьян за рулём. Никогда ничего плохого не делал. Он наклоняется, опираясь руками на дверь «Форда». От него пахнет потом и лосьоном. Его запах вторгается в моё пространство. — Все что‑то да делали, — произносит он. Я чувствую, как его взгляд сверлит меня, пока я упрямо таращусь вперёд. — И что же делали вы? — спрашиваю я, прежде чем успеваю себя остановить. От меня не ускользает, как он вздрагивает, как едва слышно втягивает воздух, и как луч фонаря дрожит, прежде чем вновь обрести устойчивость. — Знаешь, — выдаёт наконец шериф, — такой острый язык, как у тебя, однажды может принести владельцу неприятности. — О? — Очень серьёзные, Бенджи. — Я могу ехать, шериф? Или вам нужно что‑то ещё? Он испытывает меня взглядом ещё миг, затем стукает фонарём по двери: резкий удар, от которого, я знаю, скололась краска. — Будь осторожен, слышишь меня? Прежде чем он успевает отойти, мой рот снова открывается сам собой, когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него: — Вы уже выяснили, кто убил моего отца, шериф? В его глазах — сталь, на его лицо падает красный свет, потом синий. Красный. Синий. Кожа под его глазом дёргается; челюсть напрягается. — Это был несчастный случай, — тихо говорит он. — Здоровяк Эдди потерял управление и слетел в реку. Вот и всё. — Всё ли? — Да. — Доброй ночи, шериф. Разговор с ним закончен, он это понимает. Его губы с ворчанием приоткрываются. Мне кажется, что он скажет что-то ещё, но он резко разворачивается и шагает обратно к своей машине, распахивает дверцу и плюхается внутрь. Мы сидим так какое-то время: я наблюдаю за ним в зеркале заднего вида, а огни вращаются. Наконец он срывается с места и оставляет меня в темноте. Всё, что я слышу, — тикающий двигатель «Форда». Ещё какое-то время я сижу неподвижно. Вдыхаю и выдыхаю. Чья-то рука снова опускается мне на плечо, прямо в кабине «Форда». Ещё одна вспышка синевы. — Знаю, — разговариваю я с тем, чего нет. — Знаю.***
Я пробовал отправиться учиться в колледж после выпуска из школы, но дело не заладилось. Сначала я даже не хотел поступать, но мама каким-то образом выцарапала из меня обещание хотя бы попробовать. Лола Грин не гнушается использовать чувство вины и манипуляции, чтобы получить желаемое, особенно если, по её мнению, это принесёт пользу окружающим. За 167 дней до окончания школы я сказал ей, что ни за что не оставлю её одну с заправкой — теперь я глава семьи, я должен заботиться о ней, и разговор окончен. Прежде чем она заговорила, на её лице промелькнула буря эмоций: страх, смех, ужас. Любовь. Такая безмерная любовь среди всего прочего. Но потом её взгляд стал жёстким, губы сжались до тонкой белой линии. На лбу и вокруг глаз появились маленькие морщинки. Я узнал это выражение. Это выражение говорило о том, что я переступил черту. Именно с ним она сказала, что пятнадцати слов достаточно. Оно давало понять, что у меня нет выбора, осенью я еду в колледж. — А теперь послушай-ка меня, — прорычала мама. Она крошечная, едва достаёт до моего подбородка, а во мне всего пять футов девять дюймов. Но когда требуется, она — сплошь огонь и ярость, оскал и когти. Большой Эдди уверял: окажись он в драке, ему хватило бы одного её присутствия. — Твой отец и я пахали как кони, чтобы ты ни в чём не нуждался. Не вздумай тут заявлять мне, что ты не собираешься идти в колледж. Ты идёшь, и точка. Я уставился на неё сверху вниз, пока она пыталась приблизиться к моему лицу, тыкая меня в грудь покрытым лаком ногтем. — Ничего подобного, — рявкнул я ей. — Ты не можешь всё время присматривать за заправкой. У тебя есть другие дела. И это было так. До смерти Здоровяка Эдди она долгие годы вела небольшую пекарню прямо у нас дома. Отец постоянно побуждал её не мелочиться и смотреть дальше Розленда. Слух о её таланте дошёл до соседних городков, и казалось, что она вот-вот прорвётся к успеху. Но потом её муж утонул на глубине шести футов и поставил её будущее на паузу. Лишь после того, как появились Трио и собрали нас, насколько смогли, она снова начала работать. К моменту нашего… обсуждения моего будущего она и Трио только что запустили сайт для её пекарни. «Выпечка Лолы». Популярность росла день ото дня, и времени на всё остальное оставалось всё меньше. Она знала это. Но что ещё важнее, я знал тоже. Её глаза сверкнули. — О, нет, — отрезала она. — Чёрта с два, даже не думай использовать заправку в качестве оправдания. Плевать, если придётся отправить туда кого-то из Трио или нанять кого-то из местных. Я не понимаю, почему мы просто не продадим её? Пекарня… — Она себя оборвала. Она зашла слишком далеко, сказала лишнее. Это была тема, которую никогда не обсуждали и не собирались обсуждать. После смерти Здоровяка Эдди возникла негласная истина: она займётся своим делом, а я возьму на себя обязанности отца. Здоровяк Эдди всегда планировал, что однажды я возьму на себя управление заправкой. Я торчал с ним там с тех пор, как начал ходить: и в гараже, и в магазине. Помогал с колонкой. Он поднимал меня на руки, чтобы я мыл окна щёткой. Когда он в первый раз оставил меня одного в магазине, чтобы я сам за всем присматривал, мне было четырнадцать. После строгой лекции о том, что не стоит валять дурака и угощать друзей газировкой бесплатно, он грубо погладил меня по волосам и сказал, как он мной гордится. — С сегодняшнего дня, — завил отец своим глубоким голосом, — ты официально мой партнёр, понял? С этого дня всё держится на нас двоих, Бенджи. Как думаешь, справишься? — Он протянул мне ладонь для рукопожатия, ожидая. Я был в восторге. Переполнен эмоциями. Я был растроган настолько, что казалось, стоит мне открыть рот, как я разревусь, и мой голос сорвётся. Но Здоровяк Эдди говорил, что я мужчина. Настоящие мужчины так не делают. Поэтому я просто хмыкнул, кивнув головой раз, два. Я протянул руку и пожал ему ладонь. Его хватка была крепкой, а ладонь тёплой. На следующий день он попросил старого мистера Перкинса (единственного юриста в радиусе пятидесяти миль) оформить всё документально. Я тогда не знал, что он внёс ещё одно изменение на случай, если с ним что-то произойдёт. В этом случае заправка переходила ко мне. Так в итоге и случилось. И мама это знала. — Это моя заправка, — напомнил я. — Я твоя мать, — огрызнулась она, и спор закончился. Я проучился три месяца в Юджине, в Университете Орегона, прежде чем вернулся домой. Я не разговаривал с матерью всё время, пока жил там. Я учился. Гулял. Спал с кем хотел. Сдавал экзамены, читал книги, шлялся по ночам до самого рассвета. Когда посчитал, что время прошло и я доказал своё, я собрал вещи, попрощался с парочкой заведённых мной друзей и вернулся в Розленд. Она не удивилась, когда я показался на пороге со скрещенными на груди руками. Трио подскочили ко мне, визжа, засыпая лёгкими поцелуями; их смешанный аромат был таким до боли домашним, что я моргнул, пытаясь унять подступающее к глазам жжение. Мама мгновение смотрела на меня со своего места у кухонной раковины, пока Трио отступали назад, выжидая, что будет дальше. — Попробовал? — наконец поинтересовалась она. — И? — Не сработало. — Нет? — Нет. Она поджала губы. — Полагаю, ты захочешь остаться в Малом Доме? «Нет. Я не уверен, что выдержу там». Малый Дом построил отец. Сначала он думал, что это будет мастерская — гараж, где он сможет заниматься своими делами. Но как только начал строить, понял, что это будет нечто большее. Расположенный чуть ниже по улице от Большого Дома, он стал его делом жизни. Но поскольку жизнь не останавливается лишь из-за того, что он нашёл то, чем любил заниматься, ему потребовалось шесть лет, чтобы всё достроить. Отец положил там паркет и покрыл его лаком, стены покрасил белой и голубой краской. Провёл электричество и водопровод. Когда дом был закончен, он состоял из двух спален, одной ванной. И кабинета. Домик получился маленький. И потом он тоже перешёл ко мне. Когда отца не стало. — Он как малая копия нашего дома, — заметил я, когда отец закончил строительство. — О, вот как? — улыбнулся он мне. Он потянулся и схватил меня, заключая в «удушающий приём» и потирая кулаком мою голову. — Малый дом, да? — Размер не важен, — удалось выдавить мне сквозь смех. Тут уж он не выдержал и расхохотался, а когда наконец отсмеялся и вытер выступившие слёзы, нарёк свою постройку «Малым Домом». Я указал на Трио, не уверенный, чего они хотят. Мэри и Кристи оставались там с самого своего приезда. А я не мог найти слов, чтобы сказать: «Нет, нет, мне не нужен Малый Дом. Я не могу там оставаться. Я не могу там жить. Я не хочу там жить». Мать покачала головой. — Они могут оставаться здесь со мной. Я возразил: — Здесь не хватит места для всех вас. Логичнее, если я вернусь в свою комнату. Они могут продолжать жить в Малом Доме. — Бенджи, это нормально, если… — начала Кристи, но остановилась, когда мама подняла руку, прося её молчать. — Он твой, — отрезала мама твёрдым голосом. — Здоровяк Эдди построил его для тебя. Ты достаточно взрослый, чтобы рисковать своим будущим, так что ты примешь этот дом и будешь жить в нём. Убирайся там, следи за ним. Плати за коммунальные услуги. Ну раз тебе так не терпится стать взрослым — хорошо. Тогда веди себя как взрослый. Этого ты хочешь? Отлично. Вперёд. Поступай как знаешь. Трио попытались незаметно выскользнуть из комнаты, но Нина, в своём обычном неуклюжем стиле, врезалась в дверь, та распахнулась настежь и ударилась о кухонный стул, который опрокинулся и покатился по плитке. Я не сводил глаз с матери, а она не сводила с меня. — Простите, — поспешно выпалила Нина. — Боже, Нина! — фыркнула Мэри. — Ну вот, сорвался наш тихий уход. Мы же как раз хотели, чтобы всё не выглядело ещё более неловко, чем уже есть сейчас! — Серьёзно, — присоединилась Кристина. — Ты обязательно должна врезаться во всё подряд? — Я не заметила! — Никогда не замечаешь, — журила её Мэри, их голоса стихали по мере ухода. Я ждал. Лола Грин первой оторвала взгляд, подошла к кухонному острову и открыла ящик со всякой мелочёвкой. Начала рыться в нём, нахмурив брови. Вздохнула, когда нашла нужное, положила на столешницу перед собой и снова отошла. Она ждала. Серебряный ключ, отразив солнечный луч, падающий из окна, на миг ослепил меня бликом, и я вдруг ощутил, словно отец стоит рядом со мной. Я мог слышать, как он хихикает, готовясь вот-вот разразиться хохотом. В этом ключе, в этом крошечном ключике, который был предназначен для меня, отражалось всё, что было связано с ним. «Малый дом, да?» Да. Я вздохнул и приблизился, чтобы положить ключ в руку. На мгновение ощутил тепло, вспышку жара. Я потряс головой. «Просто пересидел на солнце», — успокоил я себя. Я не знал, что ещё сказать, и остались ли вообще хоть какие-то слова, способные всё исправить. Я повернулся, чтобы уйти, когда она схватила меня за запястье, её прикосновение была нежным, но твёрдым. Настойчивым. Я не проронил ни слова. Наконец она произнесла: — Рада снова тебя видеть. Я вздохнул с облегчением: — Да? — Да. — Я скучал, — признался я. — Я скучал по всему в этом месте. Она провела рукой по тыльной стороне моей ладони: — Я люблю тебя. Ты же знаешь? — Знаю. — Мне жаль, что ты вернулся. — Знаю. — Ты слишком хорош для этого места. Я покачал головой. — Это мой дом. Ты — мой дом. Этого всегда будет достаточно. — Ты никогда не должен довольствоваться одним лишь достаточно. — Я не хочу ничего больше. — Посмотри на меня, — прошептала она. Я посмотрел. Пришлось. Я не мог отказать. Её хватка на моей руке усилилась, когда я снова посмотрел ей в глаза, и, пока она изучала моё лицо, я понял: даже за эти три месяца, за столь ничтожный срок, она успела состариться. Искра пропала из её глаз. Морщины вокруг рта углубились. Волосы, спадающие на её плечи, потускнели. Она скорбела, как и я. И тут я осознал: да, она правда хотела, чтобы я выбился в люди подальше отсюда, и да, она искренне желала, чтобы я стал тем, кем мои родители не были. Но настоящая причина, по которой она меня отослала, была в том, что ей самой требовалось пространство для горя. На мгновение в её глазах мелькнула тень, но тут же исчезла. Она судорожно вздохнула, выдав хриплый смешок. — Что? — тихо спросил я её. — Я вижу его в тебе, — сказала она дрожащим голосом. — Боже, эти глаза… Я не смог сдержаться и заключил в объятия её — эту крошечную женщину, ставшую тенью себя прежней. Она напряглась, ошеломлённая моей дерзостью. Поначалу я чувствовал неловкость, но потом словно ощутил, как она разламывается изнутри, и она навалилась на меня, дрожа и вцепившись руками в мою спину. Дёргая, царапаясь. Я держал её прижатой к себе ещё некоторое время.***
Чуть позже я остановился перед Малым Домом, заглушив двигатель пикапа. А потом сидел, пялясь на дом неизвестное количество времени, пытаясь заставить себя войти, убеждая себя, что прошло уже достаточно времени, что Здоровяк Эдди больше не имеет отношения к Малому Дому, что он больше не пронизывает каждый его уголок, каждую щель и сантиметр строения, которое сам же воздвиг. Я твердил себе, что уже всё пережил и пошёл дальше. У меня было на это три месяца в Юджине, во время которых я пустился во все тяжкие: пил до отключки, насколько только выдерживал организм, и шатался по городу вместо того, чтобы ходить на занятия. Мне не хватило духу признаться матери, что спустя всего три месяца меня уже фактически вышвыривали из Орегонского университета. Я не мог рассказать ей об отвратительной квартире за пределами кампуса, в которую переехал. И уж тем более о безымянных мужчинах, которых я притаскивал к себе в постель почти каждую ночь, — больше в поисках человеческого прикосновения, чем секса. Я не стал бы рассказывать, что в здравом уме меня держало только это — мягкий след языка у основания моего позвоночника, учащённое дыхание у уха, пока кто-то толкался в меня, нависнув над моим телом. Я не мог признаться ей, до какой степени был одержим той аварией. Я не мог сказать, что звонил Ширли, которая работала диспетчером в департаменте шерифа. Мы учились вместе, и она мне сочувствовала. Я получил копию полицейского отчёта, но его содержание не поведало мне ничего сверх того, что я уже знал. У Ширли даже получилось достать для меня фотографии с места происшествия: на них пикап отца торчал вверх колёсами в реке у отметки в семьдесят семь миль, виднелись следы его шин на дороге и гравии, а также поцарапанный валун на краю реки, пробивший левое переднее колесо пикапа, сломавший ось и заставивший автомобиль перевернуться. На снимке можно было разглядеть ещё один след шин на дороге, однако в отчёте отмечалось, что никаких других обломков на месте не было обнаружено. Река, разумеется, смыла бы всякий след от чужой краски, пока пикап оставался под водой вверх дном, с задней частью, торчащей под углом над поверхностью. Я прочитал свои собственные показания, а также показания моей матери: мы оба утверждали, что у Здоровяка Эдди не было врагов, что все едва ли не были готовы боготворить землю, по которой он ходил. Я не помню свой разговор с полицией, но я видел гнев в своих словах, чувствовал горечь утраты и отрицание. Но больше всего меня заинтересовало заключение коронера. В нём говорилось, что у моего отца от удара были сломаны ключица и рёбра, одно из которых пронзило его правое лёгкое. У него была ссадина селезёнки, десятисантиметровая рваная рана на правом предплечье. Ещё одна, меньшая рваная рана на лбу. Перелом кости левой лодыжки. Ничего из этого не представляло угрозы для жизни. В организме отца не обнаружено ни наркотиков, ни алкоголя. Его сердце, по словам коронера, было немного увеличено, но в остальном на момент смерти он был здоровым сорокасемилетним мужчиной. Причина смерти: асфиксия вследствие удушья, вызванного попаданием воды в лёгкие и нарушением усвоения кислорода, что привело к гипоксии головного мозга. Это, своего рода, замысловатый способ сказать, что мой отец был жив, когда его пикап перевернулся в Ампкву. Нам сказали, что, скорее всего, он был без сознания, когда уровень воды в кабине автомобиля начал подниматься. Это могло произойти быстро, утверждали они. Он бы ничего не почувствовал, заверяли они. Его убила не та авария, а река. Мой отец утонул. Чем дольше я смотрел, тем больше уверялся, что отец не был без сознания, когда холодная вода заполнила его нос и рот. Его лёгкие. Эта мысль стала навязчивой. Полицейское расследование пришло к заключению, что это была авария с участием одного автомобиля. Не имелось никаких доказательств участия другой машины. Чёрные следы заноса на дороге были частично смыты дождём, который начался вскоре после происшествия. Учитывая количество воды в лёгких моего отца, коронер предположил, что он пробыл в воде от четырёх до шести часов, прежде чем его обнаружил водитель, случайно кинувший взгляд на реку, проезжая мимо. Может быть, в тот день он уснул за рулём, предполагали они. В конце концов, он встал в четыре утра, чтобы отправиться в Портленд на встречу с друзьями. Может быть, он отвлёкся, говорили они. Может быть, он резко свернул, чтобы избежать столкновения с оленем. Не исключено, что причина крылась в погоде, с учётом того, какой ливень разыгрался в тот день. Все были удивлены, что не начался потоп. Люди были уверены, что всё к нему близилось. В городе объявили о введении плана на случай чрезвычайной ситуации. Были подготовлены мешки с песком. В поместье Шринер организовали убежище на случай, если людям понадобится спасаться от поднимающейся воды. Конечно, ничего этого не случилось. Река никого и ничего не затопила. Кроме моего отца. Существовало столько возможных объяснений произошедшему, твердили они. Возможно, мы никогда не узнаем правду, говорили они. Но признаков чьего‑то злого умысла не видно, добавляли они. Не было никаких доказательств, которые это подтверждали. Все любили Здоровяка Эдди. Я не сообщил матери, что считаю это ложью. Я крепко сжимал руль, уставившись на Малый Дом. «Его нет, — повторял я себе. — Он погиб. Здесь его больше нет. У него больше нет повода здесь оставаться. Он исчез». Я открыл дверь, схватил сумку с пассажирского сидения рядом. Закрыл дверцу «Форда» и, сжав в руке серебряный ключ, заставил себя идти, с тяжестью переставляя одну ногу за другой. Я не обращал внимания на дрожь в руке, когда вставлял ключ в замок. И впервые после смерти Здоровяка Эдди я открыл дверь Малого Дома и вошёл внутрь. Я понял, что задерживал дыхание, лишь когда почувствовал, что не дышу. Я медленно выдохнул и потянулся, чтобы щёлкнуть выключателем. Над головой вспыхнули лампочки. Прихожая передо мной залилась светом. Слева от меня была гостиная. Справа — кухня. Прямо — коридор, ведущий к спальням. Я выжидал. Прислушивался. Ничего, кроме обычного поскрипывания Малого Дома. Было больно находиться там, да. Больно, потому что я мог посмотреть на стены и назвать точную дату их возведения. Больно, потому что я мог бы поднять глаза, увидеть над головой открытые балки и рассказать, как держал отцу лестницу, пока он трудился с молотком. Я мог бы рассказать тебе обо всём, что связано с Малым Домом — домом, который построил мой отец. Сердце колотилось в груди. Я повесил ключ на крючок. Закрыл дверь. Поставил сумку. Сделал шаг вперёд. И рука, которой не было, коснулась моего плеча. Я закрыл глаза, дрожа. «Нет, — думал я. — Его нет. Он не настоящий. Это не реально. Здоровяк Эдди умер, и это теперь мой дом. Малый Дом принадлежит мне, и о Боже мой, кто-то дышит на меня…» Я резко обернулся. На мгновение, я мог бы поклясться, что увидел вспышку синего цвета, глубокую и тёмную. Но я моргнул, и она исчезла, так что я уже не знал, не привиделось ли мне всё. Я снова моргнул, захлёбываясь прерывистым дыханием. Позади меня никого не было. Дверь был закрыта. Я подумывал о том, чтобы открыть её, побежать в Большой Дом и съёжиться на своей старой кровати, натянуть одеяло на голову и ждать рассвета, ждать, когда всё обретёт смысл, когда мир снова станет ярче и сбросит дымку, в которую он погрузился. Но каким-то чудом мне удалось остаться. — Я почувствовал… — произнёс я вслух, не зная, к кому обращаюсь. Лицо вспыхнуло, я тряхнул головой. — Забудь, — пробормотал я. — Я… заперт с призраком — …дома. И это всё, что важно. Я дома. Малый Дом вздохнул, ответив только жалобным поскрипыванием досок.***
Задние фары шерифа Григгса померкли в темноте позади меня. «Это был несчастный случай. Вот и всё». «Допустим, — думаю я. — Почему бы и нет? Все считают, что это был несчастный случай. Местные копы. Патруль штата. Весь город. Трио. Даже…» Даже мама. Мне кажется, для неё легче поверить в то, что это случайность, что за смертью Здоровяка Эдди ничего больше не скрывается. Может быть, это то, что ей нужно, чтобы двигаться дальше. Может быть, это то, что ей нужно, чтобы спокойно засыпать по ночам. Может быть, для неё это единственный способ остаться в здравом рассудке. Я бы солгал, если бы сказал, что это не заставляет меня задумываться, не любил ли я отца больше, чем она. Шериф Григгс не возвращается, поэтому я завожу синий «Форд» и выезжаю обратно на дорогу, направляясь домой. Пикап теперь кажется опустевшим, как будто то, что находилось (или не находилось) рядом со мной, ушло. Я подумываю остановиться у семьдесят седьмой мили. Но я был там вчера, и мне нужно попытаться держаться от всего этого подальше. Становится слишком тяжело снова видеть это место. Оно снова начинает преследовать меня во снах: всплеск реки, а затем стоп-огни, указывающие на серое небо, пока вокруг хлещет ливень и вспыхивает яркая синяя молния. Издали доносится трепет гигантских крыльев какой‑то скрытой от меня птицы. На моём плече всегда лежит чья-то рука. Сцена и звуки, открывшиеся передо мной, наполняют меня ужасом, и я разеваю рот в безмолвном крике, но рука крепко держит меня. Здесь, у реки, я нахожу упокоение. И всё же я просыпаюсь в поту, с придушённым звуком, тающим на губах, пока рёв реки медленно стихает в ушах. Нет. Сегодня мне нужно держаться подальше от семьдесятой седьмой мили. Уже и так поздно, особенно после того, как «офицер Добрячок» меня тормознул. Даже спустя все эти годы, я не могу понять, что именно меня беспокоит в Григгсе. Он и Здоровяк Эдди учились вместе, можно сказать, были приятелями вместе с моей мамой и Трио; между ними всеми было не больше четырёх лет разницы. Но после школы каждый пошёл своим путём, и когда все вернулись в Розленд после колледжа, всё стало иначе. Папа женился на маме. Трио поселилось в Сифэре, на побережье. «Люди взрослеют и расходятся», — ответил как-то Здоровяк Эдди, когда я спросил. Наверное, это правда. Ни один из моих друзей, которых и так было мало, не остался в Розленде после того, как мы окончили среднюю школу Ампква в Уилбуре. Все они мечтали уехать отсюда в далёкие мифические места, вроде Калифорнии или Нью-Йорка. Я делал вид, что игнорирую взгляды, когда бормотал, что мне и здесь вполне хорошо. Мир слишком велик для таких, как я. Я боюсь потеряться. По крайней мере здесь, в Розленде, я знаю, где я нахожусь. Люди знают, кто я. Этого достаточно. Если бы вы спросили меня, скрываю ли я что-то ещё за своей злостью, не похоронил ли что-то ещё в глубине моей скорби, я бы озадаченно на вас посмотрел, не понимая, что вы имеете в виду. Внутри меня нет ничего, кроме скорби. Кроме злости. Но это укрытие, убежище, которое я возвёл вокруг себя, чтобы защититься, чтобы направить свои мысли и силы в сторону от неизбежной правды. Я не стесняюсь признать, что Здоровяк Эдди был моим лучшим другом. Большинство сыновей и дочерей, наверное, содрогнулись бы от мысли говорить это вслух, и, возможно, они правы. Но я не нормальный. Никогда таким не был. Я был задротом. Ботаником. Чудаком. У меня были друзья, конечно, но ни с кем из них я не был близок. Ни с кем, как с моим отцом. Ни одному из друзей я не мог бы рассказать всё, даже величайшую тайну, которую носил в себе месяцами, прежде чем наконец не сломался и не рассказал отцу в конце строительства Малого Дома. Под конец его жизни. Даже этого я не мог от него скрыть.***
— Выкладывай уже! — прорычал он мне, когда я передал ему гвоздь не того размера. — Что? — спросил я, широко распахнув глаза. — То, что гложет тебя на протяжении уже нескольких недель, Бенджи, — сказал Здоровяк Эдди, выпрямляясь во весь рост. Для большинства он мог бы показаться устрашающим, но обычно не для меня (он ведь мой папа), вот только сейчас я не мог поднять на него взгляд. — Ох, — выдохнул я, переминаясь с ноги на ногу. — Это. Он положил большую руку мне на голову и взъерошил волосы, затем скользнул ладонью к подбородку, аккуратно поднимая его, чтобы мой взгляд встретился с его. — Что делают мужчины, когда им нужно обсудить важные дела?***
— Смотрят друг другу в глаза, — еле слышно шепчу я, сворачивая на подъездную дорожку к дому, почти добравшись и потерявшись в воспоминаниях. — Они смотрят друг другу в глаза, потому что это проявление уважения. Я едва замечаю синюю вспышку, которая мелькает где-то справа от меня в темноте.***
— Верно, — согласился отец, отпуская мой подбородок, а затем кладя руку мне на плечо и мягко его сжимая. — И я уважаю тебя, а ты уважаешь меня, верно? — Верно, — сказал я, не отводя от него взгляда. — Ну так что происходит, сын? Ты обычно ничего не держишь от меня в секрете так долго. — Я боюсь. Его глаза расширились. — Меня? Я помотал головой. Потом пожал плечами. Я сам не знал, что из этого было правдой. — Бенджи, что, черт возьми, могло заставить тебя бояться меня? — Не знаю, — выговорил я, мой голос дрожал. Но всё же я не мог отвести взгляд. — Ты нарушил закон? — Нет, сэр. — Ты причинил кому-то боль? — Нет, сэр. — Ты причинил боль себе? — Нет, сэр. — Тогда почему ты дрожишь? Его силуэт стал размытым, пока глаза жгло всё сильнее. — Потому что я боюсь, что ты больше не сможешь смотреть мне в глаза. Что перестанешь меня уважать Он приблизился, так что наши лица оказались в нескольких дюймах друг от друга. Он изучал меня, а я ему это позволял. — Я всегда буду смотреть тебе в глаза, — наконец вымолвил он. — Я растил тебя честным и добрым. Я растил тебя смелым и сильным. Если ты станешь тем мужчиной, каким я тебя вижу, мы с тобой всегда будем смотреть друг другу в глаза. Понимаешь? Я кивнул, потому что понимал. — Сделай глубокий вдох, — велел он, всё ещё держа руку на моём плече. Я вдохнул. — Выдохни, — сказал он. Я выдохнул. — Теперь рассказывай. — Я думаю, что я могу быть… ну, знаешь… геем. Или вроде того. Он склонил голову набок и сощурил глаза, что при обычных обстоятельствах выглядело бы забавно. Но сейчас было не до смеха. Я не мог дышать. Он усилил хватку на моём плече. Его ноздри раздулись. Он опустил руку и выпрямился, продолжая смотреть мне в глаза. Я тоже не отрывал от него взгляда. — Ты думаешь? — спросил он, скрестив руки на груди. Я помотал головой. Я знал, чего он добивался. — Я знаю, — заявил я. Он кивнул. А потом, к моему полному удивлению, рассмеялся. — Господи Боже, малец! Какого чёрта ты меня так пугаешь! Моё сердце упало. «Он мне не верит», — пронеслось у меня в голове. Это ранило сильнее любой ярости с его стороны. — Я думал, что ты собираешься сказать мне что-то реально ужасное! — он хохотал ещё сильнее, хлопая рукой по бедру. Он снова поймал мой взгляд, и что-то промелькнуло между нами: он, должно быть, почувствовал мой страх, мою боль. Его хохот постепенно стих до редких смешков, он смахнул слёзы с глаз и снова наклонился ко мне, возвращая свою ладонь на моё плечо. — Ты уверен? — задал он вопрос с мягкой улыбкой на губах. Я кивнул, чувствуя, как по щекам бегут слёзы. — Бенджи, ты меня знаешь? — Сэр? — Ты знаешь, кто я? — Ты Здоровяк Эдди, — произнёс я. — И?***
— Ты мой отец, — говорю я в кабине синего «Форда», подъезжая к Большому Дому. Я блуждаю в прошлых годах, и кажется, что отец рядом со мной.***
Здоровяк Эдди кивнул. — Чёрт возьми, ты прав, я твой отец. Так что ты уже должен знать, мне абсолютно срать, гей ты, натурал или один из тех трансгендеров, которые любят надевать мини-юбки и притворяться, что у них есть вагина. У меня аж глаза вылезли из орбит. — Ты мой сын, — продолжил отец, игнорируя мой яркий румянец. — Единственный, кого Бог счёл достойным мне дать. Главное, чтобы ты вырос хорошим человеком, остальное не имеет значения. Понятно? Я кивнул. — Понятно? — спросил он вновь. — Да, сэр, — прошептал я. Я думал, что на этом всё, думал, что разговор закончен. Но затем Здоровяк Эдди встал и притянул меня к себе. Я обнял его, и он похлопал меня по спине. — Папа? — наконец позвал я. — Да? — Ты правда не злишься? — Правда. — Хорошо. Мы стояли ещё немного, наблюдая, как листья падают с дерева перед Малым Домом. Моё дыхание выровнялось, глаза высохли, сердце перестало пропускать миллион ударов в секунду. Я тогда не знал, что менее чем через год буду стоять под серым небом, наблюдая, как отца опускают в землю, а каменный ангел станет его единственным хранителем. Если бы я знал… ну, я не знаю, что бы это изменило. Наверное, я бы обнимал его чуть дольше. И я уверен, что сделал бы всё возможное, чтобы самому встать на пути надвигающейся Смерти, лишь бы она не забрала моего отца. Я понял, что время — это река. Она всегда движется вперёд. Но для людей вроде меня, переживших любовь и утрату, река — это враг, с которым мы ведём бой. Мы плывём против течения, пытаясь вернуться к тому, какими были когда‑то, цепляясь хоть за что‑нибудь, лишь бы нас не унесло. Это изнуряет, и в конце концов мы устаём. Но всё равно продолжаем бороться. Я не могу позволить ему войти в эту реку, чтобы её течение унесло его прочь. Я не могу его отпустить. Я, наконец, успокоился настолько, чтобы опустить руки, но мы стояли рядом ещё немного, его рука лежала на моих плечах. В конце концов мы вернулись к работе над Малым Домом.***
Я подъезжаю к Большому Дому, и там, как всегда, меня ждёт Нина. Она сидит на ступенях крыльца, фары пикапа освещают её обеспокоенное лицо. Я останавливаюсь, пытаясь не обращать внимания на синюю вспышку, которая мелькает на периферии моего зрения. Это происходит всё чаще и чаще, и я задаюсь вопросом, не стоит ли начать волноваться. По закону подлости, это окажется не призрак, в которого я не верю, а злокачественная опухоль мозга, давящая на мою затылочную долю. Эх. Наверное, лечить её уже слишком поздно. Я останавливаю пикап перед ней, и она вприпрыжку сбегает по оставшимся ступенькам, сандалии звонко шлёпают её по пяткам. — Ты опоздал, — отчитывает меня Нина, когда я распахиваю дверь «Форда», её милое личико с морщинками никак не вяжется с её диагнозом. Я часто думаю, испытывала ли Мэри когда-нибудь чувство вины из-за того, что не родилась с синдромом Дауна, как её сестра-близнец. Нина и Мэри — разнояйцевые близнецы, поэтому у Нины синдром Дауна, а у Мэри — нет. — Ты опоздал, — упрекает она снова, легонько тыча меня в грудь. — Почему ты опоздал? Я ждала. Я вздыхаю. — Меня тормознули, — бормочу я, не успев подумать, прежде чем сказать. Её глаза округляются, и она прикрывает рот ладонями, поэтому её слова звучат глухо, когда она ужасается: — О, нет! Тебе выписали штраф? Ты попал в неприятности? Тебя арестовали? — Её начинает охватывать тревога: грудь слегка вздымается, вдохи становятся резкими. Я протягиваю руки и убираю её ладони с лица. Слёзы уже блестят на её щеках. Я нежно глажу большими пальцами её ладони — это единственное, что успокаивает Нину, когда она расстроена. — Всё в порядке, — мягко сообщаю я. — Ничего страшного. Шериф Григгс просто хотел поболтать. Она удивляет меня, когда высовывает язык и издаёт пукающий звук. — Мне не нравится этот человек, — огрызается она. — Он никогда не был ко мне добр, когда мы были детьми. Я улыбаюсь. — Можно тебе кое в чём признаться? — спрашиваю я. Она энергично кивает, позабыв о слезах, сжимает мою руку и притягивает меня к себе, чтобы я прошептал ей на ухо. Она пахнет клубничным шампунем. Я чмокаю её в голову, прежде чем шепчу: — Мне он тоже не нравится. Нина поворачивается ко мне, всматриваясь в мои глаза, чтобы убедиться, что я её не обманываю. Я показываю ей свою искренность лёгкой улыбкой, и она хихикает, снова поднося руку ко рту. — Он плохой человек, — фыркает она сквозь смех. — Плохой, плохой человек! — Плохой человек, — соглашаюсь я. Я собираюсь спросить, как прошёл её день, когда она вдруг перестаёт смеяться и смотрит поверх моей головы, широко распахнув глаза. Я оборачиваюсья, но там ничего нет. — Что такое? — интересуюсь я, возвращая свой взгляд на неё. — Вау, — произносит она с восхищением. — Сегодня прямо ослепительно. — Звёзды? — О, нет, — отвечает она, прекрасная улыбка распускается на её лице. — Луна? — При всём моём уважении к луне, — выдаёт она, — нет. Что ты сделал сегодня? — Я был на работе, Нина. Ты же знаешь. На заправке. Она качает головой. — Нет, Бенджи. Что ты сделал? — Я… я не понимаю, что ты имеешь в виду, Нина. — Мурашки бегут по моим рукам. — Нина? — О, Бенджи, — шепчет она с благоговением, её глаза сверкают в лунном свете, пока она смотрит куда-то в пространство поверх моей головы. Ветер усиливается, шурша кроной деревьев. — Что ты видишь? — Синий, — говорит она. — Так много синего. — Она вздыхает. — Он был вокруг тебя уже давно, но теперь он такой ярко синий. Ты что-то сделал. Поэтому я и жду, понимаешь? — Правда? — выдавливаю я. Моя тётя кидает на меня взгляд, затем снова смотрит вверх. — Да. Каждый вечер, когда ты возвращаешься домой, с тобой неизменно является немного синего. Иногда он едва заметен. Иногда он яркий. Но он всегда танцует, Бенджи. Всегда танцует за тобой. Я не уверена, если… — Она снова отвлекается. «Я не верю в это, — думаю я. — Это нереально. Тут ничего нет. Я ничего не вижу. Я ничего не чувствую». Но это ложь. То, во что я не верю, было со мной с того момента, как я вернулся в Малый Дом. Рука, которую я не чувствую на плече. Дыхание, которое я не ощущаю на шее. Вспышка синевы, которой нет. С тех самых пор, каждую ночь, когда я возвращаюсь домой, она сидит на крыльце, сложив руки на коленях, и ждёт меня. Она всегда рада, когда я подъезжаю на «Форде», хлопает в ладоши и смеётся. Я всегда думал, что это из-за меня, что ей просто приятно меня видеть. И хоть это, вероятно, играет свою роль, похоже, для неё важно нечто большее. «Это нереально. Это не может быть реальным. Реальность — это не вспышки синего или бесплотные руки. Реальность — это не чувство, что кто-то всегда рядом, что я никогда не один. Реальность — это не…» Я останавливаюсь, обрывая свои мысли. Нина хихикает и хлопает в ладоши. — Что бы ты ни сделал, — решает она, — это что-то невероятное. Я никогда не видела его таким ослепительно ярким. — Нина? — хриплю я. — Бенджи? Я не могу спросить. Горло не слушается. Она ждёт. «Я должен знать. Я не могу не знать». — Это он? Это… — Я не могу подобрать слова, чтобы закончить. Она кажется удивлённой, когда встречает мой взгляд. Нина делает шаг ко мне и тянется вверх, обхватывая моё лицо ладонями — мягкими и прохладными на фоне моих раскалённых щёк. Я смотрю в её широко раскрытые глаза и убеждаю себя, что эти вспышки света, отражающиеся в них, не существуют, что мне всё это только мерещится. Я просто устал. Погряз в грусти. Я чертовски одинок и придумываю то, чего нет. Вижу то, чего нет. Я теряю чёртов рассудок… — Здоровяк Эдди любит тебя, — произносит Нина, проводя большими пальцами по моим щекам. — Иногда я думаю, что он ближе, чем ты можешь представить. Но это? Это синий, Бенджи. Он иной. — Я не понимаю. Её брови хмурятся. Затем: — Секрет? Секрет? Та дурашливая игра в клятву, которой мы забавлялись в детстве? Это слово я не слышал от неё много лет, и теперь, услышав его, я будто теряю равновесие. Она сжимает и разжимает пальцы на моей коже. — Секрет? — настаивает она. Я киваю. — Поклянёшься жизнью? — Да чтоб я умер в тот же час, — говорю я, чертя пальцем крест на груди. — И тысячу иголок тебе в глаз, — торжественно заканчивает она. Нина тянет моё лицо к себе до тех пор, пока её губы чуть ли не касаются моего уха. Я вздрагиваю от её дыхания. Наконец, она издаёт: — Синий следует за тобой, потому что волнуется. Синий танцует, чтобы ты заметил. Синий мигает, чтобы ты улыбнулся. — Волнуется? О чём? — Не то, чтобы я верю хоть единому её слову. Это смешно. Я не должен подпитывать её фантазии. Она, очевидно, вводит себя в заблуждение, думая… — О тебе, Бенджи. Он волнуется из-за реки. Ты тонешь. Я резко выдёргиваю голову из её рук, и мгновение она продолжает держать их вытянутыми перед собой, будто предлагая себя тому, что может видеть только она. Я отступаю на шаг назад, потому что она слишком близко, и я всё ещё ощущаю её дыхание на коже. Нина опускает руки и открывает глаза — эти окаянные и умные глаза. Она родилась с синдромом Дауна, да, но она попала в редкую подгруппу, к которой относятся немногие с этим отклонением: мозаицизм. Когда она находилась в утробе, часть клеток эмбриона сумела восстановить нормальную хромосомную структуру. То есть, хотя у неё есть синдром Дауна, её интеллект выше среднего среди таких же людей. Я привык к её прозорливости, зная, что она умнее, чем большинство думает. Но это? — Что ты сделал? — повторяет она вопрос, но в этот раз будто обращаясь к самой себе. — Что изменилось? Почему сегодня? Почему сейчас и… — Она резко останавливается, делая отрывистый вдох. Медленно поднимает глаза, проходя по моему лицу и снова смотрит поверх моей головы. Молчит. Затем: — Понятно. — Пауза. — И ты правда на это пойдёшь? Ради него? Ох. О. Да. Такой одинокий. Как ты? Как… ты. Я завороженно наблюдаю, не в силах отвести взгляд. Слеза соскальзывает из уголка её левого глаза и скатывается по щеке. Я поднимаю руку и вытираю влажную дорожку, Нина снова обращает на меня внимание, будто разговор, проходивший у неё в голове, завершён. Или, по крайней мере, приостановлен. Она хватает мою руку и интересуется: — Ты видишь это, не так ли? Я качаю головой, прежде чем успеваю остановиться. — Нина, я не знаю, о чём ты говоришь. Это всё не реально. Нет синего. Нет света. Твой разум просто играет с тобой злую шутку. «Потому что это то, во что я должен верить. Пожалуйста, поверь в это тоже». Она смотрит на меня с пониманием. — Там ничего нет, — повторяю я, стараясь держать голос ровным. — Там ничего нет. Ты это знаешь. Ты выше этого. Ты умнее этого. — Очевидно, умнее из нас двоих, — парирует она. Я вздыхаю. — Нина… — Бенджи, он рядом, как бы ты ни пытался это отрицать. Раскрой глаза. — Мои глаза раскрыты уже много лет, — говорю я с горечью, не ожидая, что она поймёт. — Они раскрыты. Можешь поверить мне на слово. Вдруг Нина бросается ко мне, обвивает руками мои плечи и зарывается своим милым лицом мне в шею. Она начинает тихо плакать, и я держу её, пока она даёт волю слезам. Через некоторое время она смотрит на меня блестящими глазами и улыбается со слезами на глазах. — О, Бенджи, — вздыхает она. — Прости, что тебе так одиноко. Я не знала. Я не знала, что всё так плохо. Меня грозит охватить дрожь, но я отгоняю её. Я целую её в лоб. — Как я могу быть одинок, если у меня есть ты? — спрашиваю я. Нина смеётся и отстраняется, вытирая глаза. — Мне пора спать, — внезапно произносит она и разворачивается к Большому Дому. Я наблюдаю, как она доходит до крыльца, и уже собираюсь вернуться к пикапу, когда она зовёт меня по имени. — Скоро всё изменится, — заверяет она. — Совсем скоро, думаю, ты увидишь. По моей спине пробегают мурашки. — Что скоро, Нина? Что я увижу? Она улыбается, и её улыбка такая добрая. Она размышляет секунду, будто тщательно подбирает слова. Наконец она выбирает одно-единственное слово и произносит его вслух, после чего разворачивается, открывает дверь Большого Дома и закрывает её за собой, оставляя меня в темноте, где звуки сверчков и ветер в соснах меркнут, а это слово отдаётся во мне эхом и становится единственным, что я слышу. «Всё».***
Малый Дом пуст. Нина напугала меня больше, чем я готов признать, так что я перехожу из комнаты в комнату, включая свет и заглядывая под кровати и в шкафы. В комоды. Даже в ящики. Ничего. Здесь ничего нет. Никого. Малый Дом пуст. И в то же время — нет. Куда бы я ни пошёл, не могу отделаться от ощущения, что за спиной кто‑то есть, будто за мной следят. Я ловлю своё отражение в зеркале: кожа белее снега, глаза вытаращены, чёрные зрачки почти поглотили всю зелень. Я выгляжу отрешённо. Выгляжу так, будто не спал несколько дней. Недель. Я похож на безумца. Я похож на призрак. — Пусто, — бормочу я себе под нос. — Этот дом совершенно пуст. Я лгу самому себе. Не давая себе времени обдумать причину, я оставляю свет в коридоре включенным, а дверь спальни приоткрытой, чтобы маленькая полоска света падала на кровать. Я истощён. Моя голова опускается на подушку, и я думаю, что сразу же отключусь. Я хочу, чтобы этот день закончился. Проходит двадцать минут, а я всё ещё не сплю. Синий. Так много синего. Ты тонешь. В этой реке… Ты мой сын. Причина смерти: асфиксия вследствие удушья, вызванного попаданием воды… Это неправда! Он не может быть мертв! Он не исчез, вы ублю… Ты знаешь, кто я? Ты мой отец… Я вздыхаю и переворачиваюсь на бок, пытаясь выключить мозг. Открываю глаза. Река течёт прямо рядом с моей кроватью. Как только я её вижу, рёв воды обрушивается на меня, атакуя мои чувства. Волны разбиваются о камни, бурный поток подхватывает и тащит обломки вниз по течению. Мелкие брызги ударяют меня по лицу. Я сбрасываю с себя одеяло и ставлю ноги на пол. Под пальцами оказывается трава. Камни. Земля. Грязь. Я встаю. Малый Дом рушится вокруг меня со стоном, и вдруг я оказываюсь посреди раннего серого летнего утра, слабый свет пробивается сквозь сгущающиеся облака. Начинается дождь, крупные капли падают на мои плечи и голову. «Сон, — думаю я, высунув язык и ловя каплю дождя — чистую и свежую, без песка. — Это сон». Я поворачиваюсь к речному берегу. Моя кровать пропала. Насыпь тянется позади меня вверх крутым подъёмом, а на вершине, прямо над подъёмом, выднеется прямоугольный зелёный знак. Обозначение мили. Я вижу верх двух цифр — две горизонтальные линии. Семьдесят семь. — Бенджи, — раздаётся тихий голос, глубокий и грубый. Он должен был бы напугать меня, но не пугает. Я чувствую тепло. Жизнь. Голос заставляет меня ощущать себя живым. Более живым, чем я чувствовую себя за последние годы. Я оборачиваюсь, а там вспышка синего и мощный шум, похожий на трепет огромных крыльев. Я поднимаю взгляд, дождь бьёт в глаза. Ко мне медленно падает одно-единственное перо, длиной почти в фут. Я поднимаю руку перед собой, повернув ладонь к небу. Перо садится на неё, лаская пальцы. Оно глубокого тёмно-синего цвета, от вида которого у меня ломит кости. Оно мягкое, как шёлк. Я подношу его к носу и вдыхаю. Запах похож на окружающий меня дождь — влажный и дикий. Полный земли. Резкий. Сильный. — Бенджи, — зовёт меня другой голос, и тепло, что я чувствую, исчезает. Этот голос тёмный и сырой. Моё имя, произнесённое этим голосом, похоже на бульканье. Я сжимаю перо в руке и смотрю вверх. — Бенджи, — снова шепчет река. Я делаю шаг к ней, и перо в моей руке твердеет. А затем, над рёвом воды, над шумом дождя, над голосами, выкликивающими моё имя, раздаётся иной звук. Низкий, гортанный. Это ревёт мотор. Я слышу скрип тормозов, лязг металла. Я разворачиваюсь, ноги скользят по грязи и траве. Раздаётся ещё один грохот, и этот звук слышен громче всего, что меня окружает. Красный пикап перелетает через насыпь, в воздухе заваливаясь на левый бок, его мотор ревёт. Он приземляется в семи футах от меня на левые колёса, прежде чем рухнуть на все четыре. Но инерция слишком сильна, чтобы дать ему остановиться, и он отскакивает к реке. Большой валун лежит на берегу. Пикап начинает уходить вправо, будто пытаясь избежать удара, но цепляется за валун передним левым колесом. Слышен громкий треск, когда ось ломается. Автомобиль переворачивается и падает в реку, вода выплёскивается через берега. Шины продолжают вращаться ещё несколько секунд, пока не останавливаются, пикап лежит на спине, нос погружён в воду, хвост торчит под углом к серому небу, а стоп-сигналы ярко контрастируют с угасающим светом. Перо горит в моей руке. Не раздумывая, я бегу к реке. Я сигаю с берега, и ледяная вода, доходящая мне до колен, буквально впивается в кожу. Как только ступни касаются мягкого дна реки, ил поднимается вокруг лодыжек и тянет вниз. Я борюсь, с трудом вырываю левую ногу вверх, чувствуя боль, так как мышцы кричат от напряжения. Затем поднимаю правую. Но каждый раз, когда я снова опускаю ногу, ил обвивает меня. — Папа! — кричу я сквозь дождь. Мотор захлёбывается и глохнет. Пикап скользит в потоке воды и скребётся о камни. Звук заставляет меня сжать челюсть, уши закладывает. Я спотыкаюсь, когда нога застревает, и с шумом плюхаюсь лицом в воду, леденящий холод мгновенно немеет в теле и тут же прорывается ко мне в горло. Левой рукой я хватаюсь за речное дно, но и она увязает в иле. Я захлёбываюсь и начинаю задыхаться. Я заставляю глаза открыться, моргая, чтобы прогнать жжение, но ничего не вижу — вода течёт слишком быстро. Чем больше я борюсь, тем сильнее изматываюсь. Перед глазами начинают танцевать огни, когда вода всё больше проникает в лёгкие. Моя правая рука поднимается к лицу. Перо всё ещё там, в крепком захвате. Синие шёлковые пушинки медленно колышутся. «Ох, пожалуйста, — проносится у меня в мыслях. — Я тону. Ох, прошу. Кто-нибудь помогите». Большая рука сжимает моё плечо, хватка крепкая и жёсткая, и всё, что я вижу, — это синий, и всё, о чём я думаю, — это синий, и всё, что я слышу, — это синий. Моя голова вырывается на поверхность, вода хлещет во все стороны. Я извергаю из себя густую струю речной воды и начинаю судорожно хватать воздух. Открываю глаза, а небо вокруг заполнено перьями, все тёмные, все синие, все дождём сыпятся с небес. Рука соскальзывает с моего плеча и обвивает грудь, оттягивая меня назад, пока я не оказываюсь прижатым к чему-то большому и тёплому. Я опускаю взгляд на руку, обхватившую меня: крепкая, сильная, с лёгкой порослью рыжих волос, ведущей к огромной ладони. Этой единственной рукой меня легко вздёргивают вверх, прижимая к телу у меня за спиной, и тащат сквозь ливень синих перьев, которые продолжают падать. Я сопротивляюсь, но сила вокруг меня слишком велика, и я в последний раз успеваю мельком увидеть перевёрнутый в реке пикап, прежде чем моё зрение с обеих сторон закрывает движущаяся стена тёмно-синего, издающая шорох, который похож на ветер, шуршащий костями. Меня окутывает этот кокон, и я вдыхаю. «Земля», — думаю я. — Тебя здесь быть не должно, — шепчет голос у уха, рука крепче обхватывает меня. — Тебе здесь не место. Ты не готов пересечь реку. Ты утонешь. Я не могу этого допустить. — Пока он говорит, его губы скользят по моей шее, и я содрогаюсь, с моих волос срываются капли воды. — Но… Две створки кокона раскрываются передо мной, и как раз когда я осознаю, что они на самом деле такое, я вдруг вижу яркую синюю вспышку и устремляюсь вверх, к серым облакам, небо как будто прогибается вовнутрь, сходясь в точку, словно его тянет какая‑то сила по ту сторону. Я пролетаю через эту точку и чувствую резкое головокружение, когда мир переворачивается, и я падаю с потолка Малого Дома прямо на кровать, скрипящую под моим весом. Я сажусь, тяжело дыша, глаза широко раскрыты, сбрасываю с себя покрывало и прислоняюсь к изголовью. «Сон. Это был всего лишь сон». Моя кожа скользкая от пота, а не мокрая от речной воды. Мои ноги не покрыты илом. Я не был на грани утопления. Я не был свидетелем аварии отца. Меня не вытащили из воды и не завернули в кокон. И всё же, хотя я знаю это, понимаю всё это, и хоть я рациональный человек из обычного мира, где не происходит чудес, — при всём этом я не нахожу объяснения тому, что держу в правой руке. Большое перо, самого глубокого синего цвета. Не кокон. Нет. Крылья.
