оно прибыло из далёкого космоса!
9 января 2026 г., 10:00
Примечания:
Всем, кто помогает править мои очепятки через публичного бету, спасибо. Вы — золото;)
Поездка в Малый Дом проходит в тишине. Я даже не знаю, что бы сказал, если бы мог говорить. В голове роятся две мысли, каждая из которых сама по себе способна вызвать панику. Первая: если я сошёл с ума, то, похоже, я втянул в свой бред Нину, потому что она, кажется, видит те же странные вещи, что и я. Более того, похоже, она видит это (его?) дольше, чем я («Что ты сделал?»). Она не проявляла страха при виде очертаний крыльев, которые возникли у Каллиила, когда она его держала. Хотя, честно говоря, мне и самому непонятно, чего тут бояться, кроме самих очертаний крыльев.
Вторая мысль?
Вторая мысль — это то, что я пытаюсь оттолкнуть. Вторая мысль — то, на чём я не хочу концентрироваться, потому что она не имеет никакого смысла. Я даже не понимаю, почему она появилась в моей голове. Из всего, что произошло за последние двадцать четыре часа, почему я думаю именно об этом?
Вторая мысль: о том, какие чувства вызывало прикосновение его ладони к моей. Поглощённость. Защищённость.
Это мысль, которую я не хочу допускать. Я не могу её допустить. Я убеждаю себя, что это из-за того, что в моей жизни давно не было человеческого прикосновения. Я оправдываю себя тем, что объективно его ведь нельзя назвать непривлекательным (но стоит признать это, как меня передёргивает, и я мгновенно задвигаю мысль подальше). Я внушаю себе, что просто прошло много времени. Я говорю себе, что, может, пора съездить в Юджин. Розленд не слишком богат доступными мужчинами, хотя я бы и не стал искать, даже если бы они были. Есть слишком много других вещей, на которых нужно сосредоточиться.
И я даже не знаю, гей он или нет. Или человек ли вообще.
Как кстати, что я только что объявил всем, что он поживёт со мной.
— Малый Дом. — Каллиил улыбается, припарковывает «Форд» и глушит мотор. Кажется, он колеблется на мгновение, но затем протягивает мне ключи. — Ты разрешишь мне ещё поводить? — спрашивает он почти застенчиво. — Мне, кажется, нравится водить. Даже если ты заставляешь меня ехать слишком медленно. Какой смысл в шкале до семидесяти, если разогнаться до такой скорости всё равно нельзя? Это кажется нелепым.
Я забираю у него ключи.
— Посмотрим, — бурчу я, не уверенный, почему не говорю ему решительное «нет», почему не требую, чтобы он убрался к чёрту из моего пикапа и из моей жизни. Кажется, я не уверен практически во всём. Я снова прижимаюсь к пассажирской двери, стараясь создать как можно больше пространства между ним и мной. Ситуацию не улучшает и то, что мне приходится сжимать кулаки, лишь бы снова не взять его за руку. Не помогает и то, что в темноте, в папиной куртке, его силуэт кажется странно родным, почти сюрреалистичным. «Да уж, с отцовскими комплексами у меня полный порядок». Я трясу головой.
— Что? — интересуется он с любопытством.
— Ничего, — отвечаю я и тянусь к дверной ручке.
— Было бы гораздо проще, если бы я всё ещё мог читать твои мысли, — слышу я, как он ворчит.
Он следует за мной на крыльцо и в Малый Дом. Я вешаю ключ на крючок и включаю свет, затем держу дверь открытой, ожидая, пока он войдёт. Кажется, он колеблется на пороге, что, конечно, рождает самую странную мысль («Сначала их всегда нужно пригласить внутрь»), но затем он глубоко вдыхает и переступает порог, оглядывая всё вокруг. Он касается двери, проходя мимо, и позволяет пальцам скользить по дереву, исследуя все шероховатости и рисунки на кедре, который мой отец когда-то обработал и отшлифовал. Выражение лица у него при этом такое благоговейное, что мне приходится отвести взгляд, чтобы это всё не переросло в нечто-то большее.
Он закрывает дверь за собой, затем тут же снова открывает, раскачивает её из стороны в сторону, после чего окончательно закрывает и защёлкивает замок. Я начинаю идти по коридору, предполагая, что он последует за мной. Но он говорит низким, бархатным голосом, и я замираю, удерживая взгляд на полу.
— Знаешь, я был здесь, когда вы со Здоровяком Эдди закладывали фундамент этого дома.
Страх возвращается — ослепительно яркий.
— О? — удаётся выдавить мне.
— Да. В тот первый раз, когда он вонзил кирку в землю, чтобы разрыхлить почву. Ты сидел на переносном холодильнике немного поодаль. Он сказал, что тебе пока нельзя помогать, иначе твоя мать устроит ему взбучку, если увидит тебя с киркой. Он велел тебе не переживать, потому что работы будет много. Но ты всё равно помогал. Каждый раз, когда он останавливался, чтобы перевести дух, ты бросался к нему, чтобы подать воды из холодильника. Он улыбался тебе, ты улыбался ему в ответ, и так повторялось снова и снова.
Я вздрагиваю.
И тут рука опускается мне на плечо.
Дыхание касается затылка.
Я резко разворачиваюсь. На мгновение я уверен, что там меня ждёт вспышка синевы, но вижу только Каллиила, стоящего прямо передо мной, наши тела почти касаются. Он внимательно смотрит на меня с такой напряжённостью, что я не в силах её выдержать. Рука на моём плече, ощущение кого-то, кто всегда рядом, но недосягаем, которое я испытываю с тех пор, как вернулся в Малый Дом. То прикосновение, которое я игнорировал, считая его плодом своего воображения. То прикосновение, происходящее здесь, на заправке, в моей машине, в моей комнате.
Везде. Оно происходит везде и только тогда, когда мне это нужно.
Я отступаю на шаг назад, не в силах скрыть тревогу на лице. Каллиил видит это и кажется, будто собирается поднять руки и схватить меня, чтобы я не отстранялся, но, видимо, передумывает и опускает их вдоль тела. Я спотыкаюсь и падаю назад, врезаясь в стену и опираясь на неё, пытаясь удержаться на ногах. Он не двигается.
— Я не собираюсь тебе вредить, — наконец произносит он, звуча почти обиженно. — Зачем мне это?
— Я, чёрт возьми, не знаю, кто ты, — рявкаю я. — Мне плевать, что говорит Нина, что она видит или что видят другие. Я тебя не знаю.
— Но я знаю тебя, — просто парирует он. Он делает шаг ко мне.
— Нет, — судорожно выдыхаю я. — Стой там, где стоишь. Я хочу чёртовы ответы. Скажи мне правду.
Каллиил склоняет голову на бок и хмурится.
— Я уже сказал тебе, Бенджи. Почти сразу.
— Просто скажи правду, — слабо настаиваю я.
Он закрывает глаза и делает глубокий вдох. С этим вдохом комната наполняется мягким теплом, воздух сгущается. Когда он открывает глаза, он кажется выше. Больше. Его глаза почти полностью чёрные, белки видны лишь по краям. На мгновение мне кажется, что снова появились очертания крыльев, но я моргаю — и их нет.
Он молвит почти речитативом:
— Я, Каллиил — ангел-престол со второго Неба, служу Господу, Отцу нашему, и низошёл с Небес. Я — Хранитель Розленда и его жителей. Они мои люди, мои подопечные, те, кто был мне доверен. Я защищаю их. Я несу их страхи. Я поднимаю их молитвы. Я слышу их зов и отвечаю, если в моей власти это сделать. Я не выношу суд, ибо я не Бог. Бог судит грехи и ошибки человека, не я. Я не вмешиваюсь в планы Бога. Я не мщу за планы Бога. Я — продолжение Его и Его воли, ибо Он мой Отец, и Он божественен. — Он делает паузу, почти свирепо сверля меня взглядом, будто бросая вызов любому моему возражению, которое я осмелюсь попробовать произнести.
— О, — единственное, что я могу выдавить.
Собравшаяся в комнате энергия рассеивается так же быстро, как появилась, возвращается холод.
***
Кэл следует за мной, пока я иду по коридору к своей комнате. Он трогает всё подряд с прежним восторгом, словно никогда ранее не видел таких вещей и находит их удивительными. Время от времени он издаёт звуки удовлетворения, когда натыкается на предметы, которые: кажется, по какой-то причине его забавляют: термостат на стене, который он выкручивает до девяносто градусов, после чего хмурится на сплит-систему, дующую с потолка; выключатели света, которые он щёлкает то включив, то выключив, заставляя лампу над головой то вспыхивать, то затухать. Меня это почти ужасает, холодок пробегает по животу, когда я размышляю над тем, чтобы спросить его, есть ли у них там, откуда он родом, выключатели света и отопительные системы. «Потому что, — думаю я, наблюдая, как он изучает себя в зеркале, — очевидно, что он не отсюда. А если в восторг его приводит даже простой выключатель, то, вероятно, он не из какого-либо места, которое я мог бы назвать. Сомневаюсь, что остался шанс на то, что всё это мне снится». — Разве это не грех? — интересуюсь я, пока он смотрит на своё отражение в зеркале, явно довольный своим обликом. Он проводит руками по голове, трогая рыжеватую щетину на лице. — Что? — спрашивает он, оттягивая свои уши и улыбаясь себе в зеркале. — Тщеславие. Он демонстративно закатывает глаза, и это выглядит как-то неподобающе для существа его статуса. — Всё — грех, если задуматься, — произносит он, выглядя слегка удивлённым собственными словами. — Никто не совершенен. — Говорит тот, кто претендует на звание ангела. Он косится на меня. — Совершенство — это само по себе тоже порок, — говорит он. — И я не претендую. Я и есть ангел. — Он выглядит почти оскорблённым. — Нина верит мне. Почему ты не можешь поверить, как и она? — Нина… другая, — заикаюсь я. — Она отличается от всех нас. — Ты о её лишней хромосоме? — Да, — киваю я, внезапно придумывая план. — Почему бы и нет? Давай поговорим об этом. Почему твой Бог допустил, чтобы с ней это произошло? Почему он позволил, чтобы она родилась такой? Он выглядит озадаченным. — Какой такой? — Недееспособной. — Мне она показалась вполне способной. Я хмурюсь. — Ты понимаешь, о чём я. У неё умственная отсталость. Почему он допустил это? Почему Бог сделал с ней такое? — Разве она не счастлива? — задаёт он вопрос, опираясь о стену, куртка моего отца собирается складками, когда он скрещивает руки. — Дело не в её счастье, — огрызаюсь я на него. — Ответь на вопрос. — Я только что ответил — парирует он. — Я спросил, счастлива ли она, и ты уклончиво дал понять, что да. Если она счастлива, кто ты такой, чтобы говорить, что она не такая, какой Бог хотел её видеть? — Она просто не ведает лучшего! — А ты ведаешь? Ты вправду веришь, что знаешь лучше неё? Лучше Бога? Вот это грех — возомнить, будто тебе известна воля моего Отца. Кто знает, может, она именно такая, какой должна быть, даже если отличается от остальных. Ты как никто другой должен это понимать, Бенджи. Слёзы жгут глаза. Это слишком. Всё это слишком. — Не смей говорить со мной так, будто знаешь меня, ублюдок. — Он делает шаг ко мне, но я качаю головой и отступаю. — Я понятия не имею, кто ты, чёрт тебя побери, кроме как какой‑то жуткий сталкер. Я хочу лечь спать, чтобы завтра открыть глаза и увидеть, что всё это было всего лишь сном, потому что это — сон. Я проснусь, и всё ещё буду на заправке или буду лежать у реки, но ты исчезнешь, потому что ты всего лишь чёртов плод моего воображения. Такого не бывает. Это нереально. Тебя не существует. — И всё же я здесь. Потому что ты позвал меня, — говорит он твёрдо. Звучит как обвинение. — Не смей пытаться свалить вину на меня. Я тебя, блять, не знаю! Всплывает воспоминание: «Ох, кто-нибудь, пожалуйста, помогите мне. Я не могу выдержать это один. Больше не могу». — Ты лжёшь, — заявляет он, и в его глазах загорается огонёк понимания. — Это ты лжёшь. — Выметайся нахер из моего дома. — Но… — Выметайся нахер из моего дома! — кричу я. Не дожидаясь его реакции, я захожу в свою комнату и захлопываю дверь.***
Воспоминание. Моё самое раннее воспоминание — с тех пор, как мне было три года. Отец отвёл меня в парк, ласково именуемый «Синим Парком», из-за цвета всей игровой площадки. Он находился на берегу реки Ампква примерно в десяти милях вверх по течению от места, где тринадцать лет спустя он утонул. Я не помню наш путь туда. Я не помню, как мы вышли из машины или шли к парку. Не помню, что происходило после того, как мы его покинули. Я даже не уверен, что могу определить, какое моё следующее воспоминание было настоящим. Я могу быть уверен лишь в том, что на карусели отец посадил меня к себе на колени и отталкивался ногами от песка, заставляя нас медленно вращаться. В другой руке он держал бумажный стакан оранжевого и белого цвета с ванильным молочным коктейлем. Он поднёс трубочку ко мне, пока мы медленно крутились, и я сделал глубокий глоток. Холод хлынул мне в рот, и резкая боль пронзила голову, мозг свело от мороженого. Я вскрикнул. Отец прошептал мягкие слова, которые я не могу вспомнить, затем положил большую ладонь мне на макушку и растёр болезненные ощущения. Мы продолжали вращаться.
***
По какой-то причине именно это воспоминание приходит мне в голову, когда я лежу в постели, всё ещё полностью одетый, не в силах уснуть в течение шести часов после того, как захлопнул дверь своей комнаты. Ничего в том дне не пересекается с тем, что творится сейчас, но только на нём я могу удержать внимание, потому что он, по крайней мере, не кажется полным хаосом. Та вспышка боли, что я почувствовал тогда, никогда не покидала моего сознания, и даже сейчас я могу вспомнить, как она ощущалась — ослепительно и холодно. Она дала мне понять, что я жив, что я реален. Она привязала меня к отцу узами, которые могла бы прервать лишь смерть. И то не факт. Не знаю, почему я думал, что прикосновение к моему плечу, которого на самом деле не было, принадлежало отцу. Не знаю, почему я решил, что дыхание на затылке, которое не было настоящим, принадлежало ему. Не знаю, почему я надеялся на это, хотя понимал, что такое невозможно. Для человека, который так долго и так старательно отрицал то, во что тайно надеялся, разочарование, которое я сейчас чувствую, оказывается удивительно осязаемым. Какая-то часть меня, должно быть, всё же верила, что Здоровяк Эдди так или иначе остаётся в этих стенах. Я ловлю каждый звук, пытаясь услышать хоть что-то внутри дома, но вокруг стоит тишина. Я не знаю, ушёл ли Кэл или всё ещё где-то в доме. Пикап не заводился снова, так что по крайней мере он его не угнал. Я тут же чувствую вину за такие мысли, стараясь не слышать тихий голос внутри, который спрашивает, почему я вообще должен чувствовать за что-то вину. Но Малый Дом молчит, издавая лишь свои обычные поскрипывания и тихие стоны. «Кому известно, может, он всё ещё строит гримасы перед зеркалом», — думаю я, подавляя улыбку, которая невольно рвётся к уголкам губ. Почти пять утра. Я не спал с шести утра вчерашнего дня. В этот момент я должен бы дрыхнуть мёртвецким сном. Но нет. Я застрял в воспоминании, пытаясь поймать хоть намёк на присутствие мужчины, который утверждает, что он ангел-хранитель. В конце концов, я теряю терпение и иду к двери. Прикладываю к ней ухо и жду. Кроме едва заметных поскрипываний дома — ничего. Ни шагов, ни голосов. Нет ни звуков того, как Кэл корчит рожи перед зеркалом, ни щёлканья выключателей света. Мне уже мерещится, как он наталкивается на газовую плиту и начинает включать и выключать её, так что я открываю дверь, чтобы найти его до того, как он подпалит дом. Коридор пуст. — Эй, — зову я, мой голос слегка дрожит. Ничего. Я иду по коридору. Вторая комната пуста, как и ванная. Кухня не горит, но тоже пуста. Как и гостиная. Я зову громче, но ответа нет. Я игнорирую укол боли, вспыхнувший в груди, потому что он ничего не значит. Для меня он ничто. Это не та боль, что становится воспоминанием; но, если я зациклюсь на ней, она может превратиться в воспоминание, а значит — стать настоящей, лишь потому, что я её почувствовал. Его нет в доме. Его нет нигде. Он пропал, и теперь я могу вернуться в свою комнату, забраться в кровать, накрыться одеялом, улечься в темноте и дать своему измотанному разуму отдых. Я высплюсь впервые за долгое время и проснусь, уже забыв прошлую ночь. Днём я всё равно пойду на заправку, не обращая внимания на то, как мама или кто‑нибудь из Трио набросится на меня с угрозами, велит уйти и будет твердить, что у меня сегодня выходной. Я проигнорирую их беспокойство, отработаю остаток дня, затем вернусь в Малый Дом и начну жизнь заново. Я снова начну привычный круг — работа, одержимость отцом и неподтверждённые подозрения о его смерти — и так будет продолжаться, пока однажды я просто не смогу подняться с постели. Потом река поглотит меня, и я утону. Я утону, потому что так суждено. Вместо этого я открываю входную дверь и включаю свет на крыльце. Холодно, я дрожу. Двор кажется пустым, если не считать «Форда» и слабого мерцания огонька там, где стоит Большой Дом. Я открываю москитную дверь, выхожу на крыльцо, спускаюсь по ступеням. Пикап всё ещё не заперт, и когда я открываю дверь, на мгновение чувствую его запах — этот глубокий, земляной аромат, напоминающий прогулку по лесу после дождя. Перо лежит на сиденье там, где я его оставил, слегка согнутое и перекрученное после всего, через что оно прошло. Оно тёплое в моей руке. Блять. Он действительно ушёл. Я могу представить, как он бродит по округе, называет людям имена, и даты их рождения, и имена их родителей, а потом попадает в тюрьму и становится объектом издевательств. Чёрт, а если он пострадает? Если я однажды увижу его по новостям, когда полиция будет идентифицировать замёрзшего до смерти бездомного? Дюжина сценариев проносится в голове, каждый более драматичный и ужасный, чем предыдущий, и я ругаю себя за то, что так легко теряю самообладание. Я поворачиваюсь к дому, решив взять ключи и ездить по округе, пока не найду ублюдка, как он говорит: — Эта тачка просто конфетка, Бенджи. Думаешь, я смогу ездить на ней, даже если ты злишься на меня? Мне правда нравится этот пикап. Я поднимаю взгляд. Мне требуется некоторое время, чтобы его найти, но затем луна пробивается сквозь оставшиеся после весенней грозы облака, и я его замечаю. Кэл сидит на крыше Малого Дома в куртке моего отца, его большая внушительная фигура нависает над крыльцом, словно гигантский гаргулья. Он наблюдает за мной с выражением любопытства на лице. — Что ты там делаешь? — вздыхаю я. — Ты сказала мне выметаться из дома. Ты не говорил, что я не могу быть на нём. — Конечно, — бормочу я. — И зачем тебе быть на нём? Или в нём, если уж на то пошло? Он качает головой. — Не могу тебя оставить. — Почему? Что ты делаешь? Он смотрит на меня так, словно я глупый. — Я ангел-хранитель. Я храню — Кого? — Тебя. — Зачем? — Ты задаёшь уж слишком много вопросов для того, кто мне не верит. — Я никогда не говорил, что… — Я замолкаю. — Как ты забрался на крышу? — Залез. — Не придуривайся, Кэл. Как именно ты залез? — Или, может, я просто залетел. Я фыркнул, не в силах удержаться. — Брехня, — говорю ему. — У тебя же нет крыльев. Он ухмыляется. — Верно, хотя я всё ещё их чувствую. Они чешутся. Не знаю, как их вернуть, но разберусь. — Он указывает на старую деревянную лестницу, прислонённую к стене дома, скрытую в тенях. Я киваю, не уверенный, стоит ли забираться за ним. Так что вместо этого опираюсь на капот пикапа, ожидая, когда либо решу залезть к нему, либо он сам спустится вниз. Теперь, когда знаю, где он, я начинаю злиться на себя за то, что волновался за него. Почему, чёрт возьми, я должен заботиться, что он делает или где пропадает? Зачем мне беспокоиться о том, с кем он разговаривает, или если он в итоге свалится в какую-нибудь грёбаную канаву? Я качаю головой, пытаясь очистить разум, прежде чем он меня захлестнёт. — Итак, — произношу я. Он ждёт. «Скажи это!» — Ты ангел. — «Всё ещё звучит нелепо». Он кивает один раз. — И ты упал из космоса. Он фыркает. — Пусть будет так. — И рухнул в Розленде. — Я не рухнул, — рычит он, звуча обиженно. — Меня сюда притянули. Я отмахиваюсь. — Да, моя ошибка. Ты упал, потому что я тебя позвал, да? — Да. — Как? Как я тебя позвал? — Ты молился, — объясняет Кэл. — Твои молитвы становились всё громче и громче, и на реке ты почти расколол небо. У меня не было выбора, кроме как прийти. Мгновенное чувство вины. — Я принудил тебя прийти сюда без твоего желания? — уточняю я тихим голосом, хотя разум кричит, что вся эта беседа абсурдна. — Нет, — мгновенно выпаливает он, вскакивая, будто собирается прыгнуть ко мне с крыши. Я снова качаю головой и скрещиваю руки от холода. Он выглядит неуверенно, но снова присаживается, тени деревьев закрывают его почти полностью. — Ты никого не принуждал, Бенджи. Возможно, ты ускорил процесс, но я сам решил прийти. — Что значит «ускорил»? — Ты пошёл к реке, — отвечает он с нахмуренным лицом. — Я сказал тебе держаться от неё подальше, но ты всё равно пошёл. Резкая боль за глазами, как когда мозг сводит от мороженного. Холодно. — Но… это же был просто сон. Он качает головой. — В том месте ничего не было бы сном, Бенджи. Река может тебе навредить. «Я мог бы так легко утонуть», — думал я в тот момент. — Я пересёк реку, чтобы добраться до тебя, — вырывается у меня помимо воли, и я замечаю, как он вздрагивает от моих слов. — Знаю, — тихо говорит он. — И я знаю, что произошло, когда ты достиг её середины. Я слышал твои мысли. Они были последним, что я услышал, прежде чем всё покрылось мраком. Ты думал о том, чтобы утонуть. Это было испытание. И я никогда бы на него не согласился, если бы знал, что оно произойдёт. Я бы предпочёл наблюдать за тобой издалека всю оставшуюся жизнь, чем видеть, как ты пересекаешь реку. К моменту, когда он заканчивает, его рот кривится в оскале, плечи напрягаются, и хотя тон остаётся спокойным, я всё равно слышу в его словах гнев. У меня в голове возникает миллиард вопросов, и я не в силах определить, какие стоит задать первыми, какие наиболее важны. Слишком много мыслей, слишком много грандиозных идей, и они сливаются в хаос. — Каков Рай? — наконец спрашиваю я, не зная, почему этот вопрос возникает первым. Он смотрит на меня в замешательстве. — Не знаю, — отвечает он. — Я там никогда не был. — Что? Но… ты же ангел. — Да, но Рай для смертных, для людей. Я не человек. — О. — И что ещё тут скажешь? Извини? — Каков Бог? — Не встречал его, но говорят, он помешан на контроле. Я подозрительно прищуриваюсь. — Ты прикалываешься надо мной, да? Он хихикает. — В некотором смысле. Только высшие чины получают у него аудиенцию. А я далеко не в их числе. — Почему? Кэл кажется смущённым. — Я всё ещё в некотором роде в этом новичок, — бормочет он, отводя взгляд. — Новичок в чём? Он оживлённо машет руками, продолжая сидеть: — Ну знаешь… во всём этом. Я в замешательстве. — В падении с небес? В отсутствии крыльев? Он вздыхает и мгновение смотрит на меня так, будто моё непонимание причиняет ему боль. — Я новичок в роли ангела-хранителя, — бурчит он мне. — Ты что? Он хмурится. — Почему ты смеёшься надо мной? — Я не смеюсь, — заверяю я, хотя смеюсь. Думаю, мне просто не повезло, что мой ангел-хранитель оказался новичком. Стоп… — Что значит новичок? Ты же утверждал, что присутствовал здесь в момент начала строительства Малого Дома, а это было много лет назад. Сколько ты уж являешься ангелом-хранителем Розленда? — С момента его основания. Новых ангелов сначала назначают в маленькие города, прежде чем они смогут работать в больших. Я чувствую, как кровь отливает от моего лица. В ушах гудит. — Это, — слышу я свой голос, — было почти двести лет назад. Он смеётся, издавая низкий хриплый звук. — Я же сказал, что новичок. — Для тебя это новичок? — спрашиваю, снова начиная задыхаться. — Сколько тебе лет? Кэл вновь выглядит обеспокоенным, словно мой эмоциональный срыв отчётливо заметен на моём лице. — Мы не считаем годы, как вы, Бенджи. Но если нужно назвать цифру, это будет 186 лет, 247 дней, девятнадцать часов, шесть минут и пятьдесят пять секунд. Пятьдесят шесть секунд. Пятьдесят семь… — Понятно, — перебиваю я. — Значит, именно столько времени назад ты родился? Он пододвигается ближе к краю крыши, вглядываясь в меня сверху вниз. — Мы не рождаемся, как вы. У меня нет родителей. Он нуждался во мне, и я просто возник. — Что? Кто? — Бог. Кто же ещё? Голова идёт кругом. — То есть Бог лишь представляет ангела, и тот мгновенно возникает? — Почти уверен, что ты всё слишком упрощаешь, но типа того. — И потом тебя назначают в город, чтобы присматривать за ним? — Да. — На какой срок? Каллиил отводит глаза к начинающему светлеть горизонту. — На столько, на сколько понадобится, — мягко произносит он. — Для чего? Это своего рода испытание? Его плечи сникают. — Да. Все мы подвергаемся испытаниям. Каждый из нас. — Голос его становится чуть более грозным. — И когда время твоего испытания? — Не припоминаю, чтобы ты когда-нибудь задавал столько вопросов. Всё, что ты сейчас делаешь — это вопросы, вопросы и ещё раз вопросы. — Не каждый день встречаешь ангела, — честно отвечаю я. Улыбка возвращается на его лицо, хотя и не такая широкая, как раньше. Мне почти страшно спрашивать. — Что? — Ты веришь мне, — говорит Каллиил. — Я бы это так не называл, — уверяю я. — Что насчёт… — Тсс, Бенджи. Начинается. Поднимайся сюда и посмотри. «…моего отца? Что насчёт моего отца, Каллиил? Если ты должен быть ангелом-хранителем, если ты должен наблюдать и защищать жителей Розленда, что насчёт моего отца?» На мгновение я почти отказываюсь. Слишком многое навалилось на меня, и мне нужно время, чтобы переварить это – без него. Мне нужно понять, что, чёрт возьми, я буду делать. В глубине сердца, которое бьётся с мучительной силой, я понимаю, что верю ему. Мой рациональный мозг говорит: «Нет». Он твердит: «Нет, как это возможно? Как такое может быть взаправду?» Но сердце выигрывает войну, и я начинаю верить. И всё же мне нужно подумать. Мне нужно сосредоточиться. Я уже у лестницы, прежде чем понимаю, что иду. Я успеваю забраться только на две нижние ступени, как он уже появляется у кромки крыши и смотрит на меня сверху. Он ждёт, пока я поднимусь ещё на пару ступеней, затем протягивает руку, наблюдая за мной. Он должен заметить колебание в моих глазах. Должно быть, он видит этот разлад в моей душе, то, как внутри идёт война. Поэтому он ждёт, рука протянута, но неподвижна. Я сомневаюсь, но ненадолго. Тянусь и беру его руку, и одним плавным движением меня поднимают наверх. Он отпускает меня, как только мои ноги оказываются на крыше. Он отворачивается от меня и снова усаживается, повернувшись на восток. Я медленно следую за ним, не понимая, чего он от меня хочет. Я не знаю, опасен ли он. Не знаю, какова его цель, зачем он здесь. Кажется, я ничего не знаю. Но всё исчезает, когда золотой всполох появляется над Каскадами, солнце встаёт над новым днём. Я уже давно не имел возможности наблюдать за рассветом. Я вздыхаю и сажусь рядом с Кэлом, не касаясь его, но достаточно близко, чтобы ощущать его присутствие. Он словно в религиозном экстазе, когда солнечный свет касается его кожи. Он закрывает глаза и глубоко вдыхает, и я хочу знать, о чём он думает прямо сейчас, в этот момент, в эту самую секунду. Я дрожу, потому что ещё холодно. Он слышит меня и снова открывает глаза, прежде чем снимает куртку Здоровяка Эдди и накидывает её мне на плечи, несмотря на мои протесты. Одеяние, которое он носит, всё ещё оставляет часть груди открытой, и его правый сосок твердеет от холода. Солнечный свет падает на тёмно-рыжие кудри на его груди, и они словно горят. Я должен спросить. Должен. — Кэл? — тихо зову я. Он улыбается. — Да, Бенджи. — Разве ты не мог… защитить моего отца? Он склоняет голову, солнце играет в его волосах. Я ощущаю, как он дрожит рядом со мной, и, когда перевожу на него взгляд, одна слеза скатывается с его глаза и ловит солнечный свет, сверкая в нём так, что почти ослепляет меня. Она падает вечность, и в моей голове вспыхивает резкая боль, как холодный взрыв, но затем, как и всё, момент проходит. Я хочу забрать свои слова обратно, но не знаю как. Давно никому не было дела до моих слов. Я забыл, как их правильно использовать. — Даже я не в силах остановить смерть, — изрекает ангел Каллиил с хрипом. — Независимо от того, как сильно я этого хочу. Солнце продолжает подниматься над новым днём, таким отличным от всех предыдущих.
